Опалённые

Полтора года спустя Холодный ветреный апрель медленно окрашивал прореженные войной леса, обступающие деревню, в зелёный цвет. Терпкий аромат молодой листвы витал в воздухе, смешиваясь с запахом гниющей на полях соломы. Ночью еще подмораживало, высевая казавшееся шёлковым небо дрожащими мелкими звёздочками, зато днём, на солнцепёке, бывало почти по-летнему жарко. Именно поэтому щупленькая, невысокая девушка, приставив к стене бревенчатого сарая лопату, которой только что копала в огороде, с наслаждением расстегнула тулупчик, болтающийся на худеньких плечах, но снимать не стала: взопрела, пока работала, так и застудиться недолго. Поправив на голове белый платок, она открыла дверцу и шагнула в полумрак хозяйственной постройки, желая убрать инструмент на место. Уже выходя, уловила странный шум в дальнем углу. Девушка, подхватив стоящие рядом вилы, осторожно двинулась на звук, как можно строже вопрошая таящегося в темноте, прорезанной тонкими лучиками света, льющегося из многочисленных щелей: — Кто здесь? А ну выходи! Сено, лежащее в углу уже неизвестно сколько времени, зашевелилось, и из него показалась темноволосая растрёпанная голова. Бледное, осунувшееся лицо случайно попало в полосу света; человек заморгал, прищурился и едва слышно прошептал: — Люсья… Девушка вгляделась в чёрные, такие знакомые глаза. Рука, держащая вилы, дрогнула, опускаясь…

***

Люся привела Грея в дом, усадила на шатающийся табурет, торопливо принесла с кухни нехитрую еду. Тот, бросив взгляд на краюшку, повернулся к суетящейся рядом хозяйке дома: — Бабушка? — Умерла бабушка. Ешь. — Люся вложила ему в руку кусок хлеба, придвинула ближе железную кружку. — Ешь. Вон худой какой. Что же было-то с тобой?.. Она замолчала, глядя на Фуллбастера со странной, непонятной ему смесью жалости и нежности. Когда он поел, невесомо провела рукой по грязной, покрытой щетиной впалой щеке: — Какой же ты чумазый, Гриша. Надо баньку затопить. Через пару часов они стояли в прохладном предбанничке. Люся заставила Грея снять всю одежду, взамен положив на лавку другую, сама же осталась в исподней рубашке. Прихватила с полки огарочек свечи на треснувшем блюдце и шагнула во влажный полумрак, ободряюще улыбнувшись ему через плечо. В бане было не жарко, но Грею, уставшему, измученному внутренней болью от рухнувшей едва ли не в одночасье жизни — войска некогда непобедимого Рейха сдавали плацдарм за плацдармом, оставляя на полях сражений не только многочисленные тела солдат, но и прежние идеалы оставшихся в живых — и поевшему впервые за несколько дней, этого хватило. Сознание периодически куда-то уплывало, теряя связь с реальностью. Нужно было ухватиться за что-то — материальное, живое, чтобы окончательно не сойти с ума. Он поднял глаза, которые тут же наткнулись на маячившую в золотистом сумраке девичью фигурку, казавшуюся сейчас необычайно, почти волшебно притягательной. Это было даже не вожделение — горькая, острая боль полоснула внизу живота, заставив мышцы сократиться и едва не застонать вслух. Перед глазами поплыли разноцветные круги — то ли от духоты, то ли от забившегося испуганной птахой сердца, разогнавшего кровь до немыслимой ранее скорости. Грей резко притянул Люсю к себе, обхватил за талию, уткнулся лицом в живот, чувствуя под щекой выпирающую тазовую кость. — Гриша, ты чего? Её голос, удивлённый, но спокойный от того, что она ещё не понимала, не знала, что может случиться, словно стартовый флажок, дал отмашку, и Грей одним резким, точным движением — откуда только силы взялись? — уронил хрупкое тело на лавку. Девичьи ладошки несмело упёрлись ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, но Грей уже ничего не соображал, суматошными, рваными поцелуями покрывая обнажённые плечи, шею, лицо — везде, где мог достать, одновременно комкая в кулаке и лихорадочно дёргая вверх набрякший от воды подол рубашки. Люся сопротивлялась молча; она не вскрикнула даже тогда, когда он резко вошёл в неё, только вздрогнула всем телом, напряглась и задышала чаще, болезненнее, уже не отталкивая его, а прижимая сжатые кулачки к своей груди. Боль в паху стала почти невыносимой, хотелось кричать или впиться зубами во что-нибудь мягкое, податливое, живое. Но Фуллбастер просто продолжал двигаться, надеясь, что конец избавит его от неприятной тяжести, однако долгожданная разрядка не принесла облегчения: горячий шар внизу живота пульсировал в такт шумящей в ушах крови, перекатываясь с места на место при каждом движении и словно сминая внутренности, готовые в любой момент выплеснуться наружу с остатками недавней жалкой трапезы. — Гриша… Зачем же, Гриша?.. В голосе Люси, тихом, надломленном, не было злости или ненависти, только недоумение и какая-то детская обида, как будто он не взял её силой, а нечаянно сломал дорогую сердцу игрушку. Грей приподнялся на локте. Те же чувства плескались и на глубине карих глаз, абсолютно сухих, широко распахнутых, неотрывно смотрящих даже не в душу, куда-то глубже. Горький комок подкатил к горлу; Фуллбастер уронил голову, прижавшись лбом к тонкой ключице, и затрясся в беззвучных рыданиях, чувствуя, как девичьи пальчики, дрожа, гладят его по мокрым волосам. Когда он успокоился, Люся легонько оттолкнула его от себя, тихо выдохнув: — Иди в избу… Грей повиновался, с трудом двигая конечностями и шатаясь, как пьяный. Кое-как натянув одежду на влажное тело, он вернулся в дом, сел на табурет, зажав между коленей трясущиеся руки, пустой, раздавленный осознанием своей вины, даже не пытаясь придумать себе оправдание или причину для столь мерзкого поступка. Тишина, царящая не только в комнате — во всем доме, ещё больше давила на нервы; казалось, что время остановилось, и теперь он так и будет сидеть здесь, вспоминая, осознавая, раскаиваясь… Люси не было довольно долго. Грей не знал точно, сколько именно — час, два, может, больше, но, появившись, она не сказала ему ни слова и, лишь накрыв на стол да положив перед ним его часть их скромного ужина, тихо произнесла: — Ешь… Он не притронулся к еде — кусок не лез в горло. Люся чистила картофелину, но её пальцы двигались всё медленнее, пока не замерли совсем. Тогда она подняла на Грея глаза. Корнеплод выпал из рук, покатился по столу, потом застучал по полу, намереваясь, видимо, закатиться в самый дальний и тёмный угол, но двое людей, смотрящих друг на друга, даже не повернулись в его сторону. Через какой-то миг они уже стояли рядом, прижавшись, и Грей торопливо развязывал покрывающий голову Люси платок, до судорог в пальцах желая прикоснуться к тонким ниточкам светлых, отливающих мягким золотистым цветом волос. Но этого оказалось мало: ладони хотели скользить по нежному, покрытому цыпками мурашек телу, а не по шероховатой ткани несуразного льняного платья. Поэтому оно тоже скоро оказалось на полу. Грей, задыхаясь от нахлынувших чувств, поднял Люси на руки и отнёс на кровать. Ему хотелось просто целовать её, всю, от макушки до пят, и он тут же стал это делать, осторожно, медленно, словно с каждым прикосновением губ к прохладной коже выпивая её, как воду, податливую, такую желанную, чистую: гладкий лоб, припухшие после слёз веки, остренький носик, впалые, покрытые лихорадочным румянцем щеки, тонкую шею и ниже, каждую клеточку, ещё больше распаляя свою жажду. Люся почти не двигалась, только слегка вздрагивала, рвано дыша. В какой-то момент она доверчиво развела колени, и он снова проник в её лоно — теперь осторожно, трепетно, что-то шепча ей на своём языке. Пожар внутри разгорался всё сильнее, и Грею казалось — ещё немного, и он не выдержит, взорвётся, разлетаясь на мелкие осколки. Люси вдруг вздрогнула сильнее, застонала; и почти сразу его тело тоже содрогнулось, заставив, наконец-то, болезненное напряжение внизу живота, растёкшись горячей волной, схлынуть, оставив после себя приятную слабость и какое-то сладкое, щемящее чувство в груди. Грей опустился на прохладную простынь, прижал к себе обмякшее девичье тело и, потянув одеяло, укрыл их обоих, почти сразу погрузившись впервые за последнее время в спокойный, глубокий сон.

***

Грей проснулся, словно от резкого толчка. Подскочил на кровати, растерянным взглядом окидывая комнату и пустую постель, дополнительно обшаривая её руками, будто не доверял зрению. Но всё тщетно: Люси рядом не было. Почему её нет? Где она? Куда ушла? Вопросы затолкались в голове, грозя разорвать её на части. Понимая, что, бездействуя, он не получит на них ответов, Грей вскочил и начал лихорадочно натягивать на себя одежду. Он уже нырнул в рубашку, когда послышался тихий шум, и в комнату вошла Люся. Грей застыл, смотря на неё полубезумными глазами, боясь, что это лишь видение. Она была ему так нужна — как воздух, здесь, сейчас, всегда… — Гриша, ты чего? Люся скользнула к нему, с тревогой заглядывая в лицо. Он сгрёб её в охапку, с неудовольствием снова замечая на голове этот дурацкий платок, закрывающий волосы — как можно прятать такую красоту? — Люсья… ich bin nur… ich… (я просто… я) Грей замолчал — не потому, что она не понимала, а от невозможности высказать словами всё, что творилось внутри. Поэтому лишь сильнее прижал к себе хрупкое, тоненькое тело и обречённо выдохнул в макушку. — Ну что ты… — Люся робко попыталась освободиться, и он с сожалением отпустил её, всё ещё ощущая тепло от её дыхания на своей груди. — Давай, садись, завтракать пора. Ели в молчании. Когда Люся убрала со стола, Грей усадил её напротив и вытянул из-за ворота рубахи цепочку, на которой болтался большой серебряный крест и узкое, обычное на вид колечко. Фуллбастер снял его и протянул на открытой ладони: — Еs ist ein Ring von meiner Mutter (Это кольцо моей мамы). — Он обвёл взглядом комнатку и указал на одну из фотографий, где была изображена молодая женщина, чем-то похожая на Люсю: — Mutter (Мама). — Мама, — сказала та, и Грей кивнул: слишком похоже звучали слова, чтобы можно было ошибиться. — Это кольцо твоей мамы? Красивое… Фуллбастер вместо ответа аккуратно надел ей кольцо на палец, но тот был настолько худеньким, что железный ободок соскальзывал с него. Грей растерялся, Люся же сдёрнула с себя тонкий шнурок, на котором висел маленький крестик, развязала узелок и, надев колечко, повесила обратно на шею. Грей протянул руку, легонько провёл по щеке; в этот момент в сенях что-то громыхнуло, и низкий мужской голос позвал: — Хозяюшка! Люси вскочила, зашептала дрожащим голосом, прижимая ладошку ко рту Фуллбастера: — Молчи, не говори ничего. Тот, поняв жест, кивнул. Люся же резко обернулась к своим непрошеным гостям — двум незнакомым широкоплечим мужикам в стёганках и Савелию, маячившему у них за спиной. Последний нехорошо зыркнул на неё из-под насупленных бровей, брезгливо поморщился, кивая головой в сторону подобравшегося, напряжённого, как струна, Грея: — Что, нового хахаля пригрела? Подстилка немецкая… — Не вам мне такое говорить, Савелий Иваныч. — Тонкие брови сошлись на переносице, щеки побледнели. — Али забыли, как сами перед ними шею гнули? — Не для себя старался, дрянь! — заплевался ядом бывший конюх. — Ради вас, дур безмозглых, ради вашего блага! — Ради нашего блага, говоришь? — Люси сжала кулачки, делая шаг навстречу мужику. — Значит, ради него ты тогда раненого парнишку-красноармейца фрицам сдал? И продукты у нас для них отбирал? А меня снасильничать тоже ради блага хотел? Незнакомцы молча слушали их перепалку; на последних словах Люси один из них, тот, что был старше, недобро хмыкнул: — А этого ты мне не рассказывал, староста. Савелий побледнел, затрясся: — Неправда это! Что же вы ей верите-то, господа хорошие?! Она же сама с ними… под них… — и, протянув к Люси скрюченные в бессильной злобе пальцы, схватил за ворот платья: — Ты!.. Договорить он не успел: немецкая речь пулемётной очередью оборвала его, а удар в лицо заставил выпустить ткань, кулём рухнув на пол. Оружие в руках мужиков дёрнулось, уставившись дулами на взъерошенного, тяжело дышащего Грея. Тишина в комнате стала физически ощутимой, страшной. Её снова нарушил старший из незнакомцев: — Фриц, значит… На выход! — и указал направление, качнув стволом автомата в сторону двери. — Этого тоже забирай, — добавил он, кивнув напарнику на скулящего, размазывающего по лицу кровь из разбитого носа Савелия. Люся дёрнулась было вперёд, словно желая закрыть Грея собой, не дать увести его, но он только отрицательно мотнул головой и, убрав руки за спину, пошёл к выходу, первым покинув комнату. За ним вышли все остальные. Люси, на мгновение замерев, бросилась следом, на ходу накинув короткий, потрёпанный тулупчик, выскочила на крыльцо, крича — отчаянно, срывающимся голосом: — Гриша!.. Грей, уже вышедший за калитку, остановился, не обращая внимания на ткнувшиеся в спину автоматы своих конвоиров, повернул голову и сказал, отчётливо и старательно выговаривая каждое слово: — Я лъублью тъебя, Люсья. Она рванулась к нему, но чьи-то сильные руки схватили её за плечи, не давая сдвинуться с места. Люся могла только провожать его глазами, смотря в напряжённую прямую спину, пока и он, и его сопровождающие не скрылись за бревенчатой стеной сарая. Сухой треск, раздавшийся оттуда минутой позже, заставил её вздрогнуть, зажать руками раскрытый в немом крике рот. В этот же момент державший её человек разжал пальцы, и Люся, потеряв оказавшуюся внезапно нужную опору, упала на колени. Всё начало расплываться перед глазами; в фокусе мелькнуло несколько несуразных, огромных силуэтов, а потом мир перевернулся и померк.

***

Когда она очнулась, рядом никого не было. Тишина снова накрыла деревню, только ветер неприятно завывал, раскачивая уже подёрнутые робкой клейкой листвой ветви деревьев. Люся медленно села, опираясь на дрожащие руки; в голове шумело, внутренности сводило судорогой, но она всё же заставила себя подняться и пойти — сначала с трудом, хватаясь за потемневшие доски забора, потом уже увереннее, обеими руками удерживая расходящиеся под напором ветра полы тулупчика — за сарай, туда, откуда давно, в прошлой жизни, раздавался стрёкот автоматов. Стоило ей зайти за угол, и она увидела его. Грей лежал на спине, смотря в небо широко открытыми глазами. Люся опустилась рядом с ним на колени, осторожно пригладила растрепавшиеся волосы, провела ладошками по лицу, опуская тяжёлые, словно налитые свинцом веки: — Гришенька… — Поправила воротник заскорузлой от запёкшейся крови рубашки, наклонилась, невесомо касаясь своими губами уже холодных, мёртвых губ. — Я сейчас, Гриша, подожди… Она вернулась во двор, заглянула в сарай и, прихватив лопату, пошла обратно, но около крыльца остановилась. Прислонила инструмент к стене, поднялась по ступенькам, тяжело ступая на каждую, на пару минут скрылась в доме, чтобы выйти оттуда, держа в руках красное стёганое одеяло, которым они укрывались вчера. И снова путь за сарай. Люся расстелила одеяло на земле, перетащила тело и прикрыла его свободным концом, а потом начала копать могилу, с трудом удерживая в руках гладкий от долгого и частого использования черенок лопаты. Она провозилась до темноты, но яма всё равно получилась неглубокой — промёрзшая, ещё не прогретая земля поддавалась с трудом. Люси рывками, напрягая последние силы, подтащила тело к углублению в земле и осторожно, насколько это было возможно, опустила его в могилу. На то, чтобы засыпать её, ушли последние силы. Люся уже не помнила, как вернулась в дом, скинула в сенях тулуп, бултыхала руки в ледяной воде, пытаясь смыть с них чёрную, прилипшую землю, и упала на кровать, резко погрузившись в тёмное, как затаившаяся за окном ночь, бездонное небытие…

***

Телега, наехав колесом на камушек, резко подпрыгнула, и дремавшая до этого девушка испуганно вскинула голову, открыв глаза. Держащая вожжи грузная женщина в выцветшей, местами залатанной стёганке оглянулась на неё: — Проснулась? — Её пассажирка кивнула и, опираясь на руки, подтянулась, пытаясь поудобнее пристроить на примятом сене ноющую спину. — Там вон в узелке возьми, поешь, — и в ответ на отрицательное мотание головой прикрикнула: — Ешь, говорят. Тебе сейчас не только о себе думать надо. — Строгий взгляд скользнул по заметно выпирающему животу, обтянутому грубой тканью платья. Увидев, что девушка послушно принялась за скудную еду, уже заметно смягчившись, спросила: — Ты куда едешь-то? — Не знаю… — послышался тихий ответ. — Родных у меня никого не осталось: родители ещё до войны померли, когда я совсем маленькая была. Меня бабушка ростила, да и её уже два года как нет. — А муж-то твой где? — продолжала расспросы хозяйка телеги. — Убили… — Худенькая ручка взлетела вверх, сжав в кулачке болтающееся на тонком шнурке в прорезе платья колечко. — Ох, девонька… — вздохнула женщина, подстёгивая понурую лошадку. — Судьба наша бабская такая: одних хоронить, других рожать. Ты вот что… Оставайся-ка у меня до весны, куда тебе ехать дальше с пузом-то. Да и мне не скучно будет. А там посмотрим. — Спасибо. — Уголки бескровных губ чуть дрогнули, пытаясь сложиться в неловкую, робкую улыбку, но снова упали вниз. Возница причмокнула, подгоняя лошадь, и снова обратилась к своей попутчице: — Имя ребёночку уже выбрала? — Да, — кивнула та. — Если девочка будет, Варей назову, как маму, а мальчик — Ваня, в честь папы. — А по батюшки-то как будут величать? — Григорьевичи… — Девушка впервые за всё время пути улыбнулась: ясно, тепло, искренне. — Красиво получится, — вздохнула её собеседница и замолчала, обратив всё своё внимание на ухабистую, размытую недавними дождями дорогу. Серые тучи, до этого застилавшие небо, словно зацепившись за одиноко стоявшую сосну, вдруг разошлись, и в образовавшийся между ними пробел, как дырку на рубашке, скользнул солнечный луч. Пробежал по тяжёлой от воды траве, заискрился в скопившейся в колее луже и пригрелся на осунувшейся, вспыхнувшей застенчивым румянцем щеке — будто поцеловал. Девушка вздохнула, прикрыла веки и прижала руку к животу в том месте, где стучала ножкой пока ещё не рождённая, но уже вполне ощутимая жизнь.