Когда сосед нагло влезает в твою жизнь

      Шок явно читался на лице Кэма, возможно, он, конечно, просто играл, в таком случае игра была восхитительна. Единственным человеком, не потерявшим лицо, была миссис Санчес, теперь она не скрывала свое истинное отношение ко мне. Она молча встала, повесила на плечо свою лакированную сумочку и сделала два шага в сторону, словно ничего и не случилось. Полуобернулась, она окликнула парня: — Кэм, идём!       Парень смотрел на меня во все глаза, видимо, по моему лицу он видел мое состояние и потому, наверное, и молчал. Где-то глубоко внутри я хотел, чтобы он сказал хоть что-то, оттолкнул эту женщину и объяснил мне всё. Я, конечно бы, ударил Кэма, но позволил бы выговориться, точно бы позволил.       Хейз опустил глаза и… пошел за миссис Санчес. Внутри у меня будто всё оборвалось и даже хрупкие объятия Себастьяна мне не помогли.       Дальнейшие действия я выполнял механически, как робот с заданной и прописанной программой. Не было мыслей, сомнений, глубоких переживаний, просто пустота. Бездонная. Боли от предательства не было, не было и обиды, у меня просто не было на них сил и времени. Мои вечера были заняты работой, которую я иногда выполнял даже не выпуская сына из рук. Правда, идеи мои стали тусклыми, шаблонными и безнадёжными. Уговоры также были неубедительными и не достаточно настойчивыми, из категории: «Нет? Ну и не надо!». Тайлер не просил меня отдохнуть, но стал заметно меньше мне поручать, я не мог его в этом винить. Приходить в гости он пытался и не раз, умасливая меня коньяком, пивом и даже игрушками для Себастьяна, но я всё же понемногу становился затворником.       Пожалуй, только прогулки с сыном были неизменными и ежедневными, но Тай предпочитал не трогать меня в эти минуты спокойствия.       Кэмерон на связь не выходил, хотя мне пришлось сменить номер, так как телефон, а вместе с ним и сим-карту я благополучно утопил. Показывая Себе уточек в пруду, я не учел, что перегибание через перила чревато выпадением предметов из незастегнутых карманов. Новый номер был у Тайлера, но к нему Кэм не подошел.       Спустя месяц в квартиру 175 въехала новая молодая семья с маленьким ребенком, я частенько встречал их на прогулках. По всем параметрам мы могли бы подружиться и даже нашли бы общие интересы, только мне было не очень приятно видеть их счастливые лица, памятуя о своей утрате, как жены, так и… Хейза. Как бы я не хотел признавать, но я помимо воли искал его в толпе взглядом, надеялся, что он подойдет грустный и «побитый», попросит прощения. Он был мне симпатичен, он веселил меня и он, чёрт бы его побрал, отлично целовался. Не получалось у меня выбросить этот эпизод моей слабости из головы.       Восьмой месяц Себы мы справляли вдвоем, у Тая были небольшие проблемы на работе и он не смог вырваться. Кажется, малыш даже не заметил отсутствия бабушки и дедушки, хотя и поглядывал на дверь, но, мне кажется, он ждал очередную большущую игрушку от любимого дяди.       На следующий день мне по почте пришли письма. Я плохо разбираюсь в подобном, но пёстрые заголовки бросались в глаза, повышая давление и заставляя мои руки трястись. «Лишение родительских прав», «слушание по делу…», «нарушение прав несовершеннолетних детей» и так далее. Ко мне даже обещали заглянуть социальные службы, чтобы проверить, насколько моя квартира соответствует условиям для проживания здесь маленького ребёнка.       Мне не у кого было просить помощи, а денег на хорошего адвоката у меня вряд ли бы получилось наскрести. Правда, и отдавать сына в мои планы не входило, и я собирался бороться за него всеми правдами и неправдами. Мне придется сделать все, что я могу, чтобы он навсегда был моим!       На одной из прогулок я купил книгу, чтобы разобраться во всех нюансах и тонкостях данного дела. Везде было сказано, что у меня больше шансов выиграть, но ведь у моих соперников были деньги, авторитет и Кэм, участник и свидетель, который может опорочить меня, не начав даже лгать. — Привет, – раздался приветливый голос. У меня от него по позвоночнику вверх поползли мурашки, от легкого налета стыдливости и неуверенности в себе. Так всегда я чувствовал себя рядом с ним, словно вернулся на несколько лет назад. Я не поднимал головы, а он уже садился рядом на скамейку, одёрнув белые брюки и уложив на колени аккуратную черную папочку. От него всегда пахло дорогим парфюмом и немного сигаретами, хотя он курил крайне редко. – Ничего не скажешь?       У меня даже дыхание перехватило, а живот скрутило от волнения. Я не видел, вернее, не разговаривал с ним несколько месяцев или даже лет. Наверное, я скучал по нему, но сейчас мне больше было обидно, и скука исключалась на неопределенный срок. Я поднял голову, всматриваясь в его лицо, которое было так близко. А он изменился, стал ещё более взрослым. Из хлипкого подростка получился атлетически сложенный мужчина с такими же карими как у меня глазами и тёмными волосами. Он улыбался так открыто, что уголки моего рта непроизвольно дрогнули в слабой попытке ответить. — Молчишь? – он заметил книгу, приподнял её, чтобы прочитать надпись на обложке, и его глаза моментально расширились от удивления. – Неужели ты решил… — Нет! – резко прервал я его излияния. Не к чему возвращаться к пройденному этапу и разговору.       Себастьян завозился в коляске, я стал покачивать её и малыш успокоился. Мужчина лишь хмыкнул, отметив мой жест, и снова посмотрел на меня. По его глазам никак нельзя было прочитать, о чём он думает. — Всё еще злишься… на нас? — Нас?! — Ты же знаешь, я не делал выбор… — Но остался с ними!       Мужчина слабо кивнул и одновременно поджал губы, как бы признавая мою правоту. — Они скучают, – немого подумал, – я скучаю. — Я посылаю письма, – отозвался я, теперь уже избегая его взгляда. — Они их и не читают. — Знаю. — Тогда зачем? — Чтобы не скучали, – ядовитый сарказм в моём голосе обескуражил даже меня. Ведь я всё знал, знал, что они не читают, не вспоминают, знать не желают и все равно писал, исправно выводя до боли знакомый адрес. — Я не говорил, что они простили тебя, не говорил, что приняли твой выбор. Но ты нужен нам, нам всем. — Если бы вы хотели, могли бы позвонить, – чуть обиженно отозвался я, снова поворачиваясь в его сторону. — Могли, – согласился он, – только вот ты их знаешь, они гордые. Как и ты.       Наши глаза встретились, и я испытал теплоту, как тогда в детстве, когда мы еще были вместе. Но тут же я прервал контакт, отводя глаза. Я всё ещё злился на всех них, злился до сих пор.       Мы замолчали. — Это Себастьян? Сколько ему? – он решил сменить тему, делая слабую попытку заглянуть в коляску. Рефлекторно я отодвинул коляску, у меня теперь это было на уровне инстинкта. Он сделал вид, что не заметил. — Восемь месяцев. — Совсем большой. Он… так… – он не мог подобрать слова. Я решился не мучить его и закончить предложение, которое он с таким трудом пытался выдавить из себя. — …похож на нее. — Да. Ты, правда, любил её?       Я впервые задумался, её образ стал понемногу тускнеть в моей памяти. Думал я о ней чуточку меньше, но тоска иногда всё же грызла мою грудную клетку, особенно по ночам. — Любил. Люблю.       Снова молчание. Раньше такого между нами не было, как же всё изменилось! — У него скоро день рождения. — Я помню. — Придёшь? – мне показалось или в голосе прозвучала надежда? — Меня приглашали? – притворно удивился я, как бы говоря, что давно не проверял почту, вдруг приглашение еще лежит где-то на дне. – Тебе не нужно приглашение. Он бы хотел увидеть тебя и… Себастьяна. Я уверен. — А… — Мама тоже. Хотела бы, только никогда не скажет этого вслух. — Я подумаю, – хотя мне совсем не хотелось возвращаться в среду, которая была мне уготована по праву рождения. — Спасибо.       Он поднялся, поправил свой костюм, ловко перехватил папку и направился к дороге. Он обернулся и, помахав мне рукой, крикнул: — Рад был увидеться, брат!       Себастьян проснулся, а я смотрел на него, улыбаясь, как идиот. Впервые за долгое время я почувствовал поддержку, которая была так необходима мне сейчас.