I hear the sea calling.

****** - Как, ты говоришь, называется это место? – От Ифаня вечно пахнет крепкими сигаретами, сильно и навязчиво. Чанёль берет у него из рук тонкую белую трубочку и затягивается, слегка морщась, потому что ему совершенно не нравится запах. Просто после секса очень хочется курить и говорить, и Чанёль выпускает струйку дыма в потолок, наблюдая за тем, как тот растворяется в воздухе: - Хоть убей, не выговорю. Какое-то идиотское японское слово, что-то вроде «Хитачи» или «Сузуки». Но бабушка говорила, что на корейский это переводится как «морской приют». - Охуеть можно, - иногда ему кажется, что ругаться матом на корейском у Ифаня получается намного лучше, чем просто говорить. Ву откидывается на подушку и поворачивается лицом к Паку, насмешливо прищуриваясь. – Так значит твоя бабушка – японка? Не знал, что ты гайдзин. - Ифань, твои родители – китайские хирурги, приехавшие в Корею восемнадцать лет назад. - Волосы Ву выкрашены в светлый цвет, но у корней кое-где пробивается чернота. Лицо красивое, но холодное, но что-то есть в нем очень притягательное. Наверное, пристальный взгляд, под которым буквально столбенеешь и смотришь в ответ как завороженный, как кролик на удава. – И ты мне что-то говоришь про гайдзина? - Боже, храни Корею! – салютует ему Ифань, шаря ладонью по тумбочке и доставая из помятой пачки еще одну сигарету. У Чанёля иммунитет на его очарование, наверно, из-за того, что он видел его голым. А иногда даже трахал в задницу. - Моя бабушка – кореянка, просто живет в этом городке. - Чанёль протягивает Ифаню зажигалку и наблюдает, как он прикуривает, сжимая сигарету сильными пальцами и довольно жмурясь. – Приехала туда просто отдохнуть и осталась навсегда. Дед погиб еще во время Второй Мировой, а мать как раз вышла замуж, вот она и решила съездить куда-нибудь и подлечиться. У нее всегда были слабые легкие, а там, как говорят, совершенно особенный воздух, лечебный. По слухам, там даже самые безнадежные больные встают на ноги. - Так зачем родители посылают тебя туда? – вздыхает Ифань. – Ты же здоров как бык, не считая, конечно, тех славных дней, когда ты нахуяриваешься в дрова и заблевываешь все, что попадается под твой хорошенький ротик? Или они нашли твою заначку кокса и травки? Признайся, Цанле, где ты теперь хранишь «вкусняшки»? Случайно не в ящике с носками, что подарила тебе любимая бабушка? Шутка циничная и на грани, но Чанёлю нравится. Он смеется, стряхивая пепел в стоящий на тумбочке пластиковый стаканчик с остатками водки и отвечает: - За все. Чанёлю двадцать четыре года, он учится на шестом курсе медицинского факультета Сеульского университета, ему остался один, последний учебный год, и он совершенно не знает, чего хочет от жизни. У него есть красивая машина, много приятелей, с которыми так весело тусоваться ночи напролет, несколько приводов в полицию, сессия, с трудом сданная на тройки, а также лучший друг Ифань, с которым он иногда трахается по дружбе, просто потому, что так проще и не нужно заводить лишних отношений и ненужных знакомств. Ву красивый, не обременен никакими моральными терзаниями, а еще он искренне считает, что нет ничего плохого в том, чтобы заниматься сексом с Чанёлем, даже несмотря на то, что он парень и знает его с детского сада. У Чанёля родители хирурги, и он знает, что тоже станет врачом. Это незыблемо, это как некая константа, заранее определенная в его будущем. Но все остальное кажется призрачным и непонятным, как заполненная туманом лесная чаща, куда даже не хочется заглядывать, потому что боишься, ведь в чаще водятся дикие звери и всякие опасности вроде призраков и духов. За него уже все решено, и ему это совсем не нравится. Но самому решать еще страшнее и сложнее, поэтому он предпочитает просто плыть по течению, как дрейфующая на морских волнах деревянная рыбацкая лодка. Океан жизни огромный и пугающий, Чанёль крохотный и трусливый, поэтому он живет как живется, совершенно не думая о последствиях. - Тебя засунут в богадельню, - вздыхает Ифань. – Знаю я эти маленькие приморские городки. Сотня жителей от силы, все друг друга знают, одна главная площадь, где стоит памятник какому-нибудь известному местному человеку. Один большой магазин, херова туча километров до ближайшего крупного населенного пункта и размеренный, неторопливый ритм жизни. Да ты там сдохнешь. - Туда все едут лечиться, а ты считаешь, что я там сдохну, - вопреки тому, что Пак говорит это с усмешкой, на душе становится паршиво. – Спасибо, дружище. - Ты просто не такой, - у Ифаня темные, серьезные глаза, и Пак невольно ежится под его пристальным взглядом. – Они все живут обдуманно и неторопливо, а ты вечно несешься сломя голову, не оборачиваясь. В моей стране таких, как ты, Цанле, называют «человек-ветер». - Это потому, что я сильный и неуправляемый? – от сигарет становится тошно, и Чанёль берет с тумбочки початую бутылку минеральной воды. - Это потому, что тебя нечем удержать, - качает головой Ифань. Пак ненавидит его в такие минуты, когда в нем будто просыпается мудрость сотен китайских предков, и Ву начинает говорить так, словно он не великовозрастный раздолбай, а почтенный старец, убеленный сединами. – Ни силой, ни оружием, ни угрозами. Только если ты сам захочешь замереть и утихнуть, превратившись в мимолетное дуновение. Или море. - Море? – Чанёль переворачивается на бок и толкает Ифаня кулаком в голое плечо. – Или это тоже одна из ваших дурацких примет? - Море делает ветер сильнее, - кажется, Ву его не слушает. Он смотрит куда-то сквозь Пака, и в его темных глазах бушуют холодные морские волны. – Но только на море ветер может утихнуть и снова стать водой. Спокойной и непоколебимой. - Что за бред ты говоришь? – Почему-то Паку становится не по себе. Будто после слов Ву привычная реальность на какое-то мгновение замирает и начинает двигаться вновь, но в совершенно ином, не похожем на привычное русло. Чанёль сглатывает и добавляет, отворачиваясь от Ву и вновь пытаясь нашарить воду на тумбочке: - Ты, кажется, совсем не учил географию в школе. Или биологию, не знаю, на каких уроках проходят процесс круговорота воды в природе. - Какая разница? – хмыкает Ифань. Его глаза вновь становится спокойными, и Пак отпивает большой глоток воды, ощущая, как та холодит пересохшее горло. Почему-то вода кажется соленой и пахнет водорослями, и Чанёль думает, что он начисто лишился остатков разума на нервной почве. – Главное то, что обратно ты уже собой не вернешься. Это место изменит тебя, Чанёль-а, и ты начнешь смотреть на мир совершенно другими глазами. Вчерашний день выдался муторным и каким-то стремительным, будто кто-то нажал на кнопку перемотки и ускорил течение событий в несколько раз. Раз! – отец и мать сажают его перед собой и показывают ему найденный пакет с кокаином. Два! – мать плачет, а отец смотрит на него так, что Пак невольно хочет провалиться сквозь землю, настолько ему стыдно. Три! – отец говорит о том, что большой город испортил его. Что Чанёль превращается в самый настоящий отброс общества и губит свою жизнь, сам того не замечая. Четыре! – мама достает большую папку, в которой лежит билет на самолет в Японию, загранпаспорт и кипа каких-то документов. Пять! – Пак вскакивает с места и кричит, что не собирается ехать непонятно куда, на что мама вновь начинает плакать, а отец говорит: «Надо повзрослеть, Чанёль». Таким тоном, что желание спорить сразу пропадает, и Пак оседает в кресло, чувствуя себя обманутым и виноватым. Шесть! – звонит телефон. Чанёль берет трубку и узнает бабушкин голос, теплый и ласковый. Она говорит с ним так, будто не произошло ничего страшного, что она очень ждет его в гости и специально к его приезду испечет тайяки. Паку хочется разрыдаться, и он косится на темный пакет с кокаином, чувствуя себя самым последним ничтожеством. И отвечает, что обязательно приедет. Обратный путь отрезан раз и навсегда. - Я не хочу об этом думать, - ему вдруг становится холодно, и он тянется к Ифаню, слегка касаясь губами его ключиц. – Не сейчас. Давай просто трахнемся, а то у меня голова идет кругом. - Вот бы у всех девушек было такое к этому отношение, - хмыкает Ву, обхватывая его руками и наклоняясь практически вплотную. – Жизнь была бы намного проще. Вот скажи, зачем все эти чувства, дурацкие ухаживания, когда сама суть союза мужчины и женщины – размножение. Мы рождены, чтобы трахаться, а не петь друг другу сопливые серенады… Иногда, когда они занимаются сексом, Ву позволяет ему быть сверху, и, втрахивая его в матрас, Пак думает, что в нем нет совсем ничего милого и возбуждающего. Никакой пассивности, большой рост, сильное, гибкое тело и хриплый низкий голос. И даже сейчас, когда Чанёль показывает ему свои слабости, он не способен на сочувствие и понимание, но почему-то Паку так проще. Он боится привязанностей и искреннего проявления чувств, хотя в глубине души по-своему любит Ву. Вряд ли он когда-нибудь ему об этом скажет, впрочем, тому этого и не нужно. Тело Ифаня горячее, а губы ледяные, и Чанёля бросает в дрожь от контраста. Он глухо стонет, когда рука Ву обхватывает его член, начиная неспешно его надрачивать, и сквозь нарастающее возбуждение думает, что будет по нему скучать. По циничному холодному равнодушному Ифаню, славному приятелю, с которым можно не заморачиваться. От Ифаня пахнет сигаретами, и Чанёль задерживает дыхание, подаваясь бедрами ему навстречу и неловко касаясь губами изгиба шеи. И сквозь гул в ушах внезапно слышит звук волн. Бушующих вод, бьющихся о покрытый белым песком берег, морского прибоя, поющего свою странную и заунывную старую песню. ****** Чанёль не помнит, когда последний раз он ездил куда-то на поезде. Почему-то японская электричка ассоциируется у него с детством, с теми редкими визитами к бабушке, когда он сидел, прислонившись лбом к стеклу, и, затаив дыхание, смотрел на мелькающие за окном пейзажи. Городок находится недалеко от Токио, но место укромное, крошечный залив на возвышенности, до которого можно добраться на автобусе по извилистой горной дороге. Пак смотрит на экран телефона и чертыхается: сеть перестает ловить, и он тщетно пытается послать сообщение Ифаню. Но знакомый крошечный значок не появляется, и Пак кладет телефон обратно в карман куртки, кляня нерадивых корейских и японских операторов, которые, несмотря на техническую революцию и научный прогресс, так и не смогли наладить хорошую связь в отдаленных регионах. Высотные дома за окном сменяются маленькими домиками с аккуратными деревянными заборами, и Пак снова ощущает себя маленьким мальчиком, который с нетерпением ждет визита к своей доброй седовласой бабушке. Он ощущает во рту привкус тайяки и бабушкиного пирога и поворачивается лицом к окну, прислушиваясь к мерному гулу поезда. Тонкие сосны, зеленые горы, чьи макушки кое-где покрыты снежными шапками, виднеющееся сквозь холмы бирюзовое море – все кажется каким-то нереальным, но при этом смутно знакомым. Чанёль будто смотрит на снимки, сделанные папой на старый пленочный фотоаппарат, полуразмытые, мутноватые, но очень красивые, и понимает, что все эти места полны давно забытых прекрасных воспоминаний. Они обрывочны, похожи на изрезанные кадры старой кинопленки, и Пак закрывает глаза, слегка ошалев от обилия образов, ярких красок и щемящего чувства тоски, возникшего в душе от осознания, что это время потеряно навсегда. Похоронено за чередой бессмысленных дней, полных алкоголя, сигарет, беспорядочного секса, люминесцентных огней и уродливых серых небоскребов большого города. - Это место изменит тебя, - звучит в голове расслабленный голос Ифаня. Он сливается с гулом несущегося поезда, и Чанёль трясет головой, силясь справиться с накатившим наваждением. Что за глупости лезут ему в голову, черт возьми! Для полноты картины не хватает лишь записаться в кружок любителей природы и поехать спасать погибающих китов. Море за окном становится все ближе, Чанёль невольно прислоняется носом к стеклу, и от его дыхания оно запотевает. Пак рисует на нем пальцем какой-то дурацкий узор и улыбается: точь-в-точь как когда-то в детстве. Поезд останавливается, и механический голос объявляет станцию Уминомото. Пак подхватывает большую дорожную сумку и пропускает вперед пожилого японца в домотканой рубашке и старых джинсах. Тот смотрит на окно, где красуются каракули Чанёля, и неожиданно широко улыбается, обнажая желтые, но крепкие зубы, как у собаки. Потом разражается громкой тирадой на японском, на что Пак теряется и, собравшись с мыслями, говорит на ломаном языке: - Я… это… Не понимаю… Я… иностранец… Старик вновь показывает пальцем на стекло и медленно говорит: - Уми! Ватаси мо уми га дайски!* Он снова широко улыбается и хлопает по плечу. Чанёль провожает взглядом его худощавую крепкую фигуру и вновь поворачивается к окну. И ему становится немного не по себе, потому что следы его пальцев на запотевшем стекле складываются в слегка кривоватые, но четкие символы. Кандзи, японская азбука, какая-то надпись, которую Пак не в состоянии перевести, но почему-то бессознательно пишет на окне электрички, хотя последний раз он пробовал писать кандзи лет в десять, а может, и раньше. В самый последний визит к бабушке, когда она подарила ему рисовую бумагу и специальные палочки и попросила своего соседа поучить Чанёля каллиграфии. Кажется, у него так ничего и не вышло, хотя сенсей старался изо всех сил, дабы просветить несообразительного ученика. Почему-то фраза кажется смутно знакомой. Пак берет телефон и, поколебавшись, фотографирует ее на камеру, быстро, воровато, смущаясь от собственных ребячливых действий и боясь, что она вот-вот исчезнет как очередная галлюцинация. Механический голос что-то быстро говорит на японском, потом повторяет на английском, что все пассажиры должны покинуть поезд, потому что электричка сейчас тронется с места. Пак поспешно кладет телефон в карман и, едва не споткнувшись об порог, выбегает прочь из вагона, взвалив на плечо сумку и неловко кланяясь симпатичной миниатюрной проводнице. Бабушка сказала, что на станции его будет ждать ее знакомый по имени Акира, который служит в местной больнице врачом. - Акира-сан лично вызвался тебя встретить, когда узнал, что ты почти дипломированный врач, - довольно пояснила она, и Пак уловил в ее голосе нотки нескрываемой гордости. – Уверена, вам будет, о чем поговорить. Чанёль ненавидит обсуждать с кем-то профессиональные вопросы, не любит свою будущую профессию и хочет хотя бы на время забыть, что скоро ему предстоит последний учебный год, а потом – все, пугающая неизвестность, добро пожаловать в большой и взрослый мир. Но разочаровывать бабушку не хочется, поэтому он бормочет что-то утвердительное и переводит разговор на другую тему. На станции практически никого нет, и Пак сразу замечает невысокого худощавого японца в простой белой футболке и темных брюках. Он подходит к нему, старательно пытаясь вспомнить хоть что-то из японского, и неловко начинает: - Конитива, ватаси ва… - Вы, наверно, Чанёль-сан, внук госпожи Пак? – пусть с сильным акцентом, но на корейском спрашивает мужчина. Он улыбается Паку и приветливо говорит: - Пойдемте, машина припаркована чуть поодаль. Конечно, можно добраться и на автобусе, но там такая тряска – аж до тошноты! Сколько раз я говорил Юсукэ, чтобы он… От него пахнет лекарствами и морем. Пак машинально вслушивается в его неторопливую болтовню и, не выдержав, спрашивает: - Простите, но откуда… - Знаю корейский? – заканчивает за него Акира-сан. Он останавливается у небольшого белого минивэна и щелкает ключом сигнализации. – Я же врач. У нас много пациентов, которые приезжают издалека, в том числе и из Кореи, как твоя бабушка. – Чанёль садится на пассажирское сидение и глубоко вдыхает: в салоне пахнет чем-то странным, но очень приятным. – Некоторые даже твои ровесники. Почему-то от последнего замечания неприятно екает в груди. Пак вздрагивает и, похлопав себя по карманам, достает телефон. - Я плохо помню кандзи, - бормочет он себе под нос. – А вот тут в поезде кто-то написал, я увидел и сфотографировал. Не знаете, как переводится? Акира берет телефон из рук и, близоруко сощурившись смотрит на экран. Пак скользит взглядом по его рукам и замечает на запястье замысловатый браслет из ракушек. Японец задумчиво морщится и бормочет себе под нос: - Как же непонятно написано, как курица лапой… У…У… Тут написано: «Ватаси ва уми га дайски». В голове Пака будто что-то щелкает, и он вспоминает странного незнакомца из поезда, который повторял что-то похожее, широко улыбаясь. Он сглатывает и медленно спрашивает, забирая телефон обратно из рук Акира-сана: - А как переводится эта фраза? Та, что вы только что сказали? Акира вставляет и поворачивает ключ зажигания. Фенечка на запястье слегка ударяется об руль и издает тихое бряцание, а мужчина внезапно улыбается. - «Я люблю море». Красивые слова, не так ли? Все в наших краях любят море, потому что в заливе Уминомото оно будто живое. Хотя о чем я говорю, оно и есть живое, живительное море, дающее нам силу и здоровье… Его голос звучит мерно и убаюкивающе, будто стрекот цикад. Пак крепко держит в вспотевших ладонях телефон и смотрит перед собой, на извилистую дорогу, на зеленые холмы и крутые горы, за которыми скрывается оно, то самое море. Чанёль медленно, но верно вспоминает его. И почему-то начинает немного бояться. ****** Название «Уминомото» звучит слишком длинно и странно для иностранца, поэтому Пак сокращает его до «Уми». Он понятия не имеет, можно ли так делать по правилам языка, но так ему нравится намного больше. Когда Акира высаживает его у небольшого домика в традиционном японском стиле, Пак оглядывается и замирает, потому что все кажется слишком знакомым. Каждый уголок обретает какую-то значимость постепенно, как будто кто-то зажигает в темной голове лампы одну за другой, и Чанёль понимает, что все это помнит. Помнит окрестные улочки из разноцветных домов, помнит главную площадь, на которой, как и говорил Ифань, стоит памятник. Только не какому-то знаменитому человеку, а моряку. Как говорит предание, когда-то давно он вел свой корабль через море в сильный шторм и затонул. Но перед тем, как пойти на дно, моряк обратился к богам и взмолился, чтобы они не позволили ему умереть так бесславно. Он был хорошим и добродетельным человеком, и потому боги сделали его каме – духом этого самого места. - Как говорят, именно благодаря его духу в этих местах такой целебный воздух, - говорит Чанёлю бабушка, провожая его в дом. Пак смотрит на ее спокойное, испещренное морщинами, но удивительно свежее и живое лицо, и думает, что время в этом городе будто остановилось. Бабушка выглядит вживую так же, как и десять лет назад, улочки выглядят абсолютно теми же, не считая того, что из окон периодически доносятся громкие звуки современных поп-хитов. Не изменился и памятник духу моря, большая скульптура из бронзы, изображающая статного мужчину в юката, смотрящего куда-то за горизонт. И, конечно, само море: изумрудно-зеленое, беспокойное, с белыми барашками волн и неровным холмистым берегом, покрытым многочисленными ракушками и принесенными течением обломками дерева. Дома у бабушки пахнет свежей выпечкой, лавандовым маслом и чем-то таким, чем пахнет здесь везде. Наверно, это и есть тот самый загадочный «целебный компонент», который заставляет хворых вставать с постелей и начинать жить заново. На стенах то тут, то там висят многочисленные фотографии, и в них Пак узнает их общие семейные фото, которые мама посылала бабушке сначала вместе с посылками, потом – по электронной почте. Маленький Чанёль и его старшая сестра Юра играют на пляже, вот фото с его выпускной церемонии, общее фото в ханбоках, при взгляде на которое Пак ощущает внезапный укол в груди: на эту съемку он пришел после студенческой вечеринки в стельку пьяный и довел маму до слез, наблевав прямо на чехол от фотоаппарата растерянного мастера. Он не знает, в курсе ли бабушка всех его прегрешений, но почему-то думает, что та наверняка давным-давно обо всем догадалась. И потому смотрит на него ласково, внимательно и ничуть не осуждая, словно знает о внуке что-то такое, о чем Пак не имеет ни малейшего понятия. И от этого делается еще хуже, так что Чанёль отворачивается и переводит взгляд на другие снимки, сделанные уже самой бабушкой здесь, в Уминомото. Вот она стоит с какими-то пожилыми дамами и весело улыбается на камеру. На всех надеты яркие юката, и Пак догадывается, что снимок наверняка был сделан во время какого-нибудь фестиваля, которые так любят устраивать японцы. Вот она стоит с Акира-сан у небольшого столика, накрытого разнообразными закусками. Вид у обоих слегка захмелевший, и почему-то Чанёль не может сдержать легкого смешка, когда представляет себе обоих в подпитии, разговаривающими по душам и громко горланящими популярные песни начала шестидесятых. Следующий снимок сделан на берегу моря и, видимо, совсем не так давно. Бабушка стоит в окружении группки каких-то людей и задумчиво смотрит в объектив, слегка наклонив голову. Взгляд Пака цепляется за двоих, стоящих слева от нее, которые явно отличаются от общей массы. По виду они кажутся ровесниками Чанёля. Один, правда, наверное, чуть моложе, потому что привлекательное лицо с большими карими глазами выглядит совсем юным и мальчишеским, как будто его обладатель только-только закончил старшую школу. Он не похож на японца, и Чанёль думает, что, скорее всего, он либо его земляк, либо китаец. Очень худой, бледный, с удивительно красивыми чертами лица, он похож на фарфоровую куклу, и Пак невольно проводит кончиком пальца по фотографии, будто стараясь проверить, не обратится ли парень с кадра в белоснежное крошево от мимолетного касания. Он переводит взгляд на второго, одетого в простую светло-серую футболку и темные джинсы, стоящего рядом с «фарфоровым мальчиком». Почему-то моментально, едва взглянув на него повнимательнее, Чанёль понимает, что он точно его земляк, потому что он очень похож на одного из тех дворовых мальчишек, с которыми он так любил гонять мяч на спортивной площадке после уроков. В нем нет аристократической утонченности, лицо, хоть и миловидное, не выделяется особой красотой, он худой, невысокий, с тонкими запястьями, но зато даже на не очень четком кадре, явно сделанном на дешевый цифровой аппарат, видно, насколько у него красивые руки. С длинными изящными пальцами, такие руки, думает Чанёль, не предназначены для того, чтобы чистить картошку на кухне или рыбачить в открытом море, крепко сжимая жесткую блесну. Такие руки созданы для чего-то прекрасного и очень эстетичного, и Пак поднимает взгляд выше, вновь фокусируясь на лице. Оба выглядят совершенными мальчишками, но глаза у них серьезные и очень грустные. Не такие, как у позирующих моделей, томно глядящих куда-то вдаль, или актрис, старательно пытающихся показать вселенскую грусть. «Фарфоровый мальчик» и «Парень с красивыми руками» смотрят на него глазами, повидавшими и пережившими многое. Много боли, много такого, с чем Пак до сих пор сталкивался только на словах, слушая истории других людей, много доброты и теплоты, которую он ощущает даже через плотную бумагу, на которой напечатана фотография. Почему-то Чанёлю невольно становится не по себе, и он отворачивается, переводя взгляд на стену, где красуется снимок с выпускной церемонии его нуны. Пак смотрит на Юру, но почему-то видит чужие тонкие запястья и темно-карие бездонные глаза. И море, переливающееся за спинами других людей множеством изумрудных огоньков. - Я постелила тебе в комнате на втором этаже, - говорит бабушка, ставя заварочный чайник из синего фарфора, маленькую чашку и большую тарелку с тайяки. Пак отламывает большой кусок от свежей выпечки и невольно жмурится от удовольствия, потому что вкус точно такой же, как в детстве. Чай горьковатый, но очень ароматный, и Чанёль уписывает принесенные лакомства за обе щеки, ощущая, как внутри разливается мягкое чувство спокойствия и умиротворения. Бабушка тем временем рассказывает про жизнь в городке, тембр ее голоса мерный и убаюкивающий, и Чанёль ощущает, как начинают слипаться глаза, несмотря на то, что за окном еще совсем светло. - Сходишь завтра со мной в клинику? – врывается в затуманенное сознание мягкий голос бабушки. – Акира приготовил для меня целебную мазь на травах от радикулита, и мне надо ее забрать. Это совсем близко отсюда, буквально в десяти минутах ходьбы. Мне просто хотелось показать тебе городок, ты был тут так давно, и за это время тут наконец-то отремонтировали церковь, а на пляже поставили такие красивые лавочки… Естественно, близко, хочет сказать он. В этом крошечном городишке вообще все находится на расстоянии вытянутой руки, и до другого конца Уминомото идти буквально полчаса. Идти в больницу, где все напоминает о нерешенных делах и неясном будущем совершенно не хочется, но бабушка смотрит на него так тепло и ласково, что язык просто не поворачивается ей отказать, и Чанёль покорно кивает, вытирая испачканные крошками пальцы о салфетку и, не сдержавшись, громко зевает. - Совсем утомился после долгого пути, - качает головой бабушка. Она приподнимается и настойчиво тянет его за руку, приговаривая: - Тебе надо выспаться, а не то так и будешь клевать носом. Пойдем, Чанёль-а, я отведу тебя наверх, там хорошо, так упоительно пахнет цветущими гортензиями из сада… Руки у нее совсем тонкие и слабые, похожие на ветви ивы, но Пак, поддерживаемый этими руками, ощущает себя защищенным как за каменной стеной, покорно идя рядом с бабушкой по узкой лестнице на второй этаж. Здесь Чанёль не взрослый парень, обремененный кучей забот и легкой формой алкогольной зависимости, мудак и долбоеб, прячущий наркотики под аккуратно сложенными дорогими поло от Лакост. Здесь он маленький любимый мальчик, которым, несмотря на все его недостатки и прегрешения, гордятся, которого любят всем сердцем. И цинику Чанёлю хочется разрыдаться от того, как сильно ему этого не хватало. Комната маленькая, но очень уютная. Светлые обои с синими цветами, письменный стол, на котором стоит ваза со свежими цветами, название которых вылетело у Пака из головы, мягкий футон и большое окно, из которого открывается вид на покрытые яркой черепицей крыши домов и виднеющийся берег моря, переливающегося в лучах заходящего солнца. Бабушка укладывает его на футон и целует в щеку, взбив подушку и что-то тихо прошептав на японском. Дверь закрывается с еле слышным скрипом, и Чанёль сонно щурится, глядя на то, как заходит за горизонт ярко-алый диск солнца. Япония известна своими восходами, но закаты тут тоже очень красивые, вяло думает Пак, пытаясь нашарить телефон. Он хочет написать сообщение Ифаню, что-то глупое, про то, что памятник на площади тут совсем другой и что тут, оказывается, живут его земляки. Что тайяки очень вкусный и что он все еще ненавидит клиники и жаждет тусовок и развлечений. Но голову кружит запах морской воды и гортензий, солнце почти заходит за горизонт, погружая город в полумрак, и Чанёль проваливается в глубокий сон, свернувшись в футоне и сжимая тусклый телефон в ладони. Ему снятся сумбурные сны, полные ярких и смазанных образов. Фарфоровый мальчик, Акира-сан, японский крестьянин, бабушка в юката, надпись на стекле, хохочущий Ифань, разбросанные повсюду бутылки виски и горячие тайяки на фарфоровом блюде. И парень с грустными глазами и очень красивыми руками, который улыбается Чанёлю и тихо говорит: - Я люблю море. И рисует неровные кандзи в пропахшем гортензиями воздухе. ****** Больница совсем крошечная, по размеру больше напоминает небольшой провинциальный универмаг. Чанёль стоит посреди большой комнаты, которая, по всей видимости, служит кабинетом Акира-сан, и видит, что повсюду лежат причудливые ракушки и разноцветные камешки, а над столом висит шелковое панно, на котором изображена береговая линия Уминомото. - Простите за ожидание, - кланяется бабушке запыхавшийся Акира-сан. – Бабуля Сизуки опять свалилась с остеохондрозом, а рабочих рук совсем не хватает… Мизуки уехала в Киото, и мы с Мидори остались совсем одни. Мидори – это жена Акира-сан, которая служит в больнице медсестрой, акушеркой, аптекарем и, как кажется Паку, ухитряется находиться сразу в нескольких уголках лечебницы. Маленькая, юркая, с большими блестящими черными глазами и короткой стрижкой, она пробегает мимо Пака, относя лекарство очередному пациенту и широко улыбается Чанёлю. Так искренне и заразительно, что Чанёль невольно улыбается в ответ и думает, что сам бы наверняка загнулся, живя в подобном ритме жизни и ежедневно имея дело с многочисленными пациентами, которые толпятся в приемной с различными жалобами и проблемами. Ведь кроме Мидори и Акиры, а также уборщицы Саэко-сан и старой-старой Минако-сан, которая служит здесь терапевтом, в крошечной больнице больше никто не работает. Чанёль бы возненавидел такую работу, в тихом захолустном местечке на отшибе, и навряд ли смог бы так искренне и радостно улыбаться. - Бэкхён-кун! – кричит Мидори и выскакивает из складского помещения с большим белым пузырьком. – Твои таблетки из Токио прибыли! Чанёль вслушивается в ее речь и спустя мгновение с удивлением понимает, что говорит она на корейском. Пусть и с сильным акцентом, но довольно сносно и бойко. - Спасибо, Мидори-сан, - кто-то отвечает по-корейски, чисто и без акцента, и Чанёль медленно разворачивается, ощущая, как что-то будто щелкает в голове, точь-в-точь как в дешевых мелодрамах по телевидению. Потому что больница, целая толпа галдящих на японском людей и знакомые темные глаза, которые встречаются с ним взглядом. И тонкие запястья с замысловатыми браслетами из ярких ракушек, легонько позвякивающими, когда он тянется вперед и забирает у Мидори пузырек с лекарством, вежливо кланяясь и что-то тихо говоря ей на ухо. Он совсем невысокий, ниже Пака по меньшей мере на полголовы. По возрасту явно его ровесник, хоть и выглядит издали совсем мальчишкой из-за взъерошенных каштановых волос и субтильного телосложения. Чанёль понимает, что таращится на него в упор, и поспешно опускает взгляд, почему-то ощущая себя очень неловко. Так себя чувствуешь, когда смотришь на какую-то редкую и очень дорогую птицу в зоопарке. Вроде хочется дотянуться, а боишься, потому что нельзя. - Бэкхён-кун, Пак Чанёль-кун – внук Миён-сан! – прежде, чем Пак успевает что-то сказать, тараторит Мидори и хватает его за локоть, подталкивая ближе к Бэкхёну. Странное чувство, как будто приходишь на детский праздник к незнакомому мальчику, и его мама настойчиво пытается вас познакомить и усадить играть вместе, дабы не было неловкости и неудобства. – Чанёль-кун, это Бён Бэкхён-кун, он наш старый приятель! – Слово «приятель» она произносит с легкой заминкой, будто до этого тщательно подбирала подходящее слово. - Привет, - говорит Пак и поднимает глаза, старательно улыбаясь. – Ты тоже кореец? И я кореец. И бабушка моя тоже кореянка… Он оборачивается, пытаясь найти ее взглядом, но обнаруживает, что и она, и Мидори куда-то испарились, и Чанёлю вновь приходится повернуться к Бёну. Тот смотрит на него внимательно и изучающе. Пока наконец серьезно не говорит: - Ты похож на нее, на свою бабушку. Миён-хальмоним очень хорошая и добрая, и ты тоже хороший. Это странно. Пак вглядывается в лицо Бэкхёна, пытаясь найти в нем хоть малейшие отблески издевки, но тот выглядит искренним, как маленький ребенок, и Паку становится неуютно от этой обескураживающей откровенности. - Ты ошибаешься, - хмыкает он. – Я плохой парень. Я пью, курю, трахаюсь с красивыми мальчиками и девочками, люблю вечеринки, а сюда меня загнали потому, что нашли у меня заначку с наркотой. Ты хоть знаешь, что такое наркотики, маленький наивный мальчик? - Конечно, - пожимает плечами Бэкхён. – Мне давали наркотики как обезболивающие лет в двенадцать, когда я лежал в больнице. Пак не находит, что на это ответить. Почему-то в этот момент он чувствует себя глупым, нелепым и уязвленным, поэтому изучающе смотрит на Бёна и выпаливает: - Ты что, болен? Ты не выглядишь умирающим. Он надеется, что Бэкхён обидится и скажет ему что-то унизительное и плохое или, на худой конец, расплачется и перестанет смотреть на него такими понимающими спокойными глазами. Но Бён лишь слегка улыбается и говорит: - Меня вылечило море. Оно здесь всех лечит. Он тянется вперед и внезапно берет Пака за руку. Браслеты из ракушек позвякивают на запястье, а Бэкхён спрашивает с детским любопытством, глядя на Чанёля снизу вверх: - А ты любишь море? Море, море, море. Кажется, тут все зациклены на море, точно так же, как люди в большом городе постоянно говорят о своих небоскребах и загруженных дорогах, думает Чанёль, невольно опуская взгляд и любуясь ладонями Бёна, красивыми до дрожи. Бывает же так, что парень выглядит совершенно обычным и непримечательным, а руки у него восхитительные. - Не люблю море, - жалобно и очень неискренне бормочет Пак себе под нос, вдыхая пахнущий солью воздух. – И я же сказал тебе, что я плохой. Тебе надо держаться от меня подальше, святоша. Вопреки своим словам, он сжимает руку Бёна в своей ладони, заглядывая ему в глаза, в которых слишком много детской наивности, которая манит и отталкивает одновременно. Бэкхён продолжает ему улыбаться, и Пак думает, что ненавидит его так же сильно, как чертово здешнее море. Которое громко смеется над ним, ударяясь темными волнами о крутой берег. ****** Оказывается, Бэкхён старше его на целый год. Ему уже двадцать пять, и он учится на последнем курсе филологического факультета какого-то маленького университета в Киото. - Там достаточно просто приехать два раза в год, чтобы сдать экзамены, - говорит ему Бён, показывая на свой ноутбук. – А так можно все контрольные сдавать через Интернет. - Здорово, - с легкой завистью тянет Чанёль. – Можно, когда отвечаешь на тест, взять и подсмотреть. У нас просто нереально списать, потому что профессора – звери! - Подсмотреть? – округляет глаза Бён. – Зачем? Это же нечестно! Пак смотрит на него в упор, пытаясь понять, издевается ли он или нет. Бэкхён никогда не издевается, по крайней мере, нарочно, и Чанёлю хочется стукнуть его потому, что он слишком странный. Странный потому, что никогда за двадцать пять лет жизни не напивался в хлам, не курил и ни с кем не трахался, а главное, совершенно не понимает, что в этом такого особенного. Рядом с ним Чанёль чувствует себя как опустившийся разгильдяй, потянувший грязные лапы к трепетной и невинной деве, и это весьма скверное ощущение. - Ложь – это отвратительно, - Бэкхён пододвигается ближе и кладет голову ему на плечо. У Пака перехватывает дыхание от того, насколько этот жест непосредственный и искренний. – Понимаешь, это напоминает сход лавины с горы. Сначала ты врешь один раз, но потом приходится врать и во второй, когда тебя спрашивают, говоришь ли ты правду. Ты постоянно лжешь, пока не привыкаешь к этому как к наркотикам, и эта лавина погребает тебя с головой, так что не выбраться. Из лавины же почти невозможно выбраться, Чанёль-а. Я читал рассказ девушки, которая попала под огромную снежную волну, она говорила, что дышать невозможно, холод сковывает грудь, и это страшное чувство безнадежности, когда хочется пошевелить хоть одной частью тела, но ничего не получается… - Бэкхён вздрагивает и ежится. – Я бы ни за что не хотел попасть под лавину… От него пахнет морем и какими-то лекарствами, и этот запах вызывает у Пака легкое чувство тоски: - Ты странный. Что за хуйню ты вообще несешь? Сначала говорил про то, что пиздеть плохо, потом начал говорить про лавину. Ты чокнутый, да? - Со мной такое бывает, - кивает Бэкхён, слегка морщась, когда Чанёль матерится. Он не любит нецензурную лексику, но никогда не упрекает Пака, потому что говорит, что тот просто так привык и не может говорить по-другому, как японцы не заговорят ни с того ни с сего по-итальянски, а рыбы не начнут мяукать. – Лухан все время твердит мне, что я витаю в облаках. Лухан – тот самый «Фарфоровый мальчик», который в реальности оказывается старше их обоих, хотя смотрится совсем юным, от силы учеником старших классов. Он родился в Пекине, но из-за проблем со здоровьем долгое время провел на Чёджу, а уже потом оказался в Уминомото. Лухан говорит по-корейски практически без акцента и постоянно смотрит на Пака в упор большими светло-карими глазами. Глаза кажутся обманчиво спокойными, но на деле от взгляда китайца по всему телу ползет легкая дрожь, и у Чанёля возникает ощущение, что он находится под рентгеновским излучением, которое проходит через каждую косточку, мышцу, крошечную молекулу его тела, изучая его подноготную со всех сторон. Бэкхён говорит, что у Лухана есть странные способности. Что он может видеть события из будущего, может предсказывать приливы и отливы, понимает язык воды и видит человеческую смерть. - Он сказал, что я умру нескоро, - улыбается он, и его глаза светятся нескрываемым облегчением и застарелой болью. Чанёль будто чувствует ее, боль человека, все детство проторчавшего в больнице, с иглой капельницы в вене, и невольно испытывает раздражение, глядя на спокойного Лухана, перебирающего в руках многочисленные ракушки. Он собирает их на берегу моря, а потом Бэкхён делает из них браслеты, которые дарит знакомым. Такой браслет есть у Акира-сана, есть у бабушки, даже два, есть и у Чанёля. Он носит его на правой руке, старательно прикрывая рукавом рубашки. Не потому, что стесняется, а потому что этой вещью, явно сделанной от всей души, хочется дорожить. - Значит, ты обладаешь способностями экстрасенса? – хмыкает Пак, скользя ядовитым взглядом по хорошенькому кукольному личику Лухана. – Ну что тогда, шаман Лухан, может, предскажешь мне будущее? Я хорошо тебе заплачу, я знаю, что вы, долбанные шарлатаны, только этого и хотите! Сколько? Двести баксов? Пятьсот? Он достает из кармана кошелек и начинает демонстративно вытаскивать оттуда хрусткие банкноты. Бэкхён испуганно цепляется руками за его локоть, а Лухан кажется абсолютно невозмутимым. Он поднимает на Пака глаза, похожие на безмятежную водную гладь, и внезапно говорит: - Твой друг из Китая… Высокий… Ты ведь скучаешь по нему, так? Чанёль замирает и пораженно смотрит на него. Он сглатывает и, напустив на лицо безразличное выражение, скрещивает руки на груди. - Хорошая попытка. Но об Ифане знает моя бабушка, и она вполне могла тебе о нем рассказать… - Вы с ним занимаетесь сексом, - внезапно улыбается в ответ Лухан. – Но это несерьезно. Все у тебя с ним, что не дружба, несерьезно. Хорошо, приятно, но без души. Потому что он – Пламя. А ты – Ветер. Бэкхён смотрит на него непонимающе, а вот Чанёль замирает, потому что в голове эхом проносятся слова Ифаня, сказанные тем самым жарким вечером перед его отъездом. - Ты просто не такой. Они все живут обдуманно и неторопливо, а ты вечно несешься сломя голову, не оборачиваясь. В моей стране таких, как ты, Цанле, называют «человек-ветер». - Откуда ты…. –начинает было он, но Лухан перебивает его, поднимает ноги вверх, так что Пак может увидеть худые колени, не прикрытые короткими потертыми шортами, и обхватывает их тонкими руками: - Пламя может попытаться согреть ветер, но тепло улетучится, и останется лишь холод и пустота. Ветер может загасить пламя, а может сделать его сильнее, разжечь, превратить в бушующую стихию. Но ведь все это не то, понимаешь? Вокруг него стало слишком много людей, которые говорят загадками, символами, малопонятными для простого обывателя. Но Чанёль понимает, хотя ранее не славился умением разгадывать шарады и найти скрытый смысл в чужих словах. - Ифань не Пламя, - говорит он, ощущая, как неприязнь к Лухану сменяется уважением и легким любопытством. – Он холодный и бесчувственный мудила, который только и делает, что ебет красивых девочек у себя на кровати, когда родителей нет дома. - Это ты так думаешь, - отрезает Лухан, и его темные глаза, на мгновение загоревшиеся ярким огнем, вновь становятся задумчивыми и отрешенными, будто вода. Чанёль знает Ифаня почти всю свою сознательную жизнь, лучше, чем кто-либо еще, но почему-то у него совершенно не возникает желания спорить с Луханом. Который явно знает и видит больше, чем Пак, который боится завтрашнего дня и просто плывет по течению. У Лухана и Бэкхёна какие-то совершенно особенные отношения, на грани подвластного пониманию Пака. Они не любовники, но больше, чем друзья, не братья по крови, но порой напоминают Паку близнецов, которые не в состоянии провести в разлуке и недели. - Мы приехали сюда почти одновременно, - поясняет ему Бён. – И его родители, и мои остались дома, потому что не было средств на переезд, я не знал никого своего возраста и почти не говорил по-японски, а тут встретил хёна, который был таким добрым и заботливым, понимал меня, как никто другой, и был единственным человеком, помимо твоей бабушки, который хорошо знал корейский. Он стал моей опорой, моей семьей, тем, с кем я мог разделить свою боль, которой тогда было очень много… И представить это совсем просто. Два мальчика, оторванные от своей семьи, измученные болезнью, тянутся друг к другу как первые побеги к солнцу. Почему-то Паку становится неуютно, и он спрашивает, глядя на разноцветные браслеты на тонких запястьях Бёна: - Ты его любишь? - Люблю, - не задумываясь, говорит Бэкхён. - Вы трахались? – спрашивает Чанёль, повинуясь какому-то внезапному порыву, потому что в его системе ценностей близкие друзья вполне могут заниматься сексом и не испытывать совершенно никаких моральных терзаний. Он надеется смутить Бёна, и щеки того становятся пунцовыми, но он спокойно отвечает, слегка улыбаясь: - Нет. Но целоваться я учился именно с ним. Паку кажется, что его стукнули по голове чем-то тяжелым. Почему-то перед глазами сразу возникает четкая картинка: Лухан и Бэкхён сидят рядом и смущенно смотрят друг на друга. Но потом хён решается и тянется к Бёну, наклоняясь к нему и касаясь его губ в целомудренном поцелуе. Эта фантазия вызывает неприятное покалывание внутри, но она какая-то эстетически прекрасная в своей невинности. Чанёль трясет головой и глупо спрашивает: - Прямо с языком? - Было мокро, - фыркает Бэкхён. – Хён сказал, что надо обязательно попробовать, а не то я никогда не почувствую себя взрослым. И он… Договорить он не успевает, потому что Пак порывисто хватает его за воротничок рубашки и целует, языком раздвигая мягкие губы и чувствуя на своих губах теплое дыхание. Чанёль целует настойчиво, стараясь сделать поцелуй как можно более жарким и страстным, чтобы из груди Бэкхёна вырвался протяжный стон наслаждения, потому что почему-то жизненно важно, чтобы он целовался лучше, чем Лухан. Хотя какие могут быть сомнения? Что может ему, перетрахавшему половину Сеула, противопоставить долбанный китайский девственник с дефектными легкими и внешностью тинейджера? Он слегка отстраняется от Бёна и ждет, что тот скажет что-то восторженное. Выдаст очередную нелепую угловатую метафору про то, что поцелуй Пака подобен извержению вулкана или чему-то в этом роде. Но Бэкхён молчит. Потом тянется к Чанёлю и обвивает его шею руками. - Ты неправильно целуешься, - говорит он Паку, отчего тот впадает в глубокое изумление. Бён трет припухшие губы и смотрит на него, как мать смотрит на несмышленыша-ребенка, объясняя ему простые истины. - Ты целуешься так, как надо, - объясняет Бэкхён. – Так, чтобы это было круто, классно и произвело на кого-то впечатление. Но целоваться надо не чтобы кому-то что-то показать. Целоваться надо потому, что хочется, так, как хочется, с чувствами. Понимаешь? Он наклоняется и прижимается губами к губам Пака. Мягко, нежно, скользя ладонями по его плечам. Так, что желание с кем-то соревноваться испаряется, как вода на раскаленном песке. Чанёль прерывисто дышит и обнимает его в ответ, неуверенно отвечая на поцелуй. Такое впечатление, будто все это происходит в первый раз, все угловато и немного неловко, он упирается коленом в острое колено Бёна, а браслет на запястье слегка позвякивает, когда Пак касается рукой мягких волос и прикрывает глаза, теряясь в собственных противоречивых ощущениях. Несмотря на все уроки Лухана, целоваться Бён не умеет совершенно. Но делает это настолько нежно и искренне, что Пак понимает, каково это, когда с «чувствами». Квартира Бёна находится на самом берегу моря. Так, говорит он, Бён чувствует себя спокойнее, потому что оно рядом, и он может слышать его голос даже сквозь закрытые окна. Чанёль говорит, что это бред и просто побочный эффект от лекарств, пустые галлюцинации. Бэкхён говорит, что когда-нибудь море его позовет, и тогда Пак поймет и перестанет сомневаться. - А ты никогда не думал уехать отсюда? Здесь же так скучно и тихо. – говорит ему Пак в одну из первых встреч, когда приходит в его дом первый раз. Квартира Бёна маленькая, но зато в ней есть балкон, выкрашенный яркой синей краской, на котором стоят два старых соломенных кресла и потертый столик. - Море меня не отпустит, Чанёль. – отвечает ему Бэкхён и показывает рукой перед собой, на искрящийся под полуденным солнцем изумрудный океан. - Оно будет звать меня, даже если я попытаюсь убежать. Я почувствую это и вернусь. Все всегда возвращаются, потому что слышат зов моря, даже находясь от него за сотни километров. Это бред, говорит ему Пак. Это полная шизофрения, быть зависимым от какой-то воды только потому, что она обладает какими-то целебными свойствами. Море не может быть живым, море не может звать, оно просто плещется себе между берегов да покрывает песок солеными брызгами. - Чанёль-а, - шепчет в его губы Бэкхён, и внезапно Паку мерещится вместо слов громкий плеск воды. Он крепче сжимает ладонями плечи Бёна и думает, что сумасшествие явно заразно. И оно явно может передаваться через поцелуй. - Я хочу показать тебе море, - говорит Бён, когда он отстраняется и пытается восстановить сбившееся дыхание. Пак смотрит на его порозовевшие щеки, тонкие линии ключиц, виднеющиеся через незастегнутый воротничок поло, худые колени, и честно отвечает: - Я хочу тебя, - немного подумав, он добавляет: – Трахнуть. Бэкхён округляет глаза и отворачивается, прикусив губу. Чанёль ковыряет пальцем соломенное сидение кресла и понимает, что очень хочется. До каменного стояка и тяжести внизу живота. Так, что стыдно, потому что Бэкхёну только биологически двадцать четыре, а душой он застрял где-то в давно потерянном и упущенном детстве, где нет привычных Паку беспорядочного секса, крепкого алкоголя и противно пахнущих сигарет. Наверно, Чанёль больной и озабоченный. Наверно, чертово море на него так действует. ****** У Бэкхёна болезнь легких, состоящая из большого количества латинских букв, название которой профессор не раз повторял на лекциях и семинарах. Чанёль помнит этимологию и симптомы, но всякий раз сбивается, когда пытается правильно ее озвучить, потому что латынь и так не слишком простой язык, а болезнь Бёна напоминает какое-то дьявольское заклинание по призыву демона. Бэкхён же произносит ее название без малейшей запинки, потому что выучил его назубок, услышав сначала диагноз от детского врача, а потом проведя в ее когтистых руках все детство, подростковый возраст и часть юности. С этой болезнью долго не живут, а если и тянут лет до пятидесяти, то только ведя лежачий образ жизни, больше напоминающий существование какого-нибудь овоща. Бэкхён выглядит здоровым и полным жизни, и Пак, наблюдая за тем, как тот быстро подбегает к Мидори, забирая у нее тяжелые папки с историями болезни, думает, что по-хорошему так не должно быть, но вот он, живой пример перед его собственными глазами. Чанёль считает, что панацеей служат качественные японские медикаменты вкупе с благоприятным климатом и спокойной обстановкой. В Уминомото практически не бывает никаких странных или примечательных событий, разве что приезд чиновников из управы префектуры и различные фестивали, которые проводятся в честь крупных праздников. Бэкхён серьезно смотрит на него и отвечает, что его вылечило море. И лечит до сих пор, в чем он не сомневается ни секунды. Жители этого городка – самые настоящие идиоты и чем-то смахивают на сектантов со своим помешательством на море, раздраженно думает Чанёль, стоя посреди приемного зала клиники и наблюдая за тем, как по помещению туда-сюда носится Мидори. Сегодня он зачем-то согласился пойти вместе с Бэкхёном в клинику за очередной порцией лекарств, и, когда они вошли в приемный покой, Пака оглушила какофония голосов, и на мгновение ему показалось, что он находится на каком-нибудь восточном базаре. В городке бушует эпидемия гриппа, что странно, если учесть, что на дворе жаркий июль, жители Уминомото стадом потянулись на прием к доктору, дабы получить рецепты на лекарства и рекомендации по лечению, а Акира, как назло, слег с обострением язвы. - Опять слег, старый дуралей! Ещё хотел наесться обезболивающих и прийти на прием, но я силой уложила его в кровать, - переводит Бэкхён ответ женщины, когда Пак спрашивает, почему Акира-сан, готового ночевать в крохотной клинике, нет на рабочем месте. Пак оглядывает приемную, заполненную кашляющими и чихающими людьми в одноразовых масках, и с содроганием думает, как это ужасно, когда на больницу всего один квалифицированный врач. Старая Минако-сан выскакивает из кабинета, обмахиваясь какими-то бумажками, и что-то гортанно выкрикивает. Очередь разражается негодующими воплями, а Бэкхён отвечает на немой вопрос Пака: - Говорит, что устала и хочет хоть немного отдохнуть. Что принимает пациентов с пяти часов утра, а ей в ее возрасте противопоказанно так напрягаться. А они все прибывают и прибывают, и ничего не случится, если они хоть немного подождут. Словно в подтверждение его слов, пожилая дама тяжело вздыхает и, поправив растрепанные темные волосы с проглядывающейся сединой, идет в сторону выхода. Одна из женщин, одетых в маски, хватает ее за локоть и что-то настойчиво повторяет севшим от кашля голосом. Видимо, температура уже спала, и началась завершающая стадия, без ринита, но с сильным кашлем, машинально подмечает Пак, вслушиваясь в громкую перепалку женщины с Минако-сан. - У нее уже явно нет насморка, - вслух говорит он, вглядываясь и прищуриваясь. – Лимфоузлы не выделяются, судя по голосу, просто остаточные явления вроде кашля. Ей надо попить какой-нибудь кодеиновый сироп и полоскать горло раствором, и тогда… - Ты же врач, - внезапно восклицает Бён и смотрит на него с легким трепетом и восторгом. – Я помню, твоя бабушка рассказывала, что ты учишься на врача. И ты сам вроде упоминал, что в следующем году заканчиваешь университет! Как же я мог об этом забыть! - Ничего особенного, - бормочет себе под нос Пак, ощущая сильное чувство неловкости. Он вновь машинально смотрит на сердитую женщину, которая провожает удаляющуюся Минако-сан хмурым взглядом. – Из меня весьма хреновый доктор, если честно. Учусь на тройки, сессию сдал с трудом, и я даже не знаю, где буду проходить практику в следующем году… - Доктора не могут быть плохими, - серьезно говорит Бэкхён. Чанёль вспоминает, с каким уважением Бён всегда отзывался о своих корейских докторах, которые лечили его в совсем юном возрасте, о Акира-сан и Минако-сан, которые первые месяцы его пребывания здесь не отходили от него практически ни на шаг. Для Бёна доктора – кто-то вроде супергероев, Человека-Паука или Бэтмена, те, кто помогают людям победить самые страшные болезни и дарят им второй шанс на жизнь. Чанёль никогда не думал о своей будущей профессии как о важной и действительно нужной. О том, что для кого-то врачи – это не просто безликие люди в белых халатах, а самые настоящие спасители, ангелы-хранители, те, кто кладут свою жизнь на алтарь самопожертвования и помощи другим, слабым, больным и нуждающимся. Пак никогда не воспринимал себя… так, считал свою специальность обузой и просто возможностью для того, чтобы не нуждаться в деньгах в будущем и не оказаться на обочине жизни. И сейчас ему очень хочется, чтобы Бэкхён воспринимал его именно так. Как героя, который делает что-то действительно правильное и важное. - Чанёль-а, замени Акиру-сан, - внезапно говорит Бён и хватается за его руку. Пальцы у Бэкхёна слабые, но очень теплые, а он просяще повторяет, глядя на Чанёля блестящими глазами: – Пожалуйста, ты же уже практически врач, ты точно сможешь справиться с каким-то дурацким гриппом. - У меня же нет диплома и практически никакого опыта работы. - Пак оглядывает столпившихся людей и невольно впадает в панику. – И потом, я же совсем не знаю японского. Как я буду с ними общаться?! - Я переведу, - Бэкхён закусывает нижнюю губу и прижимается к нему практически вплотную, в каком-то отчаянном умоляющем жесте. Так близко, что Пак может чувствовать жар его кожи сквозь тонкую футболку и пересчитать кончиками пальцев проступающие ребра. – А если будут какие-то сложные медицинские термины, то можно будет попросить помочь Мидори. Она не слишком хорошо говорит на корейском, но в названиях лекарств и заболеваний разбирается хорошо, а в крайнем случае и на пальцах можно объясниться. – Он приподнимается на носках, оказываясь практически одного роста с Паком, и тихо повторяет, обдавая кожу Чанёля теплым, пахнущим ромашковым чаем дыханием: – Пожалуйста, Чанёль-а. Ты нам очень нужен… Чанёлю совсем не хочется быть врачом, но ему хочется быть нужным Бэкхёну. Настолько, что он, мысленно придумывая достойную причину для отказа, внезапно понимает, что уже вымыл руки и натянул белый халат и, надев маску и вооружившись стетоскопом, осматривает маленькую девочку лет пяти, которая громко шмыгает носом и смотрит на него любопытными, широко распахнутыми глазами. Пак говорит Бэкхёну рекомендации по лечению, которые тот споро и быстро переводит матери девочки, а девочка неожиданно тянется к нему и обнимает его маленькими руками. - Аригато, сенсей, - звонко говорит девочка, а Бэкхён смеется и спрашивает: - Мне переводить или ты сам понял? - Я понял, - отвечает Пак, невольно расплываясь в улыбке и ощущая, как от этого искреннего, по-детски наивного жеста в душе растекается мягкое тепло. – Домо. Поток пациентов кажется бесконечным. У Чанёля создается впечатление, что сегодня на прием к «доктору» собралось все население маленького городка. Пожилые и совсем маленькие дети, женщины и мужчины, хорошенькие девушки, строящие ему глазки, и мрачные загорелые моряки, все они благодарят его и смотрят на него с нескрываемым уважением и благодарностью. Так что Чанёль, старавшийся забывать материал с лекций сразу же, как только покидал аудиторию, медленно, но верно оживляет в памяти давно забытые знания и понимает, что в какой-то степени даже получает от этого удовольствие. Суетливая обстановка, люди, говорящие на малопонятном языке, Мидори, бегающая туда-сюда как заведенная, Минако-сан, вернувшаяся со своего перерыва и осматривающая пациентов вместе с ним, и, главное, Бэкхён, который стоит рядом и смотрит на него как на божество. И улыбается ему так нежно и ласково, что Чанёлю хочется плюнуть на все и поцеловать его прямо здесь, при всех собравшихся людях. Последний пациент, сухонькая бабушка, всучившая ему банку домашнего меда, уходит вечером, когда у Чанёля начинает кружиться голова, и он устало трет глаза. Минако хлопает его по плечу и говорит ему что-то по-японски, а Мидори улыбается и переводит: - Отличная работа, сенсей. С этими словами она быстро хватает какую-то папку и, по пути погладив Пака по спутанным волосам, убегает куда-то вглубь клиники. Бэкхён наклоняется к нему и осторожно поправляет воротничок его халата. - Мне кажется, теперь тебя знает весь городок. Люди тебя приняли, Чанёль. - Да мне как-то все равно, - пожимает плечами Пак, хотя в глубине души ощущает, что от слов Бёна становится тепло на душе. Жители этого городка долбанутые, начисто помешанные на своем море люди, но почему-то Чанёлю они нравятся, благодаря своей искренности и радушию. - Да-да, конечно, - вновь улыбается Бэкхён, и Чанёлю кажется, что через первые поцелуи Лухан передал ему немного своего дара видеть между строк. За стенкой громко разговаривает по телефону Мидори, в помещении наконец-то темно и пусто, а Бэкхён наклоняется к нему вплотную и, видимо, что-то хочет сказать, но Чанёль просто тянет его за воротник футболки, так что Бён опускается ему на колени, и целует, прислушиваясь к легкому перезвону браслетов на запястьях Бэкхёна. Он не понимает, что это за странное чувство, которое возникает в груди каждый раз, когда Бён бывает рядом. Это похоже на тихий настойчивый голос, на чей-то зов, который становится сильнее с каждым днем, настолько, что Пак совсем не может ему противиться. - Хорошая работа, сенсей, - шепчет Бэкхён в поцелуй и смешно улыбается, отчего в уголках глаз появляются еле заметные мимические морщинки. Чанёль коротко вздыхает и прижимает его к себе, совершенно не волнуясь, что в любой момент в комнату может войти Мидори. А зов становится почти оглушительным. ****** - Я хочу показать тебе море, - в один из жарких июльских дней говорит ему Бэкхён. На улице самое настоящее пекло, и они валяются на футоне в маленькой спальне Бёна. Пак с видимым усилием поднимает руку и показывает пальцем на открытую дверь балкона: - Я его видел, и не раз. Я даже в нем купался, позавчера, представляешь? Конечно, представляешь, ты же видел меня в плавках и лично подал мне полотенце. - Не так, Чанёль, - качает головой Бэкхён, приподнимаясь на локтях. – По-настоящему. Что он имеет в виду под «по-настоящему», Пак не понимает. Такое впечатление, что море, которое он видит каждый день, идя в магазин за свежим молоком и газетой по поручению бабушки, искусственное, а настоящее скрыто где-то за гигантской ширмой, установленной какими-то заговорщиками. У Бэкхёна все всегда слишком странно, слишком непонятно и непривычно, но почему-то Чанёль соглашается, как всегда. Он не любит подчиняться людям, не любит кому-то уступать, но еще больше он не любит в чем-то отказывать Бэкхёну. Это похоже на какой-то психический сдвиг, на зависимость, и порой Пак думает, что можно было бы… Но все подобные мысли исчезают, когда Бэкхён просто берет его за руку. Прямо как сейчас, когда они идут по раскаленной мостовой вниз по холму, в бухту, где находится залив. Уминомото не является курортным городом, поэтому здесь нет шумных туристов и каких-то атрибутов, свойственных популярным среди иностранцев мест. В бухте находится небольшой порт, из которого идет регулярный паром от Уминомото до ближайшего крупного города, с торговым центром и другими развлекательными объектами. Есть причал, у которого пришвартовано множество разноцветных лодок местных рыбаков, которые рано утром отправляются в открытое море за свежим уловом. А местный пляж удивительно чистый, без лежаков, без шумных торговцев, пытающихся продать какую-нибудь снедь или дешевые сувениры на память. Есть одно-единственное крошечное кафе на несколько столиков, которое называется «Blue Wave». Название, как кажется Паку, абсолютно гейское и шаблонное, но владелец заведения, господин Асума, высокий, сильный, с большой татуировкой в виде подковы на правом плече, с загорелой, огрубевшей от времени, проведенного в открытом море, кожей, совершенно не тянет на любителя ванильных нежностей. - Просто услышал как-то фразу в порту на английском, запомнил и понравилась, - объясняет он Паку при первой их встрече, ловко нарезая рыбу на тонкие ломтики. – Дело было в шестидесятые, так называлась местная рок-группа. Красиво, да? Обижать бывалого моряка совсем не хочется, и потому Пак говорит, что да, красиво. И легонько пинает под столом Бэкхёна, старательно пытающегося скрыть непрошенный смех. Они проходят мимо рыбного рынка, минуют порт и оказываются на пляже, где уже сидят на постеленных полотенцах несколько дам преклонного возраста. Все они здороваются с Чанёлем и Бэкхёном, и Пак думает, что в этом, наверное, и есть прелесть жизни в маленьком городке, когда все друг друга знают, все друг с другом здороваются, и каждый в курсе, что происходит в жизни у соседа. Пак, родившийся и проведший большую часть жизни в огромном шумном Сеуле, совершенно к этому не привык. Но ему почему-то нравится кланяться этим приветливым пожилым тетушкам и слушать их восторженные возгласы в ответ на его корявое: «Конитива». - Ты разве брал с собой полотенца? – спрашивает он Бёна. Бэкхён качает головой и говорит: - Не сюда. Я же обещал показать тебе настоящее море. Море везде одинаковое, хочет сказать Пак. Изумрудно-зеленое, с легким шипением бьющееся о пологий берег, полное ракушек, разноцветных камушков, которые он так любил собирать в детстве, и всякой живности, опасной и не очень. Но Бён продолжает идти, ловко карабкаясь через скалы, держась пальцами за скользкие выступы, и у Пака, следующего за ним, каждый раз екает сердце, когда он наступает на очередной валун, покрытый зелеными водорослями и илом. - Поскользнешься же, - неодобрительно говорит он, чувствуя себя по меньшей мере семидесятилетней бабушкой. И в этот момент спотыкается и неловко падает прямо на задницу. - Безусловно, - кивает головой Бён и подает ему руку. Он поджимает губы, и Чанёль понимает, что он едва сдерживается, чтобы не расхохотаться. – Научи меня своим секретам балансировки, о великий сенсей. - Я… - начинает было Пак, собираясь придумать какой-нибудь остроумный, а, главное, емкий ответ, но внезапно Бён останавливается как вкопанный и говорит: - Мы пришли. Он вытягивает руку перед собой, и Чанёль поворачивается, глядя на открывающийся взору пейзаж. Совершенно непонятно, зачем Бэкхён привел его сюда. Море здесь абсолютно такое же, зеленое и неспокойное, точь-в-точь как на том же пляже или в бухте Уминомото. Правда, этот крошечный отрезок суши с трех сторон окружен валунами, отчего создается впечатление, что он отрезан от остального мира. Только песок, скалы и море. Море, море, море. Они спускаются по камням на песок, и Бэкхён молча садится на землю, прямо в одежде, и скидывает кеды. Чанёль, поколебавшись, садится рядом с ним, тоже снимает обувь и вытягивает ноги вперед, чувствуя, как кожу обжигает нагретый на солнце песок. - А теперь смотри, - Бэкхён обхватывает колени руками и опирается на них головой, зачарованно глядя перед собой. – Смотри и слушай. Слышишь? Слышишь, что говорит тебе море? Когда он будет писать диплом, он обязательно выберет в качестве основной темы зависимость от чертового моря, думает Чанёль. У местных жителей на нем явный сдвиг, что-то вроде массового помешательства. - Я слышу волны, - пожимает он плечами. – И вдали гудит корабль, видимо, приплыл в порт и швартуется… Бэкхён не отвечает. Он молча смотрит на зеленую водную гладь, и Паку кажется, что душой он находится совсем не здесь, не в этом укромном тихом месте, а где-то далеко, там, куда Чанёль никогда не сможет попасть. Он тяжело вздыхает и, хрустнув затекшей шеей, поворачивается к морю. И, прищурившись на солнце, вглядывается в кажущуюся бесконечной водную гладь. Постепенно глаза начинают слипаться, а душа наполняется легким чувством апатии и какого-то абсолютного спокойствия. Пак вспоминает прежние дни в Сеуле, пьяные вечеринки, беспорядочные связи, приходы от наркотиков и отвратительное чувство собственной ничтожности после очередного скандала с родителями и затяжного похмелья, и внезапно понимает, что, вернись он обратно в Корею, он ни за что не стал бы делать ничего из вышеперечисленного. Словно кто-то взял и вытащил из него это желание жить одним днем, как пробку из винной бутылки, и вышвырнул куда-то далеко, так что на душе стало спокойно и хорошо. Чанёль по-прежнему не знает, как он хочет жить дальше, что его ждет в будущем, что сейчас с ним происходит, потому что он и сам чувствует, как он меняется, медленно, но безвозвратно. Но почему-то об этом не хочется думать совершенно. Пак тянется и берет Бёна за руку, слегка поцарапавшись локтем об острые песчинки. Тот слегка поворачивается к нему и, улыбнувшись, спрашивает: - Слышишь? Чанёль не может понять Бэкхёна, для которого целебный морской воздух Уминомото стал самой настоящей панацеей, а море – чем-то вроде ангела-хранителя, чей голос помогает не сбиться с нужного пути. Пак циничен, не является фаталистом и любителем мистики и знаков, и потому он молча кладет голову Бёну на плечо и смотрит на море. Просто потому, что оно действует на него успокаивающе и умиротворяюще, а еще оно красиво переливается под ярким светом жаркого солнца. - Нет. – От Бэкхёна пахнет чем-то сладким и приятным, и этот аромат смешивается с соленым морским воздухом, отчего у Чанёля кружится голова. – Не слышу. Но, знаешь… Мне сейчас очень хорошо. ****** Это похоже на сложную химическую реакцию, это истязающее его безумное желание. Чанёль смотрит на чужие тонкие запястья, на шею с маленькими темными родинками, на изящные ключицы и розовые губы и ощущает себя бомбой замедленного действия, которая вот-вот рванет, если Бэкхён продолжит делать то, что он делает. Самое смешное, что он и не прикладывает никаких особых усилий для того, чтобы выглядеть так привлекательно, и даже не замечает того, как Пак на него косится. Чанёлю кажется, что уже весь город в курсе, потому что на нем будто написано огромными алыми буквами то, насколько сильно он хочет Бёна. Остается только взять и сказать об этом открыто, но он боится. Боится первый раз в жизни, потому что не хочется абы как и всего на одну ночь. А потом наступает момент, когда бомба взрывается. В теплый августовский вечер, когда они валяются на футоне в квартире Бэкхёна и дурачатся, щекоча друг друга и легонько толкаясь локтями. Воздух пахнет цветущими магнолиями, морской солью и свежей дыней, которую они только что съели, сидя на этом самом полу, Бён смеется в голос, так что видны белые зубы и кончик розового языка, и подается бедрами ему навстречу, и Пак втягивает воздух через пересохшие губы и хватает его за руки, крепко-накрепко прижимая к футону. Пока еще ничего не соображая, чисто на уровне инстинкта, потому что Бёна, как добычу, хочется удержать рядом с собой как можно ближе и надежнее. Воцаряется молчание, которое заполняет собой всю крохотную комнату. Затихший Бэкхён облизывает пересохшие губы и тихо шепчет, глядя на Пака блестящими глазами: - Чанёль-а… Бедром Пак чувствует, что он тоже возбужден, и от этой мысли самоконтроль окончательно летит к чертям. Он наклоняется к Бёну ближе, трогая губами мягкую кожу, и жалобно бормочет, чувствуя, как низ живота наливается возбуждением, сильным, таким, каким не было в его самые прыщавые подростковые годы: - У тебя ведь не было… Никогда… Даже если Бэкхён пошлет его к чертям, он все равно не сможет отстраниться, даже если очень сильно постарается. Но Бён молчит и только смотрит на него жалобно и возбужденно. А потом просто обнимает его за шею и притягивает к себе. Чанёль ведет носом по выступающим ключицам и прижимается губами к пахнущим дыней губам Бэкхёна, разрываясь между желанием быть как можно более нежным и бережным и трахнуть сильнее и глубже, потому что на Бёна стоит так, что голова заполняется громким гулом, а кислород в легких становится настолько тяжелым, что каждый вздох дается с огромным трудом. Пак чувствует, как Бэкхён неловко отвечает на его поцелуй, трогая кончиком языка его нёбо, и тихо стонет, отпуская его запястья и скользя руками выше, по худым плечам, обтянутым тонкой футболкой. За окном слышатся оживленные голоса: это какие-то местные жители возвращаются с пляжа, переговариваясь между собой и весело смеясь. Чанёлю кажется, что его прерывистое дыхание и протяжные стоны Бёна слышны везде, настолько они оглушительно громкие, и завтра весь городок будет обсуждать, как внук Минён выебал доброго и хорошего мальчика Бэкхёна, гадкий испорченный городской ублюдок. Мысли сейчас вообще почему-то сумбурные и странные, и Чанёль встряхивает головой, приподнимаясь и стягивая с Бэкхёна футболку, и тот остается по пояс обнаженным и густо краснеет, так что это видно даже в вечернем полумраке. У Бэкхёна молочно-белая кожа, светло-розовые соски и тонкие белесые шрамы, оставленные острым скальпелем хирурга. Ничего выдающегося, ничего безумно эротичного, но Чанёль ощущает, как член набухает от желания, и он опускается губами на ключицы Бэкхёна, мягко целуя светлую кожу на выпирающих косточках. Бён ахает и вцепляется пальцами в его плечи, оставляя некрасивые алые полосы. Бэкхёна хочется везде, где можно и нельзя, и Пак трогает языком худые плечи, напряженные соски, плоский живот, на что Бён отзывается глухим стоном и неловко сводит ноги, видимо, теряясь от подобной откровенности. - Чанёль-а… - шепчет он и, протянув руки вперед, поглаживает его по лопаткам. – Ты такой… такой… Чанёль не помнит свой первый раз. Кажется, это было после школьного выпускного с одноклассницей, которая давно была в него влюблена. Помнит только, что они, уже немного навеселе, ввалились к ней в квартиру, пустую, потому что родители и старший брат уехали навестить родственников в Пусан. Помнит, что они распили на двоих большую бутылку виски, охмелели окончательно, а потом был сам секс, неловкий и очень дурацкий, было странно, но потом хорошо, так, как не бывало от дрочки. Но вот ни имени, ни ее лица в памяти так и не осталось. Только виски, ее темно-красное платье и последний сингл Big bang, который они в тот вечер много раз крутили на повторе. А потом было много всяких партнеров. С кем-то было хорошо, с кем-то очень здорово, но никого, кроме Ифаня, Пак не помнит. Но Ву – его лучший друг с некоторыми привилегиями, поэтому это не считается. И сейчас Чанёлю хочется, чтобы первый раз Бэкхёна был другим. Чтобы он запомнился, врезался ему в память, чтобы тогда, когда Пака не будет рядом, он бы вспомнил и… Почему-то становится очень больно, как будто при сердечном спазме. Пак жмурится и стягивает с Бёна шорты вместе с трусами, белыми, как у какого-нибудь школьника. Он накрывает губами головку, на что Бён буквально подскакивает и хрипло вскрикивает: - Боже! Он никогда раньше не делал минет, и ощущения, мягко говоря, странные. Губы немеют от постоянного движения, по подбородку стекает слюна, а еще Бён больно дергает его за волосы и, потерявшись в ощущениях, норовит засадить ему как можно глубже, отчего Чанёль давится и слегка царапает его бедро ногтями. Бэкхён смотрит на него потемневшими, мутными от желания глазами, и Пака буквально захлестывает эйфория, что именно он сейчас заставляет Бёна чувствовать себя настолько хорошо. Ни Лухан, ни одна чертова женщина или другой мужчина, только он, он! Почему-то от этой мысли собственный член становится твердым и неприятно давит на плотную джинсовую ткань шорт, и Чанёль выдыхает и тянется свободной рукой вниз, быстро расстегивая ширинку и трогая себя через одежду. - Чанёль-а! – вскрикивает Бэкхён, когда он сжимает ствол рукой и проводит языком по головке. Бён дергается и с силой тянет его за волосы, а в горло ударяет струя горьковатой спермы. Пак давится, но глотает, продолжая рукой судорожно поглаживать себя по возбужденному члену. Кончить хочется до темноты глазах, но не хочется трахать Бэкхёна и делать ему больно, поэтому Пак сжимает зубы и старается не смотреть на светлую кожу и подтянутый живот, на возбужденное лицо и припухшие искусанные губы, которыми Бён хватает воздух, пытаясь прийти в себя после первого настоящего оргазма. - Давай, - неожиданно хрипло говорит Бэкхён. – Мне не будет больно. Я тоже хочу, Чанёль-а, я хочу очень сильно! Я хочу почувствовать тебя… ближе. – Он закрывает глаза и стонет: – Господи, как тяжело это объяснить! Он приподнимается на локтях и берет лицо Чанёля в ладони. Долго смотрит на него в упор, а потом мягко и нежно целует, отчего у Пака перехватывает дыхание, и он вцепляется руками в плечи Бёна, прижимая его к кровати, теряя разум от переполняющих его ощущений и безумного возбуждения. Он никогда не имел дела с неподготовленным партнером. У Ифаня был большой опыт и полное отсутствие комплексов, поэтому он всегда приходил со смазкой и долго возился в ванной, готовя себя для секса. Не считая самой первой девушки с выпускного, все его женщины были весьма искушенными, и ни с кем не надо было быть нежным и осторожным. Потому у Чанёля проступает пот на лбу и слегка трясутся руки, когда он мажет пальцы каким-то кремом без отдушки, найденном на столе Бёна и проводит кончиками пальцев по внутренней стороне бедра, отчего Бэкхён вздрагивает и тихо выдыхает, а у самого Пака внутри как будто что-то переворачивается. Он медленно вставляет первый палец и ощущает, насколько Бён внутри девственно узкий и горячий. От этой мысли член вновь начинает пульсировать, и Пак резким движением вгоняет второй палец, и Бэкхён подается бедрами вперед, закусывая нижнюю губу и жмурясь. Ему больно, думает Пак и хочет было вытащить пальцы, но, видимо, что-то задевает внутри, потому что Бён вскрикивает и елозит пятками по футону, глядя на Чанёля расширившимися, мутными глазами. Когда он входит, время будто останавливается, чтобы потом начать бежать с безумной скоростью. Пак придерживает Бёна за бедра и, кажется, постоянно повторяет что-то бессмысленно нежное и успокаивающее, что-то похожее на типичную романтическую ерунду, а Бэкхён, потерявшийся в ощущениях, только тихо стонет, вцепившись влажными пальцами в его плечи и обхватив его поясницу ногами. Быстро-быстро, будто после нажатия кнопки «перемотки» на пульте телевизора, но так четко, что на мгновение в затуманенной возбуждением голове Чанёля возникает четкая мысль: что бы ни случилось, сколько бы времени ни прошло, он все равно будет помнить. Помнить, насколько было хорошо, насколько мучительно здорово было быть к Бэкхёну так близко, касаться губами его кожи, видеть крошечные родинки на шее и слышать его прерывистое дыхание. Помнить свой оргазм, странный, не похожий на все остальные, такой, что на мгновение Паку кажется, будто из него выкачали все жизненные силы, и он испустил дух, чтобы потом возродиться вновь. Помнить, как он довел до оргазма Бёна, сжав руку на основании члена и проведя кончиком пальца по головке, а еще, когда они лежали рядом на футоне, пытаясь отдышаться, Бэкхён распахнул глаза, темные и какие-то нереально огромные и тихо сказал: - Я тебя люблю. Помнить, как от этих слов сердце будто остановилось, а потом вновь начало биться, быстро и в новом, совершенно непривычном ритме. Помнить, как он прижал к себе Бёна и ответил, не колеблясь ни секунды, не пугаясь этих слишком сильных слов: - И я тебя люблю. За окном слышатся чужие голоса и громкие крики чаек. Все это кажется таким привычным и обыденным, но Пак понимает, что как было уже никогда не будет. Мир Чанёля изменился, окончательно и безвозвратно, но почему-то его это совершенно не пугает. - Я тебя люблю, - повторяет Чанёль и обнимает Бёна крепче, поглаживая кончиками пальцев запястье и перебирая ракушки на браслетах. Ему кажется, что он рождается заново каждый раз, когда произносит эти слова. ****** - Если ты добавишь в чай немного мяты и лимонника, то он станет ароматнее и вкуснее, - наставительным тоном говорит бабушка и наклоняется, осторожно разливая ароматную жидкость по светло-зеленым керамическим чашкам. Все это со стороны напоминает чайную церемонию, потому что на бабушке тонкая светло-серая юката, а волосы с редкими седыми прядями собраны в пучок, и она выглядит собранной и сосредоточенной, как самая настоящая гейко. - Возьми печенье, я испекла свежее, с корицей и имбирем, - добавляет бабушка и протягивает ему чашечку. Пак берет ее в руки и смотрит на нее, хрупкую и изящную, без каких-либо узоров, но удивительно красивую. Потом глубоко вдыхает и неожиданно для самого себя говорит: - Бабуля, я влюбился. На мгновение глаза бабушки вспыхивают ярким огоньком, но потом вновь становятся спокойными и непроницаемыми, и она улыбается, осторожно отпивая чай и пододвигая ему плошку с печеньем: - Это хорошо. - Это не девушка, - Пак внимательно наблюдает за реакцией бабушки, но ее, кажется, его слова совершенно не беспокоят. - Что же, я надеюсь, что Бэкхён умеет заваривать успокаивающий чай с лимонником и мятой, - говорит она, делая еще один глоток и глядя куда-то перед собой. Чанёль ставит свою чашку на стол и, поколебавшись, начинает: - Как ты… - Ты целыми днями пропадаешь с ним на пляже, в клинике, у него дома, в забегаловке у Асумы, так что я тебя вижу только тогда, когда ты и Бэкхён-а заходите ко мне помочь по хозяйству и поболтать и вечером, когда ты приходишь ночевать, - бабушка смеется. – Если ты вообще приходишь. Пак ждет каких-нибудь обвинительных слов или упреков, грандиозной истерики или чего-то в этом роде, но пожилая женщина смотрит на него спокойно и абсолютно понимающе. Ее темные глаза кажутся похожими на темную морскую гладь, безмятежную и невозмутимую. - И ты не видишь в этом ничего плохого? – выпаливает Пак. – Тебе не кажется, что это неправильно, плохо, что я чертов педик, и потому мне не место в этом мире и бла-бла-бла? В комнате воцаряется тишина, прерываемая лишь мерным гудением радио и тиканьем настенных часов. Бабушка ставит чашку на стол с громким стуком и внезапно серьезно говорит, глядя на него в упор: - Лет тридцать назад я бы сказала, что ты ненормальный и предложила твоему отцу отвезти тебя в лечебницу. Но сейчас… знаешь, во мне совершенно не осталось всей этой злобы и желания изменить чужого человека по своему образу и подобию. Я в этом крохотном городке много-много лет, приехав сюда, чтобы как-то попытаться убежать от той боли и тоски, что преследовала меня в родных краях после смерти твоего деда. Я была озлоблена и чувствовала себя брошенной и никому не нужной, я хотела просто спрятаться ото всех в своей скорлупе, там, где никто меня не понимает и не знает ни моего имени, ни моего прошлого. Но потом этот город излечил меня. Море излечило меня… - Ее глаза темнеют, и она задумчиво добавляет: – Я не знаю, как это произошло, но я четко могу сказать, когда это произошло. Я просто сидела на берегу и смотрела на волны, и потом что-то будто щелкнуло в душе, и я поняла, что ничего темного и плохого не осталось. Все испарилось, все растворилось в морских волнах, я вдохнула полной грудью и впервые за долгое время ощутила себя счастливой. Море забрало себе все мои страхи и горечь, и теперь я… – Бабушка не договаривает и замолкает, слегка сгорбившись, так что ее сухонькая фигурка кажется совсем бестелесной. У Чанёля щемит сердце, и он открывает рот, чтобы хоть как-то нарушить эту странную монотонную тишину, когда внезапно бабушка резко поводит головой и вновь поднимает на него взгляд: - Я не могу навязать тебе свою судьбу, я не могу научить тебя жить по-своему, и потому я должна только принять твой выбор и порадоваться за тебя, если ты счастлив. У каждого оно свое, это счастье, Чанёль-а. Поэтому не обращай внимания ни на чьи слова и живи так, как хочется только тебе. Она тянется к нему и берет его за руку. У нее крошечные морщинистые ладони, а на одной руке болтается браслет Бэкхёна, тоненький, с разноцветными стеклышками и ракушками, и почему-то Чанёлю кажется, что это знак того, что бабушка действительно понимает и принимает. Он переплетает их пальцы и тихо говорит, ощущая, как тяжесть, давящая на грудь, испаряется, как чайный пар в душном комнатном воздухе: - Вот бы все были такими, как ты, бабушка… Понимающими и добрыми. - Не слушай других людей, Чанёль-а, - пожилая женщина поднимается и, шелестя шелковой тканью юката, садится с ним рядом, обнимая его тонкими руками. Пак кладет голову ей на грудь, и на мгновение ему чудится, что время повернулось вспять, и он вновь маленький мальчик, не отягощенный никакими проблемами, греющийся в теплых бабушкиных объятиях. – Это все такая глупость и ерунда, все эти предрассудки и общественные нормы. Когда мы окажемся перед лицом смерти, все это станет просто пустотой. – Внезапно она тихо смеется и добавляет: - Я пыталась упросить Лухана рассказать мне о том, сколько мне еще осталось, но он каждый раз молчит. Говорит, что нет смысла рассказывать, только добавляет, что старуха с косой будет ждать меня еще нескоро, и что он, скорее всего, уйдет в ее царство намного раньше. Чанёль невольно вздрагивает, а бабушка, заметив его нервозность, гладит его по волосам и добавляет: - А еще он говорил мне про тебя и Бэкхёна. - Тоже предсказывал нам дату смерти? – хмыкает Чанёль и прикрывает глаза, вдыхая теплый воздух, пахнущий травами и бабушкиной выпечкой. - Что у вас все будет хорошо. Главное, чтобы ты вовремя услышал зов и не испугался, - внезапно говорит бабушка. Слова Лухана не всегда бывают понятными, но всегда верными и правдивыми. Чей зов, какой еще зов, Чанёль пока не знает, но думает, что это опять как-то связано с морем, так же, как неразрывно связаны с ним судьбы близких ему людей. Море, море, море… - Я не испугаюсь, - бормочет себе под нос Пак, ощущая, как голова кружится от переполняющих ее образов и эмоций. – Ни за что. Море молчит. Но в жизни Пака его становится слишком много. ****** - Ватаси ва Чанерю дэсу, - говорит Чанёль, подражая голосам японских сейю из аниме про девочек-волшебниц. Бэкхён корчит гримаску и вздыхает: - Твой японский просто ужасен. - Знаю, - пожимает плечами Пак и откидывается назад, ложась на белоснежный песок. Ногами он зарывается в нагретые на солнце теплые песчинки и жмурится, потому что яркие лучи неприятно слепят глаза. Бэкхён ложится рядом и кладет голову ему на плечо, вытянув вперед ноги и глубоко вдыхая морской воздух. - Хорошо-то как. Летом тут всегда так здорово… Тепло, солнечно и никаких дождей… - А осенью? – спрашивает Пак, поворачиваясь к Бёну лицом. На светлой коже ярко выделяются веснушки, и Чанёль едва сдерживается, чтобы не коснуться каждой из них губами. - Осенью дожди и холодно, - морщится Бэкхён. – Воздух влажный, поэтому приходится укутываться в шарфы и свитера, иначе продует и придется как не меньше недели проваляться дома с температурой. Зимой, правда, не так уж холодно, но снега порой выпадает слишком много – так что невозможно пройти, приходится буквально ползти через сугробы. У Чанёля Уминомото ассоциируется исключительно с такими беззаботными теплыми летними деньками. С запахом цветущих магнолий, с жарким палящим солнцем, с холодной газировкой и домашним лимонадом с имбирем, который готовит бабушка и оставляет на полке в холодильнике, наливая его в ярко-красный кувшин. О том, что в городке может быть совершенно другая жизнь, не такая простая и обыденная, как-то совсем не хочется думать. И теперь в голове возникают четкие и яркие образы: слякоть на мостовых, много-много снега, Бэкхён, закутанный в толстую теплую куртку, хмурый, бледный и абсолютно несчастный, пробирается сквозь метель к клинике, потому что без лекарств и должной терапии просто не выживет. Сердце екает, и Пак порывисто хватает его за руку. Бэкхён вздрагивает и широко распахивает глаза, а Чанёль облизывает пересохшие губы и горячо шепчет, ощущая, как кожу обжигает нагретый песок: - Поезжай со мной. Ну же, в Сеуле хорошо. Твои родители и семья живут не так далеко от города, я все сделаю, я найду квартиру и привезу тебя туда, тебе ни о чем не придется думать! И насчет лекарств не бойся, уверен, все это можно достать и там… Я найду лучших врачей, я костьми лягу, но сделаю так, чтобы ты ни в чем не нуждался… Он утыкается носом в ключицы Бёна и вдыхает исходящий от него запах моря и лавандового шампуня. Запах настолько родной и привычный, что Чанёль не представляет, как он чисто физически сможет обходиться без его присутствия рядом. Бэкхён смотрит на него в упор, и на мгновение Паку кажется, что он сейчас улыбнется и скажет: «Да, Чанёль, я поеду с тобой, я пошлю все-все к чертям, и мы будем с тобой счастливы в Сеуле, я буду тебя любить, ты бросишь пить, курить и трахаться с другими людьми, и больше ничего не будет нужно». Но Бён моргает и, закусив губу, качает головой. - Я не могу уехать далеко от моря, Чанёль, - тихо говорит он. – Я пытался. Но, как бы я ни старался, оно все равно зовет меня обратно. Оно дало мне жизнь, и теперь только оно заберет ее обратно. Я же по всем показателям был уже покойник, пока не приехал сюда. Море вылечило меня, да только платой за спасение была свобода. Я не могу никуда деться, потому что море позовет меня, даже если я убегу на другой конец света. С этим невозможно справиться, зов слишком сильный. Прости… Он тянется к Паку и, коснувшись ладонью его плеча, мягко целует его в лоб. Чанёлю хочется выть, хочется кричать от того, как сильно он ненавидит это чертово море, которое управляет судьбами людей, которое слышат и почитают все, кроме него самого, не связанного с ним незримой нитью судьбы. Возникает желание броситься с места и ринуться в теплые волны. Начать громко кричать и изрыгать проклятия, может, даже пытаться пнуть бесконечную водную гладь, но Пак понимает, что это бессмысленно и глупо. Море все равно будет молчать. И беззвучно смеяться над ним, таким жалким и сломленным. - И что же нам теперь делать? – спрашивает он, протягивая руку к Бёну. Он переплетает их пальцы, а Бэкхён улыбается и просящим шепотом говорит: - Оставайся здесь, Чанёль. Думаю, твоя бабушка будет совсем не против, да и жители Уминомото к тебе уже привыкли… Тут, конечно, нет огромных небоскребов и классных развлечений большого города, но в любое время года тут может быть хорошо. Зимой мы лепим снеговиков и катаемся с горок, осенью здесь проходит фестиваль урожая, а весной в городском парке цветет сакура… Чанёль не видит себя здесь. Не видит себя вдали от соблазнов огромного города, не представляет, как можно жить здесь всегда, десятилетиями, видя одни и те же лица и погружаясь в рутину. Почему-то раньше он совершенно не задумывался о том, что скоро лето кончится, и тогда придется возвращаться обратно, что буквально через несколько недель время, проведенное в крохотном приморском японском городке, станет всего лишь воспоминанием, коротким ярким приключением. А Бэкхён... Бэкхён… - Я подумаю, - говорит Пак, и ему самому кажется, что его голос неестественный и фальшивый до отвращения. Но Бён, не привыкший ко лжи и притворству, верит и счастливо улыбается: - Я надеюсь, что ты останешься. Чанёлю становится больно и противно от собственной слабости и ничтожности, и он отворачивается, буравя взглядом безмятежные морские волны и бессознательно сжимая в своей ладони руку Бэкхёна. Тот, кажется, замечает его настроение и мягко спрашивает, поглаживая кончиками пальцев его плечо: - Что-то не так? Тебя что-то гложет? - Я… - начинает было Пак и давится воздухом, потому что Бэкхён расстегивает его ширинку и берет в руку член, осторожно скользя пальцами по стволу. - Не думай о грустном, - советует он, наклоняясь ближе и опаляя дыханием головку. – Сейчас я сделаю тебе хорошо. Поведение Бэкхёна кажется странным и легкомысленным, но Пак знает, что это все для него. Бёну просто хочется, чтобы Чанёлю не было грустно в такой хороший летний день, чтобы ему было хорошо рядом с ним, даже когда хочется печалиться и думать о плохом. Чанёль любит трахаться, и Бён знает это как никто другой. Губы скользят по стволу, пальцами Бэкхён поглаживает его бедро, и Чанёль хватает губами нагретый воздух, издавая глухой стон. И слушает шум волн, бьющихся об острые прибрежные скалы. ****** - Я похож на девчонку, - констатирует Пак, оглядывая себя в зеркале. Бэкхён одергивает на себе светло-голубую юката и разводит руками, легонько толкая Чанёля рукой: - Дурак ты, Чанёль-а. В Японии на мацури* юката надевают все: мужчины, женщины, дети и старики… - А собаки? – спрашивает Пак, любуясь тонкой фигурой в замысловатом шелковом одеянии. Бён закатывает глаза и берет его под руку. - Вполне возможно, но в Уминомото ни у кого такой придури нет. Из гостиной выходит бабушка и внимательно оглядывает их, слегка прищурившись. Затем всплескивает руками и говорит: - Чанёль, как же тебе идет юката! Честное слово, ты похож на какого-нибудь сегуна или персонажа исторического романа! - Я похож на огурец, - вздыхает Пак, дергая себя за рукав из светло-зеленой ткани. Бабушка закатывает глаза, а Бэкхён хмыкает: - Я бы сказал, на кабачок. Или на зеленый горошек. - Ладно вам, идите и повеселитесь хорошенько, - бабушка машет руками и указывает взглядом на дверь. – Я присоединюсь к вам чуточку позже, а вы идите поскорее, Мивако-сан обещала мне испечь свои лучшие тайяки, я попросила продать вам парочку как можно дешевле. Идите, а то ханаби начнется, и вы все пропустите! - Ханаби? – недоуменно переспрашивает Пак, плотно закрывая за собой дверь и спотыкаясь в неудобных шлепанцах. Бэкхён крепче хватает его за руку и поясняет: - Традиционный фейерверк. Выглядит очень красиво, обычно именно им завершается мацури. - Я люблю фейерверки, - говорит Пак, осторожно переставляя ноги в шлепанцах и украдкой наблюдая за Бёном. Одетый в юката, в тусклом свете фонарей, он кажется совершенно нереальным созданием, персонажем старинной легенды. Почему-то на ум приходят морские девы, зазывающие рыбаков к себе в морское царство, забирающие их на самое дно глубокого моря. – Один раз мы с Ифанем едва не спалили дом его родителей под Сеулом, когда запускали петарды во дворе. - Ханаби – это нечто особенное, - качает головой Бэкхён. – Когда увидишь, то непременно поймешь. Фестиваль проходит на набережной, и все действо шумное и очень яркое. Повсюду горят разноцветные бумажные фонарики, прилавки ломятся от самой разной уличной снеди, воздух наполнен целой феерией ароматов, сладких, соленых, пряных, острых. Чанёль оказывается оглушенным и ослепленным всей этой веселой суетой, и приходит в себя только тогда, когда Бэкхён хватает его за руку и тащит за собой, по пути вежливо кланяясь всем знакомым, одетым, как и они, в разноцветные юката. Пак не успевает моргнуть, как в его руке оказывается яблоко в карамели и сосиска в виде забавной осьминожки. Кто-то, оказавшийся доктором Акира, хлопает его по плечу, а перед глазами появляется веселая и очень хорошенькая Мидори в светло-розовой юката. Она показывает на прилавок с золотыми рыбками и что-то весело щебечет на смеси ломаного корейского и японского, подпрыгивая на месте. - Там можно выиграть золотую рыбку, если попадешь в мишень три раза из пяти подряд, - вклинивается в его одурманенное сознание голос Бэкхёна. – Не хочешь попробовать? Чанёль хочет. Все происходящее захватывает его, затягивает в свои разноцветные силки, и Пак ощущает себя счастливым и беззаботным мальчишкой, когда ему удается выиграть ту самую рыбку, и они с Бёном начинают шумно прыгать на месте, обнимаясь и дергая друг друга за обшлага юката под громкий добродушный смех продавца. - Я назову ее «Чанбэк», - смеется Бэкхён, бережно прижимая к себе баночку с рыбкой. – Это как «Чанёль» и «Бэкхён», правда, вместе красиво? - Красиво, - Пак откусывает от большой розовой сахарной ваты, поэтому выходит немного невнятно. – Как будто наш с тобой ребеночек. О, а это что? - Это комната страха, но она совсем не страшная, - корчит гримаску Бён. – Кстати, приведение каждый год там играет Лухан, и он единственный, кто может хоть кого-то испугать. - Я должен на это посмотреть, - Чанёль доедает остатки ваты и, облизнув липкие пальцы, тянет Бёна за собой. – Спорим, я сам смогу его напугать, если неожиданно выскочу из-за угла? Напугать Лухана оказывается непосильной задачей, а вот Чанёль орет как резаный, когда тот внезапно появляется буквально ниоткуда и жутко улыбается, вытянув перед собой руки. Бэкхён смеется так, что на глазах выступают слезы, а Лухан вытирает с губ бутафорскую кровь и меланхолично тянет: - Если бы ты выскочил из-за угла, все равно бы не испугал. Мог даже не пытаться. Чертов экстрасенс, думает про себя Пак, но вопреки всему улыбается, потому что атмосфера располагает. И Лухан выглядит совершенно не злым и насмешливым и смотрит на него очень располагающе и понимающе. Так что Чанёль не выдерживает и начинает смеяться вместе с ними, наблюдая за тем, как течет мимо гомонящая оживленная толпа. - Как жаль, что мацури бывает только в конце лета, - мечтательным тоном говорит Бэкхён, когда они сидят на лавочке на набережной и ждут ханаби. Бён настаивает на том, что именно в этом месте, чуть поодаль от самого фестиваля, фейерверки видны особенно хорошо. Пак не спорит, потому что здесь можно не скрываться и стесняться, а просто положить руку на плечо Бёна, прижимая его к себе и наслаждаясь его близостью. – Я бы хотел, чтобы их было чуточку побольше. Фестиваль урожая и цветения сакуры, это, конечно, здорово, морской праздник – это прекрасно, но в ханаби есть что-то очень теплое и родное. Это здорово, прощаться с летом именно так, с яркими огнями и весельем. Чанёль открывает рот, чтобы согласиться и сказать, что да, это здорово. Что подходящий к концу фестиваль был самым ярким и интересным праздником, на котором он побывал за последние годы. Намного веселее любых шумных вечеринок и роскошных тематических пати в самых модных клубах Сеула, потому что нигде не было такой теплоты и бесконечного чистого счастья, какое Пак испытывал только в детстве. Но внезапно кожу будто пробирает озноб, и Чанёль понимает, что это действительно конец. Конец лета, конец всего, потому что скоро начинается последний учебный год, скоро придется возвращаться домой, в повседневную рутину, далекую от крошечного японского города, Бэкхёна, ставших такими привычными и родными местных аборигенов и, конечно, моря. В Сеуле тоже есть море, но оно мертвое и ледяное. - Смотри, ханаби! – восторженно кричит Бэкхён и хватает его за плечо. – Как красиво!.. Пак машинально кивает и вымученно улыбается, наблюдая за тем, как на темном небе расцветают разноцветные цветы из огней и ярких вспышек. Фейерверки вспыхивают и угасают, забирая с собой последние летние мгновения и оставляя лишь легкую серую дымку. - Красиво, - шепотом повторяет Чанёль и жмурится, потому что смотреть на это больно. На то, как обращаются в темную пустоту прекрасные воспоминания и уходит жаркое летнее тепло, оставляя после себя лишь привычный холод и призрачный фантом того самого Чанёля, который приехал сюда, чтобы спрятаться от прошлого и отдохнуть от привычной суеты. Тот Чанёль мертв. Растворился в изумрудной воде равнодушного немого моря. ****** - Ты просто пойми, что мне надо закончить университет. - Слова даются ему с огромным трудом, и даже самому Паку они кажутся отвратительно вымученными и фальшивыми. – Я же не могу просто так взять и бросить, потому что остался последний год. Мне нужно вернуться, иначе нельзя. - Его голос срывается и звучит жалко и умоляюще. – Понимаешь? Бэкхён смотрит на него в упор, и глаза у него спокойные и ничего не выражающие. Он мягко улыбается и кивает: - Понимаю. Конечно, понимаю, Чанёль-а. Он берет Пака за руку и осторожно сжимает, так что по оледеневшим сосудами течет мягкое живое тепло. Бэкхён горячий и сияющий как самое настоящее солнце, и Паку хочется зажмуриться, потому что даже смотреть на него больно до невозможности. - Твое будущее – это очень важно, - голос Бёна мягкий, любящий и очень участливый, как у персонажа какой-нибудь дешевой исторической дорамы. Паку хочется, чтобы Бэкхён закричал на него, чтобы ударил, чтобы хоть как-то показал, насколько ему сейчас пусто и больно, потому что терпеть такую мягкую и понимающую улыбку невыносимо. Но Бэкхён только улыбается и обнимает его, прижимая к себе. – Твое будущее – это то, что надо ставить превыше всего. А я… я тебя никогда не забуду. – На мгновение его голос надламывается, но Бэкхён тут же прижимает его к себе крепче, говоря еще веселее и беззаботнее: - Приезжай к нам как-нибудь еще, хорошо? Я же говорил тебе, что весной здесь очень красиво. В Сеуле ты точно не увидишь такую прекрасную сакуру. - Обязательно, - отвечает Пак, хотя в душе знает, что не приедет. Потому что вновь бежит от ответственности, потому что страшно, потому что чувства слишком сильные и непривычные, и намного проще вернуться в повседневную рутину, чем привыкать к себе новому, понимающему и человечному. Бэкхён молчит и только прерывисто дышит, скользя ладонями по его спине. Чанёль закрывает глаза и отчаянно хочет забыть, стереть из памяти все, что произошло, в глубине души зная, что невозможно. Все равно что вырвать кусок сердца из груди, оставив кровоточащую рану. На поезд его провожают Бён, Лухан, бабушка и Акира-сан, везущий его до станции на своем минивэне. Чанёль пожимает пожилому доктору руку на прощание, долго обнимает бабушку, сунувшую ему в дорогу контейнер с бенто и маленький забавный термос с «тем чаем, который ты так любишь», долго мнется, чтобы подобрать подходящие слова, когда хлопает по плечу сначала Лухана, а потом Бэкхёна, который продолжает по-дурацки улыбаться. И продолжает улыбаться даже тогда, когда дверь за Чанёлем захлопывается с громким лязганьем, и поезд трогается с места, увозя Пака прочь от Уминомото, в огромный и шумный Токио. Чанёль прислоняется лбом к стеклу и думает, что все это действительно похоже на один реальный и очень красочный сон. Скорее всего, он поступил правильно, потому что все это так здорово и экзотично, но не навсегда. Чанёль – птица другого полета, и ему не место в этом крошечном провинциальном городке. Там, в Сеуле, хорошо. Там будет Ифань, вечеринки, может, ему даже удастся найти старую заначку… Гул движения поезда становится громче и действует убаюкивающе. Пак прикрывает глаза и вяло думает, что было бы неплохо вздремнуть. Он негромко зевает и внезапно слышит его. Громкий отчетливый голос, который становится все сильнее и оглушительнее. Настолько, что проникает в самое нутро, ломая Пака изнутри, крепко сжимая сердце в своих невидимых руках, отчего дышать тяжело, и Чанёль цепляется руками за сидение, сползая ниже. Реальность плывет перед глазами, на теле выступает липкий соленый пот, Пак падает на колени, зажмурившись и хватая ртом ставший таким тяжелым воздух, а голос в голове становится все сильнее: - Чанёль-а… Чанёль-а… Сознание наполняется расплывчатыми образами. Бабушка в юката, разноцветные фейерверки в ночном небе, Лухан и его тихий шепот, настойчиво повторяющий: «Слушай зов! Слушай зов!». Ифань, серьезно говорящий: «Это место изменит тебя, ты не вернешься оттуда прежним». Бэкхён… Бэкхён… - Чанёль-а… Вернись ко мне… Я же так в тебе нуждаюсь, Чанёль-а… Бэкхён, погруженный с головой в изумрудную морскую воду, протягивающий к нему руки и умоляюще смотрящий на него темными глазами. И внезапно паззл складывается в единую картинку, и Чанёль понимает. Все оказывается таким простым и понятным, что поражает, как он мог столько времени ошибаться и блуждать в темноте. Из последних сил он хватается за сидение и приподнимается. На стекле проступают призрачные символы на японском, и на этот раз Чанёль может прочитать их безо всякого труда. Я люблю море. Я очень люблю Бэкхёна. - Вам плохо? – врывается в его сознание встревоженный голос. Пак с трудом поднимает голову и видит испуганную проводницу и остальных пассажиров, столпившихся вокруг него и глядящих на него с нескрываемым беспокойством. Чанёль разлепляет пересохшие губы и хрипит, едва не теряя сознание от усиливающегося гула: - Выпустите меня… Скорее, пожалуйста! Он не помнит, как добрался до Уминомото и буквально дополз до дома Бэкхёна. Зов становится чуть слабее, и Пак начинает различать цвета, наваливаясь на дверь и с силой стуча. Та распахивается, и на пороге возникает Бэкхён, уставший и какой-то потухший. При виде Пака его глаза расширяются, и он растерянно шепчет, отступая назад: - Чанёль-а… Ты вернулся? Но как же… Пак буквально вваливается в прихожую и захлопывает за собой дверь. Обхватывает руками колени Бёна и прижимается к нему как можно ближе, исступленно повторяя: - Я вернусь. Я вернусь, слышишь? Я никуда больше не убегу, я приеду к тебе, ты только подожди чуть-чуть, хорошо? – Он поднимает голову и заглядывает ему в глаза, темные и бездонные. – Отпусти меня, Бэкхён, - гул становится чуть слабее, и Пак собирает силы в кулак, поднимаясь на ноги и обнимая Бэкхёна подрагивающими руками. – Отпусти меня, и я вернусь. Потому что слышу твой зов и никуда от тебя не уйду. Я понял, насколько это больно… Когда ты слышишь зов и не можешь на него ответить… Некоторое время Бён молчит. А потом резко выдыхает и сдавленно шепчет, обнимая его и крепко прижимая к себе: - Чанёль-а… Чанёль-а… Гул пропадает, и Пак вдыхает полной грудью, ощущая распространяющийся в воздухе резкий запах магнолий, морской соли и лаванды. Он кладет голову на плечо Бёна и улыбается, ощущая, как боль уходит, уступая место долгожданному умиротворению и спокойствию. Бэкхён отпустил его, а значит, можно попробовать убежать от зова, скрыться от него как можно дальше. Но вот только Паку не хочется больше убегать, потому что, как предсказывал Лухан, теперь все стало понятно и ясно, потому что больше его не нужно звать, он сам прибежит, примчится, как Ветер, как только наступит подходящее время. Чанёль обязательно вернется. Чтобы вдвоем с Бэкхёном слушать песню волн. ****** - У Вас невралгия, - произносит Пак с жутким акцентом, так что пациентка смотрит на него озадаченно и непонимающе. Бэкхён поднимает глаза от истории болезни госпожи Хинако и, вздохнув, повторяет еще раз, четко и понятно. Пожилая женщина кивает и издает возглас, а сидящий на подоконнике Ифань вздыхает и стучит себе по лбу: - Цанле, твой японский еще даже более отвратительный, чем китайский Бэкхён-а. - Не надо так, - качает головой Бён, выписывая пациентке рекомендации и вручая ей исписанные убористым почерком листы. – Я делаю успехи, в то время как Чанёль-а совсем не прогрессирует. - Зато меня любят пациенты, - пожимает плечами Пак. Будто в подтверждение его слов пожилая женщина, берет его за руку и благодарно говорит: - Спасибо, сенсей! Пак смущенно улыбается и кивает, а Ифань закатывает глаза и цокает языком: - Никак не могу привыкнуть к тому, что тут тебя считают настоящим врачом. - Тут даже тебя считают настоящим врачом, Ифань, - доносится из-за двери голос Лухана. – Удивительно доверчивые люди. Если бы три года назад кто-то сказал Чанёлю, что он бросит привычный гламурный образ жизни в Сеуле и, получив диплом, уедет в крошечный приморский городок в Японии, чтобы устроиться в захолустную клинику врачом и жить в маленькой квартирке у берега моря, с футоном на полу и старыми соломенными стульями на балконе, он бы подумал, что все это пьяный бред или идиотские фантазии, возникающие в наркотическом угаре. Теперь все прошлое кажется настолько далеким и странным, что единственным напоминанием обо всем Паку служит Ифань, привычный неправильный Ифань, который до сих пор пытается привыкнуть к голому памятнику на главной площади. Тот год дался ему нелегко. Зов был слабым, но постоянным, и Чанёлю до зубовного скрежета хотелось поскорее со всем покончить и вновь оказаться там, где хорошо и спокойно, и, главное, где он чувствует себя любимым и нужным. Никаких вечеринок и наркотиков, только учеба и постоянные звонки по телефону и скайпу в далекую Уминомото. Никакой скуки и обыденности, потому что навязанная профессия стала интересной и нужной. А еще иногда очень хотелось вновь увидеть его, бесконечное зеленое море. Чанёль не слышал его зов, но почему-то в Сеуле его очень сильно не хватало. Когда он уехал, родители отнеслись к этому на удивление хорошо. Единственным, кто был шокирован и поражен, стал Ифань, постоянно повторявший, что Чанёля изменило это чертово место, что он стал абсолютно другим, что, скорее всего, сраные японцы подменили его на какого-то робота, идеального и очень скучного. А потом сорвался и приехал следом за ним, как он утверждал, только на пару дней, и в результате остался навсегда. - Здесь просто слишком хорошо и спокойно, - сказал он Чанёлю, сидя в кабинете и разбирая бумаги. – Есть какая-то романтика в жизни сельского врача. Все тебя знают и привечают, все с тобой здороваются. А как красиво цветет сакура весной… Чанёль понимает, но ничего не говорит. Он не знает, что или кто зовет Ифаня, но догадывается по его мимолетным взглядам на Лухана. Бэкхён говорит, что у них все серьезно, а сам Лухан молчит и только в первый день знакомства говорит Ву, что ждал его. На что тот теряет дар речи и так густо краснеет, что сливается по цвету со своей яркой футболкой с нарочито грубой надписью. - Да я замечательный врач! – с негодованием восклицает Ифань. – Акира-сан был счастлив, когда я изъявил желание работать в этом захолустье! Да он плакал от восторга, что тут теперь работает сразу два врача с такой высокой квалификацией! - Которые оба учились раньше на натянутые проходные баллы и абсолютно не владеют японским языком, - Лухан смеется и смотрит на Ву как-то по-особенному. Так,что Чанёль моментально ощущает, будто они с Бэкхёном лишние в этом маленьком кабинете, как в какой-то мыльной опере по кабельному каналу. Ифань растерянно моргает и улыбается в ответ. Нежно и немного робко. Пак никогда не видел, чтобы он улыбался вот так, но думает, что это что-то действительно ему подходящее. Чанёль отворачивается и берет в руки толстую историю болезни, украдкой глядя на роющегося в коробке с рецептами Бёна. Тот будто чувствует на себе его взгляд, потому что поднимает глаза и смотрит на него в ответ, приподнимая руку вверх и поправляя упавшую на лоб рыжеватую прядь. На запястье звенят привычные браслеты из ракушек, камушков и маленьких коралловых бусин, и Чанёль слушает их перезвон, мягкий и знакомый до дрожи. Как шипение волн, разбивающихся об скалистый берег на тысячи изумрудных осколков. - Чанёль, а теперь ты слышишь его? Слышишь зов моря? - У меня есть свое море, Бэкхён. И сейчас я держу его за руку, крепко, чтобы никогда больше не отпускать. Я люблю море. Я люблю Чанёля. Я люблю море. Я люблю Бэкхёна. Позови меня, и я приду к тебе, сквозь расстояние, сквозь бушующие волны, сквозь бездонную бесконечность. The End.