I hear the sea calling.

****** Когда они встречаются в первый раз, Ифань заранее думает, что Лухан – шарлатан и чудаковатый придурок, который увязался с Чанёлем и Бэкхёном на вокзал, чтобы посмотреть на бывшего соотечественника, потому что в Уминомото, как говорил Пак, он единственный китаец, родившийся в Пекине. Ещё Чанёль что-то рассказывал про сверхъестественные способности, но Ву пропустил весь этот бред мимо ушей, потому что старому другу, как он считает, слишком сильно промыли мозги всей этой мистической ересью. Пак постоянно говорит о каком-то зове, о море, о том, что этот Лухан может видеть будущее и даже предсказать человеку его собственную смерть. Поэтому, сходя с поезда и напряженно вглядываясь в стоящих на перроне людей, Ву ожидает увидеть какого-то чудака, густо увешанного амулетами, размахивающего высушенным крысиным хвостом и нараспев повторяющего мантры на ломаном мандарине. Лухан оказывается худощавым невысоким парнем с выкрашенными в светло-каштановый цвет волосами и ангельскими, кукольными чертами лица, и Ифань замирает, невольно залюбовавшись им, потому что гэгэ кажется настолько легким и воздушным, что возникает ощущение, что стоит ветру подуть чуть сильнее обычного, как он тут же превратится в пепел, который развеется серой дымкой в теплом июльском воздухе. Это кажется удивительным, что он старше самого Ву, потому что выглядит Лухан вчерашним школьником, да что там, большинство сеульских старшеклассников смотрятся намного старше и взрослее, чем этот вчерашний подросток. Ву нравится все красивое и эстетически привлекательное, поэтому он, обменявшись рукопожатием с Паком и поздоровавшись с «тем-самым-Бэкхёном», который оказывается тщедушным парнем с настороженными карими глазами и целой связкой браслетов из ракушек на тонких изящных запястьях, обольстительно улыбается Лухану и говорит на мандарине: - Ты, наверное, Лухан-гэгэ? Чанёль много о тебе рассказывал, и я думаю, что… - Я ждал тебя, - обрывает его Лухан и смотрит на него в упор. Карие глаза становятся угольно-черными, и Ву будто обдает испепеляющим жаром с ног до головы. По телу проходит огненная волна, и Ифань словно прирастает ногами к перрону, лишаясь всякой возможности двигаться и просто глядя на Лухана, как сомнамбула. Тот продолжает буравить его внимательным взглядом, и сил Ву хватает только на то, чтобы разлепить пересохшие губы и спросить: - Почему? - Потому что я видел тебя раньше. - Внезапно взгляд темных глаз смягчается, и Лухан улыбается, легко, одними уголками губ, но этого становится достаточно, чтобы Ифань пропал. Сгорел дотла за одну секунду, превратился в послушную тряпичную куклу, начисто потерял чувство реальности, потому что весь мир сузился до этой улыбки, от которой весь привычный мир переворачивается с ног на голову. Это все чертова промывка мозгов, утверждает Ифань, наблюдая за тем, как привычный Чанёль превращается в размазню, способную лишь говорить о каком-то японском захолустье и своем смазливом корейском дружке с бракованными легкими. Это все гипноз, твердит себе Ифань, наблюдая за тем, как за окном огромные небоскребы и скоростные современные дороги сменяются зелеными горами и крошечными домиками в традиционном стиле. Это магия, думает Ифань сквозь пелену в сознании, глупо улыбаясь в ответ и понимая, что все это время он тоже ждал, сам того не зная. - Ифань, с тобой все в порядке? – обеспокоенный Чанёль хлопает его по плечу и заглядывает в лицо. – Ты весь пунцовый! Все хорошо, может, ты утомился в дороге? - Это все смена высоты, - вклинивается в сознание звонкий голос Бэкхёна. – Многим, когда они приезжают в Уминомото, становится плохо из-за резкого скачка давления. Может, ему надо… Ифань не слушает их бессмысленную болтовню, потому что Лухан протягивает ему руку и тихо говорит: - Пойдем? И Ву идет. Пока только до машины, но стоит Лухану поманить, и он отправится за ним на край света, куда угодно, только бы быть с ним рядом. Это бессмысленно, абсолютно иррационально, и, скорее всего, гэгэ просто его приворожил, приманил, используя свои паранормальные способности, сглазил, а, впрочем, Ифаню почему-то плевать. - Тебе Чанёль рассказал, что я скоро приезжаю? – почему-то шепотом спрашивает он Лухана, наклоняясь к нему вплотную и задерживая дыхание, потому что от него слишком приятно пахнет травами и морской солью. - Это я ему об этом рассказал, - отвечает гэгэ и отворачивается к окну. – Еще до того, как ты отошел от похмелья после вечеринки и наконец-то решился ему позвонить. О вечеринке Ву никому не говорил, и о похмелье тоже. Даже Паку, который, как запоздало понимает Ифань, и впрямь был совершенно не удивлен его спонтанным утренним звонком. Но сейчас он совсем не удивляется, что Лухан знает и об этом. У него бездонные темные глаза, похожие на загадочную морскую пучину. И Ифань тонет в них, погружаясь в этот водоворот все глубже и глубже, так что выбраться уже невозможно. ****** - У них все будет хорошо, - говорит Лухан, кивая в сторону Чанёля и Бэкхёна, склонившихся над какими-то документами и тихо переговаривающихся между собой. Ифань еле слышно хмыкает и прислоняется затылком к стене: не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять, что скорее с неба на Уминомото свалится метеорит, чем эти двое серьезно поругаются. Пак смотрит на Бёна так, будто тот, по меньшей мере, самое ценное и важное, что есть в его жизни, а Бэкхён ходит за Чанёлем как привязанный, будто они сиамские близнецы, которые не могут существовать поодиночке. Ифаня тянет блевать, насколько они оба милые и искренние. И в то же время он отчаянно им завидует. В отношениях Чанёля и Бэкхёна нет никакой ванильной нежности и присюсюкиваний, есть только одно безумное, не поддающееся логике чувство, которое Ву не может понять, но чувствует даже на расстоянии. Пак называет это «зовом» и говорит, что противиться невозможно, больно физически. Ифань смотрит на Лухана и делает вид, будто не понимает, о чем твердит лучший друг. И ощущает, как собственный зов разрывает его изнутри, отдаваясь в голове оглушительным гулом. - А у нас? – тихо спрашивает Ву, незаметно протягивая руку и беря Лухана за ладонь. – У нас все будет хорошо? Гэгэ дарит ему один из своих непонятных, нечитаемых взглядов, под которым Ифань будто задыхается. И еле заметно улыбается, наклоняясь к нему ближе: - Будет. Он воровато оглядывается и легко целует его в щеку. Незаметно, так, что Ву кажется, будто кожу опалил легкий порыв морского ветра. - Но недолго, - неожиданно добавляет Лухан. – Мне осталось немного. Ифань округляет глаза и стоит как истукан, в то время как гэгэ отстраняется от него и идет к Паку и Бёну, прижимая к себе толстую папку с какими-то рецептами. Ву смотрит ему вслед, на тонкую спину с выступающими позвонками, на прозрачную кожу, под которой проступает синяя сеть сосудов, на худые ноги в темно-синих шортах, детских, как у младшеклассника. Весь его облик наполнен болезненной, ирреальной хрупкостью, и у Ифаня до боли сжимается сердце, когда он думает… Он старается не думать. И просто жить сегодняшним днем, в котором все хорошо и спокойно. Лухан любит брать его ладонь в свои руки и долго-долго разглядывать линии, значение которых понятно только ему одному. Говорить о том, что в будущем Ифань станет настоящим докой в своем деле, что достигнет небывалых успехов в медицине, главное, чтобы вовремя захотел и не бросил все на полпути. Троечник Ву относится к его словам скептически, но гэгэ выглядит абсолютно серьезным, поэтому у саркастичного циника Ифаня не возникает желания спорить или шутить на эту тему. Если Лухан сказал, значит, так оно и будет. А еще ему нравится наблюдать за ним в такие мгновения. Точеные черты лица будто наполняются какой-то мистической, нечеловеческой красотой, глаза становятся бездонными и глубокими, как омуты, и Ву смотрит на него как завороженный, начисто переставая что-либо соображать и плавясь от ощущения горячих пальцев Лухана на своей коже. Он не верит в магию и эзотерику. Но в том, что гэгэ не такой, как другие, обычные и серые люди, даже не сомневается. - Ты проживешь долгую и насыщенную жизнь, - говорит Лухан, мягко скользя кончиками пальцев по ладони Ву. – Линия жизни уходит аж сюда. Сделаешь много хорошего, спасешь от смерти немало людей и станешь для них кем-то вроде второго родителя. Ты – Огонь, ты горишь ярко и долго, ты даришь людям свое тепло, а все, что мешает тебе, ты сжигаешь дотла, оставляя лишь пепел… Он говорит много и подробно, но о себе – никогда. Как будто Лухану нет места в судьбе Ифаня, и каждый раз у Ву буквально сводит челюсти от желания спросить: «А как же ты? Ты же будешь со мной рядом, когда я буду проживать такую долгую и счастливую жизнь? Потому что без тебя она мне совсем не представляется». Но вопрос так и остается неозвученным, потому что Лухан никогда не лжет, а правды Ву боится и молчит, слушая плавную речь гэгэ. Все происходящее похоже на какой-то размеренный, очень реальный сон. Спокойная, неторопливая жизнь в Уминомото, безмятежно счастливый Чанёль, переставший метаться туда-сюда как загнанный зверь и наконец-то нашедший свою вторую половинку, кажущееся бесконечным изумрудно-зеленое море, которое, как считают местные жители, живое, потому что в нем живет ками – божество, покровительствующее маленькому городку и делающее зеленые воды и холодный морской воздух живительными и целебными. Настолько, что безнадежно больные, приезжая сюда, обретают второе дыхание. Настолько, что Лухан, который по всем показателям уже давным-давно должен быть покойником, стоит чуть поодаль от него и ярко улыбается, так что его лицо преображается, и Ву невольно расплывается в ответной улыбке, прижимая к себе какую-то толстую папку и украдкой наблюдая за его быстрыми движениями. Прекрасный сон когда-нибудь закончится, и Ифань окажется в реальности, жестокой и холодной. И этого он боится больше всего на свете. ****** - Завтра будет шторм, - говорит Лухан, зачерпывая рукой белый-белый, похожий на снег песок и посыпая им разноцветные камешки, то тут, то там валяющиеся на берегу. Ифань недоверчиво вглядывается в спокойную водную гладь, освещенную ярким солнцем, и уточняет: - В прогнозе передали? - Море сказало, - качает головой Лухан и поворачивается обратно, глядя на то, как волны с легким шипением разбиваются о причудливой формы камни. Если для остальных жителей Уминомото море – это грозное божество и загадочный хранитель, то для Лухана с его умением видеть то, что неподвластно простому обывателю, море – кто-то вроде близкого приятеля и родственной души. Ифань смотрит на замеревшего как каменное изваяние Лухана, не мигая глядящего на колеблющуюся на ветру морскую гладь, и понимает, что сейчас именно тот момент, когда море и гэгэ общаются между собой. Губы Лухана слегка шевелятся, а брови хмурятся, в то время как спокойное море начинает волноваться, волны наступают на берег все дальше и дальше, практически касаясь голых ступней гэгэ, лежащих на нагретом солнцем песке. Ву невольно отодвигается чуть дальше назад, а Лухан моргает и тихо говорит: - Оно сердится. Очень-очень сильно. - Вы поссорились? – шутит Ифань, пытаясь как-то справиться с подступающим ознобом. Воздух становится холодным, практически ледяным, а волны с громким гулом ударяются о скалы, и Ву кажется, будто местный ками действительно пребывает в бешенстве. - Да, - кивает Лухан и щурится, как будто вот-вот заплачет. – Потому что мне пора уходить, а я прошу, чтобы оно дало мне еще немного времени, чтобы побыть с тобой подольше. Когда-то совсем давно, когда Ифаню было чуть больше трех лет, он упал и сильно расшиб колено. Все происходило в деревне, где жила его бабушка, в глухой китайской провинции, так что местный фельдшер накладывал швы на рану без анестезии, и он помнил его до сих пор, это ощущение жуткой физической боли, усиленной чувством детского страха. Сейчас у него возникает ощущение, будто кто-то берет и вот так же терзает его изнутри. Сердце разрывается на части, а Лухан поворачивается к нему лицом и тихо шепчет, показывая рукой на беснующиеся волны: - Когда-то давно, когда я только приехал сюда, мы договорились, что оно продлит мой срок настолько, насколько возможно, а взамен оно заберет меня к себе, когда придет время. Мое время здесь, - он поднимает руку вверх и медленно ведет ею перед собой, – практически подошло к концу, и я был к этому готов, я ждал этого. А потом я встретил тебя. Сначала в видениях, а потом и в реальности. - Он улыбается, но его глаза смотрят на Ву так, что боль в груди становится просто невыносимой. – И я понял, что не хочу уходить так рано. Не уходи, хочет сказать Ву. Не оставляй меня, когда я, кажется, только понял, что значит «жить по-настоящему», а не просто бесцельно прожигать жизнь, не оглядываясь на сожженные дотла минуты. Я – Огонь, и мне нужен Ветер, что способен приглушить жар и сделать меня тише… Вот только Ифань знает, что в реальности Лухан не Ветер, хоть и кажется таким же далеким и стремительным. Он – морская Вода. Которая тушит его, оставляя после себя лишь тлеющие угольки. - Обними меня, - внезапно сдавленно просит Лухан и по-детски протягивает к нему руки, глядя с немой мольбой. Ву прижимает его к себе и чувствует, как он ежится от холода в его объятиях, хрупкий и практически прозрачный, так что Ифань невольно задерживает дыхание, потому что кажется, что стоит нажать чуть-чуть сильнее, и гэгэ рассыплется, как песок сквозь пальцы. - У нас есть еще немного времени, - неожиданно говорит Лухан, поднимая голову. Он улыбается, и Ву кивает, крепче прижимая его к себе, поглаживая по мягким спутанным волосам. Если есть время, то это хорошо. И все же в глубине души, Ифань надеется, что хоть раз дар Лухана его подведет. Времени хочется намного больше, ведь оно течет так непозволительно быстро, как вода сквозь изрезанные временем и влажностью камни. ****** - За волной находится Оно, - говорит ему как бы между делом Лухан, когда они режут салат на маленькой кухне. Квартира у Лухана совсем крошечная, забитая толстыми пыльными книгами на корейском и мандарине, потрепанными, исписанными аккуратным почерком блокнотами и всякими изящными поделками из ракушек. Ифань терпеть не может беспорядок и захламленное пространство, но беспорядок в жилище Лухана какой-то на редкость уютный и правильный. Какой и должен быть в его квартире, абсолютно логичный и будто привязанный к хозяину. Когда не будет Лухана, то и уюта не будет, думает Ифань, и от этой мысли становится настолько тошно, что он едва не режет палец ножом и переспрашивает, косясь на гэгэ, сидящего с ногами в большом кресле и аккуратно режущего огурцы на абсолютно одинаковые дольки: - Оно? Честное слово, Ву даже хочется взять линейку и проверить, потому что куски огурца выглядят выверенными до миллиметра. Лухан поднимает глаза и повторяет: - Оно. Место за волной. Именно туда я уйду. Он говорит это спокойно и обыденно, а Ифаня от этих слов будто больно ударяют под дых. - Это Рай или Ад? - хмыкает он, пытаясь хоть как-то разрядить обстановку. - Не знаю, - пожимает плечами Лухан. – Просто там, за волной, Оно. То место, куда все, кто как-то связан с морем, попадают после… - Он запинается и неловко заканчивает: – После того, как приходит время уйти. Он слегка улыбается и добавляет: - Я знаю, что там очень красиво. Место, где ты наконец-то можешь почувствовать себя свободным и живым… Ты живой здесь и сейчас, хочет заорать Ифань. Здесь, со мной, в этом гребанном несовершенном мирке, в котором есть место таким несчастным пидорасам вроде нас с тобой, в этом мире, где мы можем быть вместе, и потому не надо сбегать никуда, ни за какую волну, потому что… Он скользит взглядом по Лухану и замирает, потому что взгляд цепляется за шрам на шее, за уродливые следы от иголок капельниц на тонких запястьях, за темные круги под глазами и тонкие лодыжки, как у угловатого подростка. И Ву понимает, что в этом мире, мире, где есть болезни и бессонные ночи, полные боли, где было детство и юность, проведенные в больницах и клиниках, где есть такой дар, когда ты точно знаешь, чем и как все закончится, и что с этим ни черта нельзя поделать, где было много неутешительных слов и короткий период счастья, здесь, на море, гэгэ действительно не может почувствовать себя свободным и живым. - Я не хочу тебя отпускать, - жалобно говорит он. Лухан переводит взгляд и кивает в сторону ножа: - Отложи его поскорее. - Да к чему ты это говоришь! - взрывается Ифань и, в сердцах двинув рукой, случайно проводит острым лезвием по руке. Из глубокого пореза начинает сочиться кровь, а Лухан качает головой и поднимается из кресла: - Я же говорил. Ифань молча наблюдает за тем, как он роется на полках кухонного гарнитура, что-то бормоча себе под нос, пока, наконец, не достает аптечку. Нормальные люди хранят лекарства в ванной или в спальне, но у Лухана все подчиняется своим собственным законам. - Я буду ждать тебя за волной, - внезапно говорит он, осторожно обрабатывая рану раствором перекиси. Ифаня прошибает от острой боли, непонятно, больше от физической или душевной, и он шипит, щурясь. Гэгэ осторожно бинтует руку и внезапно легонько касается запястья губами: - Ты ведь придешь? – спрашивает он, подавшись вперед и почти касаясь губами его щеки. Ву придет, обязательно. Даже если ради этого потребуется избороздить весь чертов океан вдоль и поперек, осушить это поганое море, коснуться рукой каждой, даже самой незаметной волны. А сейчас он целует Лухана, жадно, исступленно, хватаясь руками за тонкие плечи и отчаянно желая быть ближе. Разрываясь между желанием не отпускать его ни за что на свете и дать ему долгожданную свободу как можно скорее. ****** От Лухана пахнет вином и саке, а еще он пьяно и очень заразительно смеется. Он висит на Ифане, обхватив его тонкими руками и доверчиво заглядывая ему в глаза своими, затуманенными и очень красивыми. Ву подается вперед и целует его, и Лухан отвечает, жадно, порывисто, скользя кончиком влажного языка по его губам и прижимаясь к Ифаню всем телом, так что ключи от квартиры падают на асфальт с громким звоном, и Ву обнимает Лухана, скользя ладонями по выступающим лопаткам. Поцелуй неловкий, как будто Ифаню вновь семнадцать, и он прячется от родителей со своей подружкой. Он с трудом отстраняется от Лухана и поднимает ключи слегка подрагивающими от холода пальцами. На дворе август, и по вечерам в городке становится холодно и влажно. Они вваливаются в прихожую, и Ву впечатывает Лухана в первый попавшийся стеллаж с книгами. Тот в ответ громко смеется и издает гортанный стон, когда Ифань засасывает кожу на шее, вжимаясь в него бедрами. С полок с громким стуком падают на пол многочисленные пыльные книги, и Ву машинально скользит взглядом по названиям, пока Лухан пытается стянуть с него свитер, что-то бессвязно бормоча себе под нос. «Старик и море» Хемингуэя, «Кафка на пляже» Мураками, «Морские легенды древнего Китая». Книги, кажущиеся абсолютно случайными, но для Ифаня, никогда не бывшего фаталистом, теперь каждое событие имеет особенный смысл. Лухан легко касается губами его обнаженного плеча, языком очерчивая контур татуировки и трогая пальцами другие, на шее, так что по телу пробегает легкая дрожь. Это немного пошло и откровенно, но, когда что-то такое делает гэгэ, это приобретает совершенно иное значение. Любое действие Лухана наполнено чем-то трепетным и нежным, чем-то абсолютно на грани, чем-то, что заставляет Ифаня задыхаться от накатывающих чувств, бесконтрольных и сильных, как ревущая морская волна. Ву подхватывает его под ноги, бедрами потираясь об его бедра, и гэгэ тихо стонет и прерывисто дышит на его разгоряченную кожу. Ифань вновь двигает бедрами и стаскивает с Лухана свободный белый свитер, так что он остается по пояс обнаженным. В прихожей темно, но Ву все равно видит их, каждый шрам, каждый след от капельницы, каждое свидетельство боли и страданий любимого человека, и его разрывает от желания коснуться губами всех-всех отметин, чтобы разделить это темное прошлое с Луханом, чтобы ему стало чуть-чуть легче. Он любит эти шрамы как неотделимую часть гэгэ и ненавидит их так же сильно за то, что сделали его надломленным и слишком взрослым для своих беззаботных юных лет. Заниматься чем-то таким в полутемной, пахнущей пыльными книгами прихожей не хочется, и Ву, продолжая держать Лухана за бедра, спотыкаясь, заходит в маленькую спальню, освещаемую ярким лунным светом из приоткрытого окна. Ифань осторожно кладет гэгэ на кровать и нависает сверху, чувствуя, как пальцы Лухана скользят по его животу, опускаясь ниже, слегка царапая кожу над поясом джинсов. Ву замирает, а Лухан осторожно расстегивает ширинку и снова смотрит на него в упор темными, похожими на лужицы дегтя глазами. - Ты красивый, - внезапно хрипло говорит он на мандарине и улыбается. – Очень. Он стаскивает с него штаны и мимолетно касается губами живота. У Ифаня сбивается дыхание, и он валит Лухана на кровать, неловко путаясь в джинсах, которые, как назло, никак не хотят спадать со ступней на пол, и Ву раздраженно выдыхает. Он проводит языком по выступающим ключицам, сжимая кончиками пальцев светло-розовые бледные соски, отчего гэгэ тихо стонет и откидывает голову на подушку, выгнувшись и раздвинув худые ноги шире. Поза неловкая и развратная одновременно, и Ву буквально теряет голову, потому что хочется касаться Лухана везде, и он, опустившись ниже, расстегивает пуговицу на брюках, осторожно целуя тонкий шрам на животе. Гэгэ вздрагивает и отводит взгляд, и Ифань смотрит на его залитое лунным светом лицо как завороженный, потому что возбуждение отступает на второй план, уступая место какому-то болезненному восхищению. Его собственное божество, хрупкое и прекрасное во всех своих несовершенствах. Со стороны кажется, что все это спонтанно и случайно. Но Ифань понимает, что Лухан, как всегда, знает все наперед. Знает, что напьется, знает, что будет секс, потому что надел на себя такую одежду, которую будет удобно и просто снять, потому что на кровати постелено свежее белье, а шторы на окнах раздернуты, потому что Ву терпеть не может заниматься любовью без тусклого лунного света. Ифань облизывает пересохшие губы и, стянув с Лухана простые черные плавки, обхватывает член рукой, кончиками пальцев скользя по груди. Гэгэ стонет и беспомощно вскидывает бедра, елозя ступнями по сбившейся простыне и стискивая ладонями пододеяльник. От вида такого открытого, порочного в своей искренности Лухана член Ву болезненно ноет, и он усилием воли заставляет себя не касаться возбужденной плоти, потому что одного лишь движения по члену и пристального взгляда на гэгэ будет достаточно, чтобы кончить как озабоченный подросток, сразу же, даже без пенетрации. Член Лухана в его ладони твердеет, и Ифань, не отводя от гэгэ взгляда, нащупывает на тумбочке крем с запахом кокосового масла, который подарила гэгэ Мидори. Лухан ненавидит кокосовую отдушку и всякие косметические средства считает ненужной ерундой, но крем стоит практически на краю тумбочки, так что Ифаню остается только потянуться и взять. Потому что гэгэ, как всегда, знает наперед. Наверное, именно поэтому с ним так легко и просто. Каждый раз Лухан отдается ему как в последний. Вот и сейчас, выгибаясь навстречу движению его пальцев, крепко стискивая руками его плечи и громко выстанывая что-то бессвязное на мандарине, он возбуждает Ифаня до боли в паху, и тот, стиснув зубы, размазывает по члену отвратительно воняющий кокосом крем. Хочется всего и сразу, хочется уже просто толкнуться в жаркое, податливое тело, но еще больше Ву хочется, чтобы Лухану было очень хорошо. Поэтому он стискивает член у основания и продолжает двигать пальцами, пока внутри гэгэ не становится не так тесно, а Лухан не издает гортанный стон, царапая ногтями его спину и вскидывая бедра вверх. Когда он входит, посадив Лухана на колени и осторожно придерживая его за бедра, тот утыкается лицом в его плечо и дышит прерывисто и громко. Мажет губами по щеке и крепко обхватывает тонкими руками шею, притягивая еще ближе. Так, что между телами не остается свободного пространства, и Ифаню действительно кажется, будто они стали единым целым. Как Инь и Ян, как Луна и Земля, как берег и море… О море думать больно, и потому Ифань с силой подается бедрами вперед, глядя на Лухана в упор, наблюдая за тем, как вздрагивают его плечи. Из груди гэгэ вырывается громкий вскрик, и Ву сквозь усиливающийся туман в голове удовлетворенно думает, что задел нужную точку. Он говорит себе, что нужно сдерживаться, но когда Лухан так близко, это кажется невозможным, и он грубо хватает его за бедра, размеренно и глубоко толкаясь в жаркий вход, проводя кончиком языка по изгибу шеи гэгэ, когда тот откидывает голову назад в немом крике, с силой хватаясь за его плечи. Все это похоже на какой-то языческий ритуал, Ифань толкается глубже, чувствуя, как трется об его живот влажный член Лухана, и думая, что разрядка близка. В комнате становится мучительно жарко и душно, глаза застилает алое марево, а вся реальность будто сужается до этого крошечного помещения, захламленного книгами и всякой ерундой, до Лухана, влажно целующего его в сухие губы, до пропахшего кокосом и морем воздуха, до собственного отчаяния, что все это скоро станет лишь воспоминанием. Воспоминания Ифань копит в душе бережно и осторожно, чтобы вспомнить, когда будет больно и одиноко. Когда он останется один, глядя на бушующие изумрудные волны. Они всегда доходят до предела одновременно. Это кажется какой-то мистической закономерностью, но просто Лухан, как всегда, знает. И потому сейчас, закрывая глаза и видя перед собой радужные круги, Ифань чувствует, как резко вздрагивает и обмякает в его руках гэгэ, опустив голову ему на плечо и тяжело дыша. Ву открывает глаза и некоторое время молча смотрит перед собой, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Потом сдавленно выдыхает и опускает ладони на плечи Лухана, вычерчивая на них какие-то непонятные даже ему самому знаки и символы. Ему так много хочется сказать. Как сильно он его любит, как давно он ждал тот самый день, когда встретил его впервые на перроне, кажется, всю сознательную жизнь, а может, даже чуть дольше. Но в этом нет никакого смысла, потому что Лухан и так знает. И потому тихо шепчет, щекоча жарким дыханием влажную от пота кожу: - Я тоже, Ифань. Я тоже. Солнце медленно встает из-за горизонта и окрашивает небо в светло-розовый цвет. Из окна дует холодный ветер, и Ву ежится, крепче обнимая Лухана и ища взглядом одеяло. Скоро осень, погода становится все прохладнее, а душа Ифаня наполняется ледяным пугающим предчувствием. Он не хочет, чтобы лето кончалось. Чтобы время текло так мучительно быстро, когда его и так осталось слишком мало. Ифань боится наступления холодов. И потому прижимает к себе Лухана как можно ближе в отчаянной попытке не отпускать. ****** - Асума-сан, принесите еще пива, пожалуйста! – громко кричит Чанёль, и Ифань невольно морщится, потому что Пак сидит рядом, и от его оглушительного вопля невольно начинает звенеть в ухе. Лухан устало поводит плечами и выдыхает: - Сегодня был сложный день. - Осень, - отзывается Бэкхён. – В это время в клинике всегда бывает больше народу, чем обычно. Наступление холодов – это всегда простуды, кашель, грипп и прочие «прелести» жизни. - Да, нет, - качает головой Лухан. – Просто сложный. И холодный. Он замолкает, посильнее кутаясь в свое шерстяное пальто. Ифань смотрит на его бледное лицо с впалыми глазами, на тонкие руки, выглядывающие из широких рукавов пальто и, секунду поколебавшись, обнимает его за плечи, прижимая к себе. Краем глаза он замечает, что Чанёль и Бэкхён переглядываются и демонстративно отворачиваются, начиная громко обсуждать пациентку Пака с сильным бронхитом, преувеличенно внимательно глядя в сторону окна. - Спасибо, - шепчет Лухан и кладет голову ему на плечо. Ифань замирает, потому что обычно гэгэ не любит демонстрировать свои чувства так открыто. На людях он всегда дружелюбный, но отстраненный, но сейчас, кажется, ему абсолютно плевать на то, что могут подумать другие. А Ву всегда было плевать, поэтому он легко касается губами рыжеватых мягких волос. Асума-сан приносит четыре бокала крепкого пенистого пива и одну большую тарелку жареной картошки на всех, с соусами и столовыми приборами. Блюдо выглядит очень аппетитно, и Ву пододвигает к Лухану вилку и тихо, но настойчиво говорит: - Тебе обязательно надо что-то съесть, чтобы восстановить силы. – Он накалывает на вилку несколько кусочков и подносит ее к бледным губам гэгэ. – Ну же, за маму, за папу… - Мне не пять лет, - смеется Лухан, но покорно отправляет картошку в рот, начиная медленно и тщательно ее пережевывать. Ифань отхлебывает холодное пиво и смотрит в окно, из которого открывается превосходный вид на побережье. Уже темнеет, и море становится практически черным, теряя свой яркий изумрудный цвет, и почему-то у Ву болезненно сжимается сердце. С каждым днем все холоднее, природа будто теряет свои яркие краски, а вместе с этим душа медленно, но верно наполняется этим отвратительным чувством меланхолии и тоски, которое всегда бывает, когда жаркое лето сменяется промозглой осенью. Ифаню грустно, и он допивает свое пиво залпом, потому что, когда хмель кружит голову, становится легче и проще. - Скоро будет фестиваль урожая, - говорит Бэкхён, с аппетитом поедая картошку. – Мэр Омияма обещал, что будет парад и карнавал. Интересно, он сам нарядится в костюм дайкона? - Я думаю, ему больше пойдет помидор, - отзывается Чанёль, и они хором смеются, чокаясь кружками пива. Ву косится на Лухана, который тоже смеется, но слабо, его смех похож на шелест травы на ветру. Гэгэ безучастно ковыряется вилкой в тарелке с картошкой, а, отложив вилку, прерывисто выдыхает. Затем крепко прижимается к Ифаню и, прикрыв глаза, кладет голову ему на плечо. От него слабо пахнет какими-то лекарствами, морем и опавшей листвой. Ву находит его руку, лежащую на колене, и бережно сжимает тонкие пальцы, ощущая, как реальность будто расплывается перед глазами, и весь мир сужается до них двоих, тесно прижавшихся друг к другу, сидящих в маленьком баре на морском побережье, пропахшем морем, жареной картошкой и «Ичибан Кирин». У Бэкхёна розовые щеки, радостные живые глаза и заразительная улыбка, широкая и очень искренняя. У Чанёля идиотский вид абсолютно счастливого и довольного жизнью человека, когда он смотрит на Бэкхёна взглядом преданной собаки, нашедшей своего первого и единственного хозяина. У Лухана бледные губы, черные круги под глазами, и у Ифаня возникает ощущение, что он будто увядает вместе с прощающейся природой, впитывая холод и заставляя его течь под полупрозрачной кожей вместе с кровью. Ощущение настолько сильное, что будто разрывает его на части изнутри, и Ву стискивает зубы, слушая оживленную болтовню Чанёля и Бэкхёна. Он рад за них так же сильно, как отчаянно и до боли им завидует. ****** - Я скоро уйду, - говорит Лухан абсолютно спокойным обыденным тоном, как будто рассказывает Ифаню состав только что купленных батончиков с мюсли. Ву крепче прижимает его к себе и качает головой: - Не говори так, не надо. Медицина сейчас шагает семимильными шагами, я позвоню в Корею, я вызову врача из Японии, он тебя осмотрит и назначит необходимое лечение. - Назначит, - слабо улыбается Лухан, и губы у него серые-серые, практически бескровные. – Но я же все равно уйду. Ву крепко сжимает губы и молчит. Затем останавливается и кивает головой в сторону моря: - Мы пришли. Лухан угасает. Это видно по его слабеющему телу и черным кругам под глазами, по встревоженным взглядам Акиры и Мидори, которые говорят об ухудшении и рецидиве болезни, но уверяют, что еще не все потеряно, и, возможно, если увеличить дозу медикаментов и поместить Лухана в стационар, то можно добиться ремиссии. Гэгэ в ответ лишь качает головой, и по его глазам видно, что все это лишь пустые надежды. В последнее время он ослаб настолько, что Ифань доносит его до моря на руках, как сейчас. Осторожно укутывает в теплый шарф и пальто, подхватывает худое тело и медленно идет до набережной, ежась от пронизывающего ветра. Лухан обвивает его за шею тонкими руками и прижимается крепко-крепко, и даже сквозь толстый слой одежды Ву слышит, как гулко и громко бьется его сердце. - Знаешь, море здесь никогда не замерзает, - нарушает молчание Лухан. – В других местах оно часто покрывается льдинами, а у берега Уминомото – никогда. И вода здесь не такая холодная, как, например, на… Он не договаривает и разражается громким надсадным кашлем, прикрывая рот ладонью. Ифань садится рядом на деревянную лавочку и снимает шарф, укутывая его сильнее, так что самого гэгэ практически не видно за этим толстым слоем одежды. Лухан слабо улыбается и говорит: - Надень шарф обратно, простудишься же. - Это предсказание? – хмыкает Ифань. Лухан стягивает с себя шарф и, потянувшись, обматывает его вокруг шеи Ву: - Это просто забота. Со стороны кафе Асума-сан начинает играть громкая музыка. Ифань вслушивается в песню: она легкая и ненавязчивая, и, несмотря на энергичный мотив, почему-то навевает легкое чувство тоски. - Люблю эту песню, - говорит Лухан, начиная постукивать кончиками пальцев по скамейке. – Она старая-старая, кажется, семьдесят третьего или четвертого года выпуска. Кто поет, не помню, но называется «Прощаемся только на время». Он смотрит на волнующееся на ветру море и, подняв ладони вверх, дует на них, и изо рта вырывается легкое облачко пара: - В ней поется о том, как девушка прощается с парнем, который уходит на войну. Они оба знают, что он уже не вернется, но она говорит, что они прощаются не навсегда, потому что встретятся в раю, когда солнце будет таким же ярким, а небо – мирным и чистым. – Он закусывает нижнюю губу и повторяет: – Люблю эту песню. Воцаряется молчание. Ву слушает громкую музыку, сильный голос девушки и низкий, бархатистый мужчины, которые как раз исполняют припев, и внезапно думает, что ведь песня записана сорок с лишним лет назад. Интересно, исполнители в реальности любили друг друга, или это была просто совместная работа? Но женщина и мужчина поют настолько эмоционально и искренне, что Ифаню хочется верить, что чувства были настоящими. Живы ли они до сих пор? Вместе ли они, или кто-то из них вот так ждет встречи на небесах, оставаясь на бренной земле? Ву не знает, но почему-то очень хочет, чтобы у них все сложилось хорошо. Чтобы у грустной песни с оптимистичным посылом был счастливый конец, вопреки всем и всему. Лухан разражается громким кашлем и бледнеет, хватаясь рукой за горло. Ифань вздрагивает и круто разворачивается к нему, но гэгэ с усилием мотает головой и сквозь кашель хрипит, доставая из кармана чистый платок: - Отвернись. Ву видит на его губах выступившую кровь и поспешно отворачивается, глядя на зеленую морскую гладь. Он ненавидит его, это чертово живое море. За то, что оно забирает Лухана, медленно, по крупицам, мучительно долго. И за то, что у их песни вряд ли будет счастливый конец. Даже если придумать для нее прилипчиво-радостный мотив и самую жизнеутверждающую лирику на свете. ****** - У тебя снежинки в волосах, - говорит ему Лухан и надсадно кашляет, прикрывая рот ладонью. Ифань стряхивает с головы мокрый снег и стягивает с себя толстую пуховую куртку, растирая озябшие руки. Лухан с усилием приподнимается на локтях и смотрит на него, улыбаясь. Ву садится рядом на кровать, и гэгэ цепляется тонкими пальцами за его свитер, утыкаясь в него лицом. - От тебя даже пахнет морозом и снегом, - голос Лухана севший и слабый, и Ифань едва сдерживается, чтобы не схватить очередную пыльную книгу со стола и не швырнуть ее об стену, дабы хоть как-то справиться с беснующейся болью в груди, сильной и неконтролируемой, как чертов снегопад за окном. - От тебя пахнет морем, - тихо отвечает он и бережно касается ладонями его худых плеч, чувствуя исходящее от Лухана слабое тепло. Гэгэ внезапно хватается руками за виски, и Ифань поспешно укладывает его на подушку, старательно пытаясь стереть из памяти лицо Лухана, искаженное болью. Гэгэ дышит часто и прерывисто, и Ву отдал бы полжизни за то, чтобы хоть немного облегчить его мучения. Но вместо этого он молчит и смотрит на пол, на котором отпечатались следы его грязных, мокрых от снега ботинок. - Я принес тебе апельсины и книгу, - он первым нарушает молчание, которое становится гнетущим до невозможности. – Что-то про море, на японском, я пролистал и мало что понял, но Сузуки-сан из книжного магазина уверял, что тебе понравится. Кстати, он передавал тебе привет. Он поднимается с кровати, чтобы сходить за оставленным в коридоре пакетом, но неожиданно Лухан хватает его за рукав свитера. Ифань замирает, а гэгэ молчит, пока наконец не говорит: - Мне жаль, что так вышло. Жаль, что тебе сейчас больно. Жаль, что будет больно и дальше, и порой я думаю, что было бы лучше, если бы я вообще никогда тебя не встретил. – Он тихо выдыхает, и Ву оборачивается, чтобы увидеть выступившие на его темных глазах слезы. - Но знаешь, я все равно ни о чем не жалею, - он улыбается и наклоняется ближе, практически упираясь лбом в грудь Ифаня и хватаясь за его свитер в каком-то отчаянном детском жесте. – Времени было так мало, но оно, проведенное с тобой, было таким хорошим… Я выторговал его у моря и теперь расплачиваюсь за него тем, что угасаю, как свечка на холодном ветру… Но, если повернуть время вспять, я бы ни за что не поступил по-другому. Потому что все это время, все это чертово время, я ждал тебя! Тебя, Ифань. Я жил для того, чтобы встретить тебя и умереть. Чтобы тогда, когда я уйду за волну, мне было, кого ждать и вспоминать… Ифань притягивает его к себе, чувствуя, как прерывисто бьется его сердце и молчит, потому что слова кажутся такими ненужными и фальшивыми, настолько, что он прикусывает себе язык практически до крови и закрывает глаза, слыша тихий, отчаянный шепот Лухана: - Прости… Прости меня… Иногда он задавался вопросом, почему. Почему он, Ву Ифань, сын китайских иммигрантов, прожигатель жизни и беззаботный гуляка, оказался здесь, в этом странном городке на побережье, и встретил его? Нереального, непохожего на других Лухана, чистого, не испорченного всеми этими пороками и запретными плодами, которыми Ифань успел пресытиться до тошноты. Но именно сейчас, отчетливо осознавая, что все практически кончено, Ву понимает, что это не важно. Важно то, что так просто было суждено. Ифаню суждено было встретить Лухана и измениться навсегда. Лухану было суждено встретить Ву и полюбить его, несовершенного и нелепого. - Я обязательно пошлю тебе весточку оттуда, - голос Лухана похож на ускользающий морской гул. – И знай, я буду тебя ждать. Как ты будешь ждать, несмотря ни на что. Будут другие женщины, они будут тебя любить, а ты – нет, и ты сделаешь им очень больно. И не бойся, я не буду ревновать, что ты с ними… того. Хотя, кого я обманываю, буду, и ты будешь мучиться, черт возьми, как же тошно! Он плачет, тихо и надрывно, и Ифань думает, каково это, когда ты знаешь наперед свое и чужое будущее. Ему кажется, что он сам давным-давно сошел бы с ума от пугающей определенности, от того, что все настолько знакомо и неизбежно и, как бы ты ни старался, что-то изменить уже невозможно. Он приподнимает голову Лухана за подбородок и целует влажную от слез кожу. Бережно касается теплых сухих губ, пытаясь забрать с них ледяное дыхание смерти. И вновь молчит, и невысказанные слова мертвым грузом оседают на сердце, заставляя дыхание сбиться. - У меня к тебе есть одна просьба, - Лухан улыбается. Светло, ярко, как когда-то давно, когда он увидел его на перроне много-много прожитых мгновений назад. – Обещай, что исполнишь ее, хорошо? За окном бушует январская вьюга, ветер жалобно воет, колыхая холодные морские волны, бьющиеся об засыпанный белым снегом берег. Море здесь не замерзает никогда. Живое и не забывающее данных ему обещаний. ****** Бэкхён плачет громко и надрывно, практически сбиваясь на жалобный скулеж. Ифань ненавидит подобный «театральный» плач, но сейчас его это совсем не раздражает. Просто Бён не умеет по-другому, а сейчас он страдает абсолютно искренне, хватаясь за бледного Чанёля и глядя на кушетку неверящими глазами. Мидори сжимает губы и вытирает выступившие на глазах слезы, а Акира качает головой и отворачивается, зажмуриваясь. Ифань смотрит на лежащее перед ним безжизненное тело и едва узнает в нем Лухана. Вроде все те же тонкие красивые черты лица, худые плечи и выступающие ключицы, но что-то, что делало Лухана таким настоящим и ярким пропало. Темные глаза смотрят перед собой безучастно и равнодушно, они похожи на пластмассовые пуговицы, дешевые и матовые, ничего общего с глазами того самого гэгэ, загадочными, полными ярких отблесков эмоций и чувств, видящие намного больше, чем позволено простым смертным. Перед ним сейчас просто пустая телесная оболочка, пусть и очень красивая. Ифань хочет что-то почувствовать, но не может. Вместо этого он продолжает стоять и безучастно наблюдать за всем происходящим, как за показываемым на экране кинотеатра драматическим фильмом. Плачущий Бэкхён, утешающий его Чанёль, Мидори, которая, поколебавшись, накрывает тело на кушетке простыней, какие-то люди, которые приходят в палату, плачут и говорят о том, как им будет не хватать Лухана. Они хлопают его по плечу и говорят ему какие-то утешительные слова, и Ифань открывает рот, будто со стороны слыша свой сдавленный голос, произносящий какие-то бессвязные глупости. Потом, кажется, Чанёль выталкивает его из палаты и долго молча стоит рядом, видимо, просто-напросто не зная, что ему сказать. Потом рядом появляется Мидори и на удивительно правильном корейском говорит о том, что, к сожалению, так было суждено, что последние дни Лухан сильно мучился, и что, наверное, так было только лучше. Потом она не выдерживает и начинает плакать, и Ву привлекает ее к себе, поглаживая по спине. Ощущение нереальности происходящего не покидает его, и он продолжает стоять даже тогда, когда Мидори отстраняется и, сунув ему неизвестно откуда взявшуюся банку горячего кофе, скрывается в коридоре. Кажется, дальше он выходит из клиники, продолжая держать банку в вытянутой руке. Потом, слегка пошатываясь, будто пьяный, идет по засыпанной снегом мостовой, по дороге где-то роняя банку с кофе и едва не поскальзываясь на замерзшей луже. Дальше все как будто в тумане, а затем он оказывается на пороге дома Лухана, нашаривая в карманах ключи. Квартира все еще хранит ощущение его присутствия, и Ифань садится на незаправленную кровать, глядя на сиротливо валяющиеся на полу домашние тапочки. Взгляд скользит по комнате, по лежащим на столе книгам, потерявшим своего хозяина, по светлому свитеру, тому самому, который был на Лухане в одной из тех лунных ночей, по лежащим в вазочках морским ракушкам… Море. Он поднимается с кровати и выходит из комнаты, затем из дома, так и не закрыв за собой дверь. Долго-долго идет по смешанному со снегом песку, зачерпывая его ногами в неудобных ботинках, пока не доходит до берега моря, изумрудного, холодного и безмятежного. - Потому что мне пора уходить, а я прошу, чтобы оно дало мне еще немного времени, чтобы побыть с тобой подольше. - Оно. Место за волной. Именно туда я уйду. То место, куда все, кто как-то связан с морем, попадают после… - Он запинается и неловко заканчивает: – После того, как приходит время уйти. Я знаю, что там очень красиво. Место, где ты наконец-то можешь почувствовать себя свободным и живым… - Но знаешь, я все равно ни о чем не жалею. Времени было так мало, но оно, проведенное с тобой, было таким хорошим… Я выторговал его у моря и теперь расплачиваюсь за него тем, что угасаю как свечка на холодном ветру… Но, если повернуть время вспять, я бы ни за что не поступил по-другому. Потому что все это время, все это чертово время, я ждал тебя! Тебя, Ифань. Я жил для того, чтобы встретить тебя и умереть. Чтобы тогда, когда я уйду за волну, мне было, кого ждать и вспоминать… Ифань падает на колени и кричит, отчаянно, безнадежно, заглушая своим криком грохот ревущих волн. Ползет по песку и молотит кулаками по изумрудной воде, не чувствуя холода и того, как неприятно липнет к телу влажная от ледяной влаги одежда. И снова кричит, кричит во весь голос, глядя на исчезающие на горизонте далекие волны. ****** Урна в его руках простая и сделана из грубой серой глины. Ифань бережно прижимает ее к себе и идет по улице, щурясь от яркого солнца. В Уминомото весна, и кажется, что все вокруг по-настоящему оживает. Краски становятся ярче, в лужах на мостовых отражаются цветущие деревья сакуры, и повсюду, как причудливый ковер, лежат ярко-розовые лепестки. - Здравствуйте, сенсей Ву, - говорит ему проходящая мимо пожилая дама и кланяется. Ифань вспоминает, что совсем недавно она приходила к нему на прием, жалуясь на боли в спине, и вежливо кланяется в ответ, сдувая с носа упавший лепесток. Урна нагревается от солнца, и Ифань слегка поглаживает грубую глину пальцами, почему-то физически ощущая рядом его присутствие. Возникает чувство, что он везде: в легком морском ветре, в розовых цветах сакуры, во всей этой цветущей и яркой весне, так сильно на него похожей. Ву встряхивает головой и, щурясь, смотрит на приближающееся с каждым шагом море. Холодное и потухшее зимой, сейчас оно кажется ярким и сияющим. Изумрудная гладь искрится на солнце, белые барашки волн с легким шипением ударяются о скалы, и некоторое время Ифань молча смотрит на море как завороженный, потом медленно снимает с урны крышку и осторожно кладет ее на пологий камень. - Когда я умру, я хочу, чтобы мое тело обратили в пепел. И потом, когда наступит весна, а море будет теплым, чтобы ты развеял его над морем. Ты же знаешь, море красивое весной? Яркое-яркое, похожее на множество сияющих изумрудов. А еще я хочу, чтобы ты улыбнулся. Улыбайся почаще, Ифань… И тогда из-за волны я обязательно улыбнусь тебе в ответ. Дует сильный ветер. Кажется, будто все это случайное совпадение, но Ифань, размахиваясь и высыпая пепел из глиняной емкости, думает, что Лухан знал. Как всегда, знал все до мелочей, даже то, что будет, когда он… Ветер подхватывает пепел и рассеивает его над морем, и Ву молча смотрит, как крошечные крупинки исчезают в воздухе, как снежинки в январе. А потом смотрит за горизонт, широко и искренне, даже несмотря на то, что внутри все будто рассыпается на части, как тот самый пепел, исчезнувший с сильным порывом ветра. Лухан очень сильно любил весну. А еще он очень любил, когда Ифань улыбался. И Ву улыбается, щурясь на ярком мартовском солнце. Прижимая к себе пустую глиняную банку и вглядываясь в бушующие волны. ****** - Надолго уезжаешь? – Чанёль вытаскивает из багажника чемодан и, выдыхая, ставит его на землю. Ифань берется за ручку и качает головой. - Не очень. Просто надо будет провести несколько опытов, потом бумажная волокита, плюс, хотел встретиться с профессором Ямата и обсудить с ним кое-какие вопросы. Его очень заинтересовала тема моей диссертации, и он сам написал мне с предложением о сотрудничестве. - Кто бы мог подумать, что наш обалдуй Ифань возьмется за ум и добьется таких успехов, - смеется Чанёль. – Когда-нибудь, когда я стану старым, я буду хвастаться молодежи знакомством с тобой. Великий Ву Ифань, увековечивший свое имя для потомков. - Ты действительно будто всем этим загорелся, – качает головой Бэкхён. – Когда ты сказал, что уезжаешь, я подумал, что тебе все еще тяжело из-за… Он осекается и замолкает, сжимая губы. Его глаза наполняются застарелой болью, и он беспомощно смотрит на Ву, будто извиняясь за невысказанные слова. Он и вправду загорелся. Плевавший на учебу в прошлом Ифань жадно, будто изголодавшийся зверь на пищу, набрасывался на толстые медицинские книги, изучал многочисленные научные работы именитых ученых и понимал, что с каждым днем все пробелы становятся заполненными, а внутри появляется уверенность в том, что это действительно его призвание. Ифань из прошлого не задумывался о будущем и выбрал профессию врача только потому, что это сулило хорошие перспективы, а еще на этом настояла мама. Ифань из настоящего знает свое будущее наперед и всячески старается добиться того, чтобы оно поскорее стало реальностью. Ему хочется спасать людей. Хочется быть кому-то нужным и облегчать чужие страдания. Ему не удалось бы спасти Лухана, но он работает над средством, которое сможет победить его болезнь у других, таких же сломленных людей со шрамами на теле и глазами, наполненными болью. Не факт, что получится быстро и сразу, но у Ифаня длинная линия жизни, поэтому он наверняка успеет. - Я уезжаю не из-за Лухана, - говорить его имя до сих пор больно, но Ву только стискивает крепче ручку чемодана и улыбается. – Вернее, во многом из-за него, но не потому, что больше не хочу здесь жить. И потом, как же я уеду, когда Акира-сан все время грозится уйти на пенсию, а на тебя совсем нельзя положиться. Бэкхён смеется и смотрит на него с облегчением. Ву одергивает на себе кардиган и серьезно говорит: - Поверь мне, я на самом деле вернусь. Я просто не могу сюда не вернуться. Потому что меня здесь всегда ждут. - Это Зов, - кивает головой Чанёль. – Понимаю. А вот Ифань ни черта не понимает, про какой «зов» он говорит, но наверняка это что-то близкое тому, что чувствует он. Только зовет он это по-другому. Это сильное и непоколебимое ничем чувство. Он прощается с Чанёлем и Бэкхёном и садится в вагон подъехавшего поезда, в котором, помимо него, почти никого нет, не считая пары каких-то оживленно переговаривающихся пожилых дам. Одна из них достает фляжку, а вторая – маленький старый переносной магнитофон, и Ву подавляет раздраженный вздох: дамы явно решили устроить здесь маленькую вечеринку. Он прислоняется лбом к холодному стеклу и смотрит, как исчезает за окном Уминомото. Море остается все дальше и дальше, и почему-то Ифаню становится грустно и пусто, будто что-то сдавливает сердце, отчего нутро заполняется холодным чувством тоски. Интересно, хорошо ли там за волной? И ждет ли его, в самом деле, кто-то или все это было лишь утешительными словами, чтобы прощаться не было так больно? За спиной громко трещит приемник, и вагон заполняется знакомой мелодией. Ифань замирает как вкопанный, а девушка и парень хором поют в унисон: - И пусть казалось тяжким бремя, и слезы тают на глазах. Но мы прощаемся на время, я жду тебя на небесах! - Люблю «Прощаемся на время», - пьяным голосом говорит одна из дам. – Старая, но такая хорошая песня! Ее подруга согласно поддакивает, а Ифань моргает и ощущает, как ледяная тревога сменяется чувством умиротворения и теплоты, а губы расплываются в легкой улыбке. Он закрывает глаза и видит зеленое море и то самое место, где рождаются волны, где его ждут, далекое, но бесконечно прекрасное. И слушает светлую песню, заглушающую чужие голоса и стук колес несущегося поезда. The End