Опалённые

Осеннее утро было холодным и хмурым; серое небо, грузное, рыхлое, взмокшее от накопленной за ночь влаги, скатанной ватой висело над деревушкой, грозя в любой момент пролиться на уже начинающую промерзать землю. Воздух истончился, вместе с летним теплом и ароматом трав потеряв плотность, стал хрупким, ломким, как первый ледок на чернеющих открытыми ранами лужах по краю дороги. Голые берёзы уже не дрожали от воспоминаний об утерянном под порывами колючего октябрьского ветра, словно золотистый листопад, обнаживший их тонкие древесные рёбра, закончился не пару недель назад, а в другой, затерянной во времени жизни. Царящее вокруг безмолвие нарушалось лишь шелестом нескошенных, тяжёлых от переспевших зёрен колосьев и редкого скрипа ржавой колодезной цепи. Маленькая, вёрткая птичка, смешно подёргивая длинным хвостиком, опустилась на землю, оглядываясь, и недоумённо пискнула. Точно испугавшись собственного голоса, перепорхнула на другое место, застыла, но долго не смогла оставаться спокойной: запрыгала по колее, без конца поводя головой из стороны в сторону, как будто ища причину своей тревоги. Наконец, не выдержав, трясогузка резко взмахнула крыльями и метнулась к ближайшему лесочку, через пару секунд уже затерявшись среди деревьев. Те приняли под свою сень испуганную птаху и замерли, неуверенно перешёптываясь, как новобранцы перед первой битвой. Тишина, царящая над деревней и полем, была недолгой. Где-то на западе послышался низкий, пока едва различимый шум. Постепенно он становился всё громче, отчётливее, перерастая в глухой стрекочущий рокот и однообразный металлический лязг, разбавленный отрывистой, чужой для этих мест речью. Земля пошла крупной дрожью, как агонизирующее животное, и резко выдохнула, когда на поле из-за холма выскочила железная, грозно урчавшая машина. Вращающиеся гусеницы примяли высохшую солому, безжалостно перемалывая её в труху. За первым монстром показался второй, потом третий, хищно вспарывая землю и равнодушно поводя разрисованной белыми крестами башней. Когда число машин перевалило за десять, головная уже скрылась за редким леском, уводя всю шеренгу на восток. Грохот постепенно смолкал, словно впитываясь в окружающее пространство, долго и трудно, утекая за горизонт ломающимся, дробящимся на осколки эхом.

***

Сложенные «лодочкой» ладони нырнули в налитую в таз воду, зачерпнули немного и плеснули в склонённое над раковиной лицо. Потом неуверенно пошарили по стене, зацепились за кусок серой грубой ткани, потянули на себя, снимая с гвоздя, осторожно прижали к закрытым глазам, промокая влагу, крупными каплями дрожащую на длинных, словно специально чернённых углём ресницах. Девушка, проводящая эту нехитрую процедуру, подняла голову и попыталась рассмотреть своё отражение в висевшем над умывальником покорёженном, уставшем от времени зеркале. Помутневшая поверхность уже почти ничего не отражала, можно было разглядеть лишь узкий овал лица да светлые, как умирающая на полях пшеница, волосы. Их хозяйка коротко вздохнула, смиряясь с невозможностью увидеть себя со стороны, и, вернув полотенце на место, повязала голову белым в мелкий синий цветочек платком — так, чтобы закрыть лоб и спрятать под тканевый треугольник тяжёлую косу. — Люська! — раздался с печки, занимавшей половину кухни, сердитый окрик. — Воды дай! Девушка, завязывающая сзади на шее узелок, вздрогнула от неожиданности, торопливо метнулась к ведру и загремела железной кружкой: — Сейчас, бабушка! Она уже встала на приступочек, протягивая лежащей под стёганным одеялом сморщенной, трясущейся старухе посуду, когда на улице затарахтели моторы. Их шум становился всё ближе, пока внезапно не оборвался рядом с домом, уже не перекрывая гортанную, похожую на воронье карканье, громкую речь. Люся замерла, расширившимися от страха глазами смотря на мелькавшие за маленьким, слегка перекошенным оконцем силуэты в тёмно-серой форме. Бабка мелко закрестилась, откидываясь на подушку: — И сюда уже добрались, ироды окаянные… Нехристи… Спаси, Господи… Её шёпот становился всё тише, пока не прекратился вовсе, заставляя сухие тонкие губы беззвучно шевелиться. Старческие, скрюченные болезнью пальцы вцепились в край одеяла и мелко затряслись. Пергаментные веки опустились, закрывая водянистые, уже утратившие свой цвет глаза, словно это могло отгородить несчастную от страшной, внезапно ворвавшейся в их захолустье реальности. Люся соскочила на пол, грохнула кружкой о стол и бросилась в сени, сама не зная зачем. Но тут же отпрянула назад: дверь резко распахнулась, впуская уличный холод и людей. Первым, отступая спиной вперёд, шёл, беспрестанно кланяясь и бормоча, Савелий — бывший конюх, а теперь, не ушедший на фронт по причине старой травмы и оставшийся единственным мужиком в деревне, не считая малолетних ребятишек, назначенный старостой — грузный, вечно потный, с трясущимися руками и нечёсаным колтуном на голове. За ним в дом шагнули ещё двое в военной форме, но Люся не успела их рассмотреть: Савелий грубо схватил её за плечо и силком потянул в комнату, больно сжимая руку. — Вот сюда проходите, господа хорошие, — тараторил мужик. — Хорошая изба, чистая, да и хозяюшка здесь расторопная, умелая. Сними платок, дура, — зашипел он на Люсю и сам потянулся к ней, рваными, неумелыми движениями развязывая узелок. — Покажись господину офицеру, не съест он тебя. Люся не помогала ему, но и не сопротивлялась; она стояла, низко опустив голову, только ещё больше сжалась, когда в поле зрения показались начищенные сапоги. Подошедший что-то каркнул на своём непонятном, грубом языке, потом сжал её подбородок жёсткими, обтянутыми кожаной перчаткой пальцами и резко дёрнул вверх. Люся замерла под острым, равнодушным взглядом холодных чёрных глаз немца. Она боялась, что он ударит её или сделает что-то другое, не менее страшное, но мужчина просто убрал руку и отошёл к столу, бросив своему сопровождающему — щуплому, остроносому, изредка поправляющему резким, больше похожим на нервный тик, жестом очки с узкими стёклами — пару фраз. Тот, кивнув головой, вышел. Савелий, сильно прихрамывая на повреждённую левую ногу, последовал за ним, снова ухватив Люсю за плечо. В кухне отпихнул её к печке, перед этим злобным полушёпотом выдохнув на ухо: — Есть готовь, господина офицера накормить надо. Да пошевеливайся… у-у-у… блаженная… Входная дверь хлопнула. Люся, прижав к груди платок, чуть качнулась назад, коснувшись острыми лопатками тёплой кладки. На улице громко переговаривались и смеялись мужские голоса, где-то урчали моторы. В доме же было тихо, лишь мерно, отсчитывая минуты, истекал водой прохудившийся бачок умывальника.

***

Сидевший за столом высокий черноволосый мужчина с погонами штурмбанфюрера СС на сером кителе (соответствует званию майора в Советской армии того времени — прим. автора) отложил в сторону бумаги, которые до этого внимательно читал, и прислушался к шуму, доносившемуся из кухни. Не сказать, чтобы это его раздражало, скорее, удивило. Все последние часы в доме было тихо, он даже не заметил, как девчонка накрыла на стол, просто поднял в очередной раз глаза и увидел приготовленную для него еду. Есть не стал, не потому, что брезговал — на войне не до разносолов, да и годы, проведённые в общих солдатских казармах, училище и бесконечных мотаниях по разным частям научили обходиться малым — не хотелось. Снова склонился над бумагами, вчитываясь в сухие строчки донесений, приказов, сводок, пока его не отвлекли эти странные звуки. Офицер поднялся и прошёлся по комнате, разглядывая скудную обстановку. Мебели было немного: стол, несколько табуретов, колченогий стул, кровать, сервант, комод. Над комодом, заставленном деревянными фигурками, в тяжёлой резной раме висело зеркало, по сторонам которого располагались фотографии — чёрно-белые, пожелтевшие, размытые, как и память о тех, кто был на них изображён. Мужчина пробежался по ним глазами, а потом столь же равнодушно — по мелькнувшему отражению. Что он там не видел за тридцать два года? Не женщина, чтобы на себя любоваться; потомственный военный, офицер, достойный представитель своей семьи — Грей Фуллбастер, верный представитель Рейха в этой дикой, требующей твёрдой хозяйской руки стране. Успешное выполнение поставленных перед ним задач и приближение победы германской армии в войне — это были главные приоритеты в его жизни, остальное его не волновало. Утихший было шум возобновился снова, но теперь к нему добавился грохот, словно уронили что-то железное, и негромкий возглас, перешедший в тихую брань — по-другому это ворчание назвать было нельзя. Грей поставил на полку вещицу, которую держал в руке, и вышел на кухню. Ближе к выходу, почти у самой двери стоял мужик, что привёл их сюда, староста, кажется, прижимая к себе обёрнутую белым платком руку, около печки — девчонка, растрёпанная, зачем-то сжимающая дрожащими пальцами воротник платья. Фуллбастер шагнул к ней, заставил поднять голову, отметил кровь на губе и, уже зная, что увидит, потянул её руку вниз. Так и есть, платье разошлось, порванное почти до пояса, обнажив тонкие, по-детски выпирающие ключицы. Холодная ярость колыхнулась в груди. Нет, ему не было жалко девчонку или коробило от происходящего — сам не святой. Дело было в не закончившем своё дело насильнике. Грей ненавидел таких людей, как этот староста: гнилых, скользких, готовых прогибаться под любого, кто хоть немного сильнее, но стоит этому сильному упасть или оступиться, тут же, брызгая слюной, набрасывающихся на утратившего власть господина. Гиены, мрази, о которых противно пачкать руки. Фуллбастер медленно подошёл к затрясшемуся мужику, схватил за грудки и толкнул назад, процедив сквозь зубы: — Steigen (Пошёл вон)! Тот не понял слов, но жеста было достаточно: староста попятился, споткнувшись на пороге и едва не упав. Когда за ним закрылась дверь, Грей вернулся к девчонке, цапнул её за плечо, привёл в комнату, где довольно грубо заставил сесть на один из табуретов, заняв другой, напротив. Оглядел с ног до головы и спросил: — Wie ist deinen Name (Как тебя зовут)? — Он и сам не знал, зачем ему нужно всё это: приводить сюда, задавать столь глупый вопрос и ждать ответа. Но продолжал ждать, а когда девчонка не ответила, приподнял ей лицо (на это раз аккуратно, просто чтобы заставить взглянуть на себя), постучал пальцем по блестящей пуговице на кителе, представляясь: — Mein Name ist Grey (Меня зовут Грей), — и дёрнул в её сторону подбородком: — Und dich (А тебя)? — а потом опять повторил, на этот раз ограничившись лишь именем и жестом. Он уже почти не рассчитывал на ответ, когда услышал тихое: — Люся… Грей вскинул бровь и произнёс незнакомое имя, слегка растягивая гласные: — Люсья. Девчонка уже не опускала голову, лишь сильнее сжимала под подбородком в кулачке разорванное платье, даже волосы, упавшие на лицо, не убирала, словно не чувствуя, как они щекочут щеки и лёгкой паутинкой покрывают густые ресницы. Грей сдвинул их сам, на мгновение задержав в пальцах и потерев между подушечками — тонкие, невесомые, почти не ощутимые в привыкших к оружию руках; неопределённо хмыкнул, выражая не то удовольствие от прикосновения к ним, не то недоумение по поводу испытанных чувств. А потом сделал нечто совершенно запредельное, необъяснимое: вынул из стоящего на столе небольшого закопчённого котелка пару сваренных в мундире картофелин и протянул девчонке: — Iss (Ешь). — Та робко взяла корнеплоды, но есть не стала, опустив руку на колени. — Warum isst du nicht (Почему ты не ешь)? Конечно, она не поняла его, просто по вопросительной интонации догадалась, что Грей что-то спросил, и начала объяснять: — Там у меня бабушка больная… Можно ей отдать? Я не голодна. — И, напоровшись на его растерянный взгляд, уже тише, неувереннее: — Бабушка… бабушка моя… Ему оставалось только кивнуть. Девчонка подхватилась и унеслась на кухню, откуда через мгновение донёсся её голосок, без конца повторяющий это странное, почти мистическое для него слово…

***

Грей добрался до кровати уже поздно вечером, когда за окном сгустились холодные, хрустящие от морозца сумерки. Изба встретила его приятным теплом, робким светом чадящей масляной лампы и остывшим ужином. Он сунул нос под полотенце, которым были заботливо укрыты стоящие на столе миски, с тоской осмотрел приготовленную снедь, но есть опять не стал, лишь выпил какого-то кисловатого, слегка вяжущего напитка — прямо из горла кувшина, в который тот был налит, — и с наслаждением стянул китель, аккуратно повесив его на спинку единственного стула. Расстегнул верхние пуговицы рубашки и замер — в комнату неслышно скользнула девчонка, остановилась перед ним, не дойдя пары шагов и старательно разглядывая дощатый, покрытый домоткаными дорожками пол. Тонкие пальчики нервно перебирали концы накинутого на плечи старого пухового платка. Короткая исподняя рубашка едва доходила до острых, щемяще беззащитных коленок. — Was willst du (Что тебе надо)? — Грей слишком устал, чтобы пытаться самому догадаться о причине столь странного визита, поэтому решил просто спросить, напрочь забыв, что та, к которой он обратился, не знает немецкого. Но ответ он всё же получил. — Я ведь знаю, что обычно с девушками делают. — Её голос был тихим, и Грею приходилось напрягать слух, чтобы расслышать непонятные ему слова. — Или ваши солдаты, или этот… — Девчонка нахмурилась и сжалась, мотнув головой в сторону двери. — Лучше вы. Вы добрый. Она ещё ниже наклонила голову, почти скрывая лицо за упавшими на него волосами, но Фуллбастер успел заметить, как жарко заалели бледные щёки. Кажется, он понял, зачем она здесь. Грей медленно подошёл к ней, заставил опустить руки, сдернул платок и потянул вниз лямки рубашки, уронив её на пол. Девчонка вздрогнула, но сопротивляться не стала. Грей пробежал взглядом по худой, ещё не сформированной девичьей фигурке: маленькая грудь, выпирающие рёбра, рыжеватый пушок внизу живота. Угловатая, неловкая. Сколько ей — пятнадцать, шестнадцать? Может быть, и больше, но война и голод не дают человеческому организму нормально развиваться. Нет, она не вызывала в нём желание, разве что откормить хорошенько. Фуллбастер присел и, подцепив лямки рубашки, натянул вещь обратно на покатые, покрывшиеся мурашками от его прикосновений плечи. Только вот что с ней теперь делать? Выставить за дверь? Так ведь припрётся этот вонючий мужик и завершит то, что начал утром. Понятно, что ей не избежать этой участи — рано или поздно это всё равно случится, но Грею не хотелось, чтобы всё произошло именно сейчас, пока он здесь. Поэтому легко кивнул девчонке на приготовленную для него кровать: — Lieg (Ложись), — а сам сел на табурет, намереваясь стянуть сапоги. Он уже поставил один на пол, когда дверь распахнулась, и в комнату заглянул староста. — Вы уж простите, господин офицер, что поздно так. Я ведь просто узнать хотел, не надо ли чего? — затарахтел мужик, беспрестанно кланяясь. — А то мы быстренько, вы только скажите… Он вдруг осёкся и уставился куда-то Фуллбастеру за спину. Грей, услышав сзади шебуршение и тихий вздох, чуть повернул голову, периферическим зрением поймав укутавшуюся в одеяло по самый подбородок девчонку, и едва не хмыкнул: надо же, как вовремя он её «пристроил». Но лишь молча перевёл взгляд на замершего с открытым ртом старосту, надеясь, что этого будет достаточно, и ему не придётся повторять уже проделанную утром процедуру. И не ошибся: мужик отмер, что-то ещё пробормотал, торопливо вываливаясь из комнаты. Когда дверь за ним закрылась, Фуллбастер потушил лампу, быстро скинул оставшуюся одежду и на ощупь добрался до кровати. А потом ещё долго лежал, вытянувшись под тяжёлым, душным стёганным одеялом, вслушивался в едва слышное сопение рядом и даже не заметил, как уснул.

***

Первым, что увидел Грей, проснувшись утром, была тонкая девичья ручка, лежащая у него на груди. Последние события вчерашнего вечера напрочь выветрились из его головы, вытравленные из сознания более важными делами. Поэтому несколько минут он тупо пялился на незапланированную конечность, но так ничего и не вспомнив, решил сделать проще — проследил глазами в нужном направлении и, повернув голову вправо, упёрся взглядом в светловолосую макушку, доверчиво уткнувшуюся в его плечо. Девчонка. Он сам разрешил ей остаться. Странно, что на узкой кровати им обоим хватило места. Хотя ничего удивительного, при её-то щупленьком телосложении. В чём только душа теплится?.. Последняя мысль неприятно царапнула где-то внутри — ему не следует думать о таких вещах. Грей решительно, но в то же время осторожно обхватил запястье девчонки — такое хрупкое, сожмёшь сильнее — сломаешь, приподнял и встал, снова опустив её руку на одеяло. Быстро одевшись, вышел во двор, а когда вернулся, кровать была уже заправлена, с кухни доносились шебуршение и стуки, указывающие, куда делась его добровольная ночная соседка. Вскоре она сама появилась в комнате, хозяйничая у стола. Фуллбастер молча наблюдал за ней, но когда девчонка уже собиралась выйти, окликнул её и поманил в себе пальцем. Она неуверенно подошла; щёки мгновенно залились румянцем — так, что на глаза навернулись слёзы, заблестев на ресницах. Грей отрезал горбушку, протянул девчонке: — Nimm (Возьми), — и неуверенно повторил то самое слово, что она без конца твердила вчера: — Бабушка, бабушка. Девчонка шагнула ближе, протягивая руку за хлебом, подняла на него глаза. Он впервые смог рассмотреть их цвет: глубокий, карий, удивительно ровный, без вкраплений и переходов. Очень красивые. — Спасибо… Тихий голос, шлёпанье босых ног по полу, скрип двери — и Грей остался один, не замечая, как пальцы разминают в крошки непонятно как оказавшуюся в них сигарету. Вечером он снова обнаружил её в своей постели, но ничего не сказал. Так же разделся в полной темноте, нырнул под одеяло и полночи лежал без сна, чувствуя под боком тёплый живой комочек.

***

Они пробыли в деревне несколько дней, пока не пришёл новый приказ. Фуллбастер пробежал глазами по строгим, сухим строчкам, отдал распоряжение адъютанту, накинул шинель и вышел во двор. Всё время до отъезда он провёл на улице, наблюдая за сборами, всеми силами подавляя в себе желание оглянуться, чтобы найти глазами нескладную фигурку в грубом льняном платье. И только когда к калитке подъехал автомобиль и Грей подошёл к распахнутой дверце, всё же не выдержал — обернулся, с каким-то болезненным удовольствием заметив, как колыхнулась цветастая занавеска на одном из трёх окон. Рядом снова на своём варварском языке затарахтел староста. Фуллбастер протянул руку, почти на ощупь сграбастал мужика за грудки и дёрнул на себя, не замечая, как трещит от резкого движения ткань рубашки. — Berühren ihr — werde (Тронешь её — убью), — негромко, чтобы, кроме них, никто не слышал, сказал Грей. Староста, скосив глаза на дом, бестолково замотал головой, реагируя не на слова — угрозу в голосе. Фуллбастер разжал пальцы и скользнул в салон. Автомобиль, заурчав, тронулся с места, и его пассажир уже не увидел, как Савелий, дождавшись, когда колонна скроется за поворотом, смачно сплюнул в сторону избы и, прихрамывая, пошёл по пустой, оглушенной внезапной тишиной улице.