Некрофилия: предупреждение или диагноз?

Мне сказали, что ты умерла Заодно с золотым листопадом…©

Меж тем, скажите, кто не обнимал скелета, Кто не вкусил хоть раз могильного плода?©

      Во все эпохи смерть будоражила человека своим таинством, вызывая разнообразные сильные чувства и эмоции — от суеверного ужаса и отвращения до безумного преклонения или отрицания. Подобные же чувства, хоть и в меньшей степени, переносились и на мёртвые тела — трупы — как ощутимые доказательства бренности жизни. И так же как сама смерть воспевалась в различных произведениях искусства, так и трупы являлись (и являются) молчаливыми героями (не) доброй половины книг.       Но значит ли это, что каждый автор, реалистично описывающий труп или убивающий героев каждые сто страниц тихий некрофил? Или может быть любители детективов, ужастиков и модных нынче зомби-апокалипсисов читают подобные истории для получения сексуального возбуждения и втайне мечтают о неподвижной подружке из холодильника?       Если вспомнить о причинах формирования некрофильских наклонностей (смотри главу № 2) — когда чувство страха и возбуждения переплетаются, особенно в детском возрасте, — то вряд ли можно ответить однозначно. Пожалуй, каждый имеет право сделать это лично — для себя.       Тем не менее некрофилия из-за всё тех же моральных и религиозных табу может похвастаться лишь парой десятков томиков, пахнущих типографской краской. Да и то большая часть из них содержит лишь весьма туманные намёки или притягательные описания трупов, позволяющие некоторым исследователям повесить на автора ярлык некрофила. С такими прекрасными авторами, как Гоголь и Лермонтов мы знакомимся ещё за школьной партой, с другими — По, Бодлер, Гейне, Стокер, — может быть, судьба пока не всех свела. Но именно в произведениях этих писателей наиболее часто ищут — и даже находят — пресловутые проявления некрофильской сущности.       Так, где же она, та зыбкая грань между смертью и эросом, что позволяет художественному произведению остаться в рамках нравственности — обрести печатную форму. А, может, некрофильские фантазии и вовсе не имеют права быть воплощёнными в настоящей литературе?       Считается, что сближение и переплетение этих двух явлений (смерти и сексуального вожделения) произошло ещё в конце XV века, когда пляски смерти в произведениях искусства перестали быть целомудренными. Увидеть изменения можно по жизнеописаниям различных святых и мучеников. Так, в начале XVI века в произведении «Еврейки» Р. Гарнье мучения описано спокойными лаконичными стихами. Автор неэмоционально повествует и о крови, едва брызнувшей из отрубленной головы, и о неподвижном теле, упавшем на землю. А вот во времена барокко Вирой-де Гравье описывая ту же историю, добавляет множество кровавых деталей: «жертву растягивают на колесе, подвесив к ногам тяжёлые гири, вытягивают заживо внутренности, отрезают язык, а затем сдирают с живого кожу, совсем как с телёнка».©       Смерть перестаёт быть событием мирным и тихим — естественным и неминуемым, как преподносилось в предшествующие эпохи. Во времена барокко смерть становится неотделимой от страданий и насилия. Теперь человек не заканчивает жизнь — он «вырван из жизни, с долгим прерывистым криком, с агонией, раскромсанной на бесчисленные фрагменты». © Эти сцены, пропитанные насилием, вызывают у читателей возбуждение — смерть уже не останавливает телесное удовольствие, а, напротив, возносит его в искусстве. Ещё один нетвёрдый шаг — и мёртвое тело само станет объектом вожделения.       Но и ранее у гуманистов можно встретить произведения, воспевающие красоту смерти, не останавливающую, а лишь разжигающую чувственное желание. Для примера вспомним поэму Полициано на смерть Симонетты. В ней Амур видит лежащую на погребальных носилках девушку, чьё неподвижное лицо так же красиво и желанно. Амур настолько поражён её видом, что пытается внушить любовь. Мёртвой красавице. Но это невозможно и богу любви приходится признать своё поражение, оплакивая и сожалея.       Вообще, в мире воображаемого смерть сталкивается с вожделением пугающе постоянно. Так, в одной из новелл Боккаччо мы видим рыцаря, влюблённого в замужнюю женщину, но отвергнутого ею при жизни. Узнав, что она умерла, рыцарь вскрывает гробницу, чтобы хоть раз поцеловать. Увидев возлюбленную — недвижную и не способную вновь отвергнуть — он не смог сдержать свои постыдные желания и не ограничился одним поцелуем. Почувствовав под рукой биение её сердца, рыцарь вынимает женщину из гроба. Так мнимая умершая, оказавшаяся беременной, вскоре очнётся и даже родит в срок. Рыцарь же вернёт её и ребёнка мужу, став с тех пор лучшим другом дома. Здесь вожделение уже не останавливается смертью возлюбленной, но автор не доводит своего героя до крайности — он пробуждает женщину к жизни. Вот только живая она больше не пленяет рыцаря, не вызывает такого неудержимого желания.       За подобными историями, в общем-то, не надо далеко ходить. Загляните в детские книги: «Сказка о мёртвой царевне и семи богатырях» или «Белоснежка и семь гномов», а также прочие интерпретации одной и той же истории о прекрасной девушке, лежащей в хрустальном гробу в ожидании суженого, разве не напоминают предыдущий рассказ? И богатыри, и гномы настолько очарованы красотой мёртвой девушки, что даже не могут похоронить её как положено — зарыть в землю.

«Хоронить ее хотели И раздумали. Она, Как под крылышком у сна, Так тиха, свежа лежала, Что лишь только не дышала».©

      А королевич/принц и вовсе влюбляется в неподвижное тело и просит гномов подарить ему гроб с девушкой ибо: «Я жить не могу, не видя Белоснежки». Вот только девушка всё же оживает (Елисей разбивает хрустальный склеп, а слуги принца и вовсе едва ли не уронили свою ношу) и авторы удачно списывают мертвость на колдовство. В итоге к печати допущено и рейтинг, кажется, +0.       Но вернёмся в более поздние века, когда в произведениях XVII века эрос становится более открытым и заходит гораздо дальше: любовники обнимаются на дне могилы, кладбища становятся местом, разжигающим похоть. Хотя до совокупления с трупом дело ещё не доходит. Но не оттого, что живые против, нет, просто в последний момент умерший оказывается мнимым мертвецом и оживает ещё до совокупления. А в некоторых произведениях выясняется, что в теле любимой оказывается сама Смерть, а, значит, это вроде и не труп вовсе. Вся сексуальная подоплёка здесь укрыта в сфере бессознательного и невысказанного — не переходит рубеж недозволенного.       В конце XVIII века авторы продолжают возводить могильный антураж, показывать читателю влекущую красоту мёртвого тела, искушать любовью к мертвецу, но теперь герои осознанно попирают моральные устои. И хотя всё ещё сохраняется контекст рассказов о похороненных заживо или слишком поспешно признанных умершими, но факт этот обнаруживается уже после совокупления. В некоторых историях мнимая умершая возвращается к жизни именно благодаря совокуплению, а через положенный срок после этого даже производит на свет ребёнка; врачи потом ещё долго будут спорить, возможно ли зачатие, если женщина абсолютно неподвижна во время соития.       И, конечно, здесь нельзя не вспомнить романы маркиза Де Сада, включающие в себя все (не) мыслимые для того времени извращения сексуальной сферы. Не мог он пройти и мимо некрофилии — соитие с мертвецами сочетается с инцестом, оргиями, садизмом и прочими телесными удовольствиями. В одних историях герои позволяют случайно запереть себя в церкви или вскрывают гробницу — от отчаяния, сексуальной извращённости, или же просто ради грабежа. Во-вторых, — в склепах устраивают оргии, совокупляясь на гробах или алтарях, в-третьих — истязают до смерти, не останавливаясь и после неё. Пожалуй, Де Сад описал все проявления некрофилии — оргазмы во время публичных казней, мастурбация над трупом, убийство с последующим совокуплением, имитация трупа — довольно открыть и знаменитые «120 дней Содома».       «Вы знаете, что в Париже есть обычай выставлять мертвецов у дверей домов. Был на свете один человек, который платил мне двенадцать франков за каждое посещение такого покойника. Все его сладострастие состояло в том, чтобы приблизиться к гробу как можно ближе, к самому краю; я должна была качать ему таким образом, чтобы его семя извергалось в гроб». ©       «...наш герой в мантии занимал свое место у окна; я садилась возле него с предписанием мять руками и легко качать его орудие, соизмеряя темп встряхивания с экзекуцией, которую он собирался наблюдать, – так, чтобы сперма вырвалась именно в ту минуту, когда осужденный отдаст душу Богу». ©       «Герцог де Флорвиль хочет, чтобы на постель, покрытую черным атласом, положили красивый труп девицы, которую только что убили; он ощупывает ее всю руками и насилует в зад».©       Наверно, и в нынешнем веке не найти такой откровенной и осознанной (даже оправданной многобуквенными философскими рассуждениями) некрофилии — как в романах небезызвестного всем маркиза — не только напечатанных, но и многократно переизданных.       Тем не менее до конца XVII века контраст между живым и мёртвым телом порождает в основном ужас и неприязнь. И лишь в начале XIX века возникает понятие трупной красоты. Так, в готическом романе «Мельмот-скиталец» (1820) Чарлз Роберт Метьюрин описывает тело юноши, истекшего кровью. Автор говорит о «трупной красоте, которую свет луны делал достойной кисти Мурильо, Розы или кого-либо из тех живописцев, что, вдохновляемые гением страдания, находят удовольствие в изображении самых изысканных человеческих форм на пределе агонии». Ни один из страдальцев, корчащихся в муках «с содранной кожей, свисающей, как драпировка», или «сжигаемых на решётке и выставляющих напоказ свою прекрасную анатомию посреди обнажённых рабов, раздувающих пламя», не могли затмить красоты этого тела, умирающего в свете луны.       Теперь мёртвое тело описано так, что вызывает вожделение одним лишь видом, разжигает сладострастие, а сам процесс умирания возведён до уровня прекрасного танца. Учитывая подключение мистического антуража для введения читателя в приятное ощущение ужаса сексуальный подтекст готических романов отринуть довольно сложно.       В этом аспекте нельзя не вспомнить и нашего классика — кто же не читал знаменитые «Вечера на хуторе близ Диканьки» или небезызвестный «Вий». И признайтесь, кому была отвратительна утопленница Ганна или красавица колдунья в гробу? Мёртвые панночки в произведениях Гоголя не уступают в очаровании здравствующим, скорее даже в гробу они краше, чем в жизни. Потрясающая яркость описаний именно мёртвых и исключительно женщин и позволяет критикам рассуждать о его нездоровых пристрастиях, отразившихся в творчестве. «… Везде покойник у него живёт удвоенной жизнью, покойник — нигде не «мёртв», тогда как живые люди удивительно мертвы. Это куклы, схемы, аллегории пороков. Наоборот, покойники — прекрасны и индивидуально интересны… Он вывел целый пантеон покойниц — и не старух (ни одной), а всё молоденьких и хорошеньких». ©       Пожалуй, именно у Гоголя стоит поучиться передавать ощущения — восхищение и страх, вызываемые ужасающей красотой мёртвого тела — яркими широкими мазками, заставляющими игнорировать саму смерть.       «Вся она была бледна, как полотно, как блеск месяца; но как чудна, как прекрасна»! ©       «Трепет пробежал по его жилам: пред ним лежала красавица, какая когда-либо бывала на земле. Казалось, никогда ещё черты лица не были образованы в такой резкой и вместе гармонической красоте. Она лежала как живая. Чело, прекрасное, нежное, как снег, как серебро, казалось, мыслило; брови — ночь среди солнечного дня, тонкие, ровные, горделиво приподнялись над закрытыми глазами, а ресницы, упавшие стрелами на щёки, пылавшие жаром тайных желаний; уста — рубины, готовые усмехнуться… Но в них же, в тех же самых чертах, он видел что-то страшно пронзительное». ©       А вот в пришедших на смену мистической готике викторианских романах любовь и смерть практически не встречаются. Если смерть и остаётся одним из главных, любимых и занимательных действий в жизни викторианцев, то всякое упоминание о сексе и обнажённом теле изгоняется из произведений. Благопристойность и реалистичность оттесняют постыдные плотские фантазии обратно вглубь подсознания, вырываясь, впрочем, в подробнейших описаниях процесса умирания (так в романе «Домби и сын» умирание растянуто на сотню страниц) и всеобъемлющей страсти к кладбищенскому антуражу (катафалки, пышные похороны, склепы и прочее).       Но в том же XIX веке творили и другие неоднозначные авторы, в произведениях которых можно разглядеть некрофильские проявления. Так, в лирике Эдгара Аллана По переплетение любви и смерти невероятно глубоко и тесно, настолько, что он сам признаёт самым поэтичным сюжетом смерть прекрасной женщины. В общей сложности почти треть его каноничных стихотворений была пронизана именно этой темой — «Ворон», «Улялюм» и, конечно же, «Аннабель Ли».

«И всегда луч луны навевает мне сны О пленительной Аннабель-Ли: И зажжется ль звезда, вижу очи всегда Обольстительной Аннабель-Ли; И в мерцаньи ночей я все с ней, я все с ней, С незабвенной — с невестой — с любовью моей- Рядом с ней распростерт я вдали, В саркофаге приморской земли». ©

      В отличие от символичного По у его французского почитателя Шарля Бодлера некрофилия вполне ощутимая — не зря же его сборник «Цветы зла» шокировал благопристойную публику настолько, что шесть наиболее непристойных стихотворений из него были оштрафованы цензорами. Могильная тема, описания трупов, скелетов, склепов вперемешку с вампирами, богохульством, обнажённым телом, да ещё и покрытые пеленой меланхолии и вселенской скуки — запрет на публикацию полного сборника был отменён лишь в 1949 году.

«Безглавый женский труп струит на одеяло Багровую живую кровь, И белая постель ее уже впитала, Как воду - жаждущая новь. Подобна призрачной, во тьме возникшей тени (Как бледны кажутся слова!), Под грузом черных кос и праздных украшений Отрубленная голова На столике лежит, как лютик небывалый, И, в пустоту вперяя взгляд, Как сумерки зимой, белесы, тусклы, вялы, Глаза бессмысленно глядят. На белой простыне, приманчиво и смело Свою раскинув наготу, Все обольщения выказывает тело, Всю роковую красоту. ...А тот, кому ты вся, со всей своей любовью, Живая отдалась во власть, Он мертвою тобой, твоей насытил кровью Свою чудовищную страсть? Схватил ли голову он за косу тугую, Признайся мне, нечистый труп! В немой оскал зубов впился ли, торжествуя, Последней лаской жадных губ»? ©

      К концу XIX века начинают набирать популярность так называемые вампирские романы. И если ранняя готическая литература об ужасе психологическом, то вампирская — скорее о физическом к тому же в тесной связи с сексуальным вожделением. Сам страх претерпел значительные метаморфозы — обрёл тело, а значит стал сильнее, ощутимее, привлекательнее.       Одним из представителей этого жанра является ирландский писатель Брэм Стокер, снискавший славу романом «Дракула». Другим, не менее известным в свою эпоху, Шеридан Ле Фаню с романом «Кармилла», показавшим пуританскому обществу вампиршу-лесбиянку. По сравнению с реалистичными произведениями вампирские истории пестрят обольстительными героями (и героинями), эротическими намёками, сценами в спальнях с полуобнажёнными красавицами, любовью до (и после) гроба. Добавьте к этому кровавые подробности, убийства, раскапывание могил и флёр таинственности и страха — не потому ли вампирские саги и в настоящей эпохе востребованы не меньше?       «Порой моя странная и прекрасная спутница брала мою руку и вновь и вновь нежно пожимала ее; загораясь румянцем, она бросала на меня томные и жгучие взгляды, а дыхание ее было таким бурным, что одежды на ней вздымались и опадали»...©       «Я спокойно лежал и, прищурившись, глядел на них, изнемогая от предвкушения наслаждения. Светлая дева подошла ко мне и наклонилась надо мною так близко, что я почувствовал ее дыхание. Оно было какое-то сладкое, точно мед, а с другой стороны, действовало на нервы так же своеобразно, как и ее голос, но в этой сладости чувствовалась какая-то горечь, какая-то отвратительная горечь, присущая запаху крови.       Я боялся открыть глаза, но прекрасно все видел, приоткрыв немного веки. Блондинка стала на колени и наклонилась надо мной. Она наклонялась все ближе и ближе, облизывая при этом свои губы, как животное; при свете луны я заметил, что ее ярко-красные губы и кончик языка, которым она облизывала белые острые зубы, обильно покрыты слюной. Ее голова опускалась всё ниже и ниже, и губы её, как мне показалось, прошли мимо моего рта и подбородка и остановились над самым горлом. Я ощутил какое-то щекотание на коже горла и прикосновение двух острых зубов. Я закрыл глаза в томном восторге и ждал, и ждал, трепеща всем существом». ©       Все жертвы вампиров в таких романах охвачены скорее вожделением, чем ужасом и многие из них добровольно дают себя укусить. Вампиры при этом описываются бледными, тонкими, с бедной мимикой, заострёнными чертами лица — практически свежие трупы. Вот только неподвижности не хватает для полного совпадения. Вероятно, именно это вместе с общей сверхъестественной обстановкой — невзирая на непристойность, болезненно-извращённый эротизм — и позволило такому жанру процветать в пуританской Европе и печататься, благополучно минуя цензуру.       Этот же фактор сверхъестественности — принятие вампиров как несуществующих реально персонажей — позволяет и в современном мире делать с ними всё что угодно (часто забывая при этом, что вампир по сути труп) и, свободно минуя цензуру, печатать многочисленные любовно-эротические истории. Так, считать ли при таком раскладе поклонников, например, саги «Сумерки» некрофилами?       Сродни вампирскому жанру и истории про зомби, нежить и прочих ходящих мертвецов. И вроде всем они хороши — и вид неживой, и запах соответствующий, и на ощупь приятный холодок. Вот только излишне подвижны, а иногда и болтливы, что настоящему некрофилу грозит отсутствием эрекции желания. Да и некрофилия подразумевает исключительно один вариант совокупления — некрофил труп, а не труп некрофила. А потому предлагаю всем любителям красавчиков-вампиров и разлагающихся зомби облегчённо выдохнуть — ни один психиатр не подкопается под ваши нормальные сексуальные пристрастия.       И всё же среди напечатанных произведений истинную некрофилию можно отыскать и помимо романов Де Сада. В XX веке смерть всё так же волнует и вдохновляет писателей и поэтов, доводя порой и до откровенных описаний сексуальных действий с трупом. Так, у Владимира Сорокина в рассказе «Санькина любовь» герой от любовной тоски выкапывает погибшую любимую, затем вскрывает лопатой гроб. И даже неприглядный вид девушки не останавливает вожделения.       «Несколько юрких мокриц, блошек и жучков, облепивших руки, лицо и синий жакет трупа, бросились прочь от света, полезли в складки одежды, за плечи и за голову. Санька склонился ниже, жадно всматриваясь в лицо мертвеца...Крупный выпуклый лоб, широкие скулы и сильно заострившийся нос были обтянуты коричневато-зеленой кожей. Почерневшие губы застыли в полуулыбке. В темно-синих глазницах вяло шевелились черви... От шеи до низа живота по нему тянулся длинный разрез, перехваченный поперек частыми нитками. В разрезе копошились черви. Грудь казалась не по-женски плоской. В пупке свилась мокрица. Темный пах выделялся на фоне бледно-синего тела»...©       «Пах был холодным и жестким. Санька стал водить по нему пальцем. Неожиданно палец провалился куда-то. Санька вытащил его, посветил. Палец был в мутно-зеленой слизи. Два крохотных червячка прилипли к нему и яростно шевелились. Санька вытер палец о штаны, схватил бутылку и вылил водку на пах:       — Вот... чтоб это...       Потом быстро накрыл верхнюю часть трупа белой материей, приспустил штаны и лег на труп.       — Милая... Наташенька... вот так... вот...       Он стал двигаться. Член тяжело скользил в чем-то холодном и липком»...©       По сравнению с такой безудержной животной страстью роман Габриэль Витткоп «Некрофил» можно расценивать как любовно-романтический, даже философский.       «Это роман о любви, разумеется, меланхоличный, — ибо хороший роман о любви не может быть слишком веселым — но, в целом, о любви вечной, поскольку любовь принимает множество форм, но некрофильская любовь — не что иное, как одна из форм вечной любви», — так автор сама говорила о своём произведении, вызвавшем многочисленные осуждения и порицания со стороны читателей, но тем не менее вышедший в печать.       Герой этой истории — антиквар из Парижа — описывает в своём дневнике любимых: трупы женщин, мужчин, детей и подростков. Читатель погружается в мысли и ощущения тихого некрофила, с риском для собственной жизни добывающего трупы на кладбище, любящего (во всех смыслах этого слова) каждого из них страстно, отчаянно, безоглядно, и безмерно страдающего при расставании. В этой, несомненно, трагичной истории некрофилия уже ничем не прикрыта, она представлена во всей своей ужасающей красе, обличая и вынося на публичный суд самые тайники человеческой извращённости.       «Вчера вечером девочка сыграла со мной злую шутку. Я должен был это предвидеть, с ее-то улыбочкой. В то время как я проникал в ее плоть, такую холодную, такую сладостную, такую восхитительно тесную, какая встречается только у мертвецов, этот негодный ребенок открыл внезапно свой глаз, прозрачный, как у спрута, и с чудовищным урчанием излил на меня струю таинственной черной жидкости. Ее рот, отверстый, как на маске Горгоны, изрыгал на меня этот сок, зловоние которого наполнило комнату. Всё это несколько испортило мне удовольствие».©       Конечно, все произведения и жанры так или иначе, включающие в себя переплетение смерти и эроса здесь перечислить невозможно. Но стоит ли в каждом трупе видеть объект вожделения, а в героях, прикасающихся к ним — некрофилов, обвинять авторов, филигранно выписывающих сцены умирания или убийства в сексуальной подоплёке или самих себя в том, что нам нравится это читать?

«Я свою любимоююю Из могилы выроююю, Положу, помооою, Поебу, зарою»...©