Two of the best

Кай которую ночь подряд проводит за ноутом, и Сехуну это не нравится, ой как не нравится: этот дундук ляжет спать не раньше четырех, а все ради чего? Вот чем он там занимается? «А почему бы, собственно, не пойти посмотреть?» - мелькает в голове Сехуна, и он тут же следует за этой вспышкой мысли и тихо выползает из кровати. Парень аккуратненько, на носочках подкрадывается сзади к ничего не подозревающему Каю. Бежевые носки сползают до щиколоток, но так уж всяко лучше, чем носки, натянутые чуть ли не до колен и домашние, самодельные капри из закатанных спортивных штанов. Да, определенно лучше, и не важно, что носки сползают все дальше и дальше, и ноги скоро рискуют вылететь из этих огромных, теплых носочков. Кай не слышит приближения друга: у него уши заткнуты огромными, вакуумными наушниками, а сам он так внимательно смотрит в экран, что это ясно даже по черноволосой макушке. Одна нога у него согнута в колене, на нем покоится голова парня, видно, что он перебрал уже не один десяток поз, прежде чем остановиться на самой удобной. Сехун бросает беглый взгляд на окно и тут же залипает на отражении сосредоточенного Кая. Он сидит, прикусив губу, глаза почти дрожат от какого-то восторга и в то же время напряжения. Сехун не успевает посмотреть, что же у парня там на экране, потому что Кай, отвлекшись на секунду, поднимает взгляд. Юноша вздрагивает, а комнату пронзает удивленный вздох: как он еще не захлебнулся воздухом от такого «ох»? Сехун не может сдержать смешок, и его типичный фейс озаряет улыбка, а он все же понимает, что, наверное, это было довольно-таки страшно для Кая: увидеть фигуру у себя за спиной в три-то часа ночи. Джонгин испуганно держится за сердце, не скрывая облегчения и укора во взгляде, и стаскивает с ушей наушники. — Расслабься, чувак, — Сехун опускает свою ладонь на плечо Каю и просто не может спрятать довольную улыбку: уж больно Кай забавный, когда напуганный, — а то еще ребят разбудишь. — Ты меня в могилу сведешь, О Сехун, — Кай не успевает сказать еще что-нибудь, потому что в ответ получает: — Спорный вопрос, на самом деле. Во-первых, ты сам себя сведешь такими-то темпами, — парень кивает на ноут, — а во-вторых, я отправлюсь следом, не в силах пережить утраты, или, ну, из-за того, что тоже не буду высыпаться, вытаскивая тебя из интернет-плена. Кстати, что у тебя там? — поначалу шутливо-строгий шепот сменяется действительно дружелюбным, любопытным. Но Кай прячет экран от глаз друга, подставляет плечи, прикрывает крышку ноутбука – делает все, чтобы тот не увидел содержимое его компьютера. После небольшой потасовки, когда уже начинает слышаться недовольное бурчание с кроватей одногруппников, Сехун прерывается и презрительно спрашивает: — Порнушка, что ли? — расплывается в улыбке, радуясь своей догадке: как будто бы Америку открыл, ей богу, о великий человек. Ему сейчас даже не очень-то важно, что из-за клубнички его друг не высыпается нифига, потому что это смешно и…просто смешно. А еще теперь есть чем подкалывать Ким Джонина. Кай тут же начинает возмущаться: честь - задета, гордость – задета, а у Сехуна непозволительно едкая усмешка на губах. — Охренел, что ли? Ничего такого. Я просто…— парень заметно грустнеет. Кислая мина Кая не ускользает от взгляда Сехуна. Тот тут же становится серьезнее, разворачивает друга на кресле к себе лицом, а сам садится перед ним на корточки. Кай не смотрит в глаза, и Сехун решает обратиться к компьютеру за ответом. На экране высвечивается браузер и куча открытых вкладок с роликами на ютубе. Везде танцы. — Ну, и чего ты? Крышка ноута захлопывается одним резким движением парня. — Ничего. Ладони Сехуна ложатся на колени Кая, успевшего спустить ноги вниз, и сейчас тянутся к рукам парня. — Но…— макнэ наклоняет голову вправо, желая все же взглянут хену в глаза, но хен все время ускользает от взгляда Сехуна. — Но…но просто мне кажется, что мне надо работать больше, что я…хуже? — у Кая слова выходят очень неуверенные, он и сам знает, что не должен сомневаться, что ему не должно «казаться», что он просто должен работать больше, но он ведь пытался убежать от обеспокоенного взора Сехуна, понимая все это. Вопреки всем ожиданиям Кая, Земля не прекращает своего вращения, а макнэ не начинает ржать во весь голос или еще что-то. Макнэ лишь потихоньку начинает привставать с пола и останавливается, согнувшись, когда их глаза оказываются на одном уровне. Сехун как-то по-странному поддергивает Кая за подбородок, как будто бы он обиженный ребенок, заставляет его посмотреть на себя и четко, уже не шепотом, а просто тихо, чтобы лишь они двое услышали, произносит: — Дурак, что ли? — усмехается по-доброму, а потом расплывается в улыбке, говоря: — ты лучший, и не вздумай в этом сомневаться: у них не получится так же, как у тебя, никогда, потому что ты — это ты. Единственное, почему ты должен проводить часы напролет в тренировочном зале – это для того, чтобы твои, только твои, понимаешь, движения стали лучше, чтобы не дай бог, не уступить себе. Ферштейн? У Кая своего рода ступор: чтобы этот вот человек не злорадствовал, не прикалывался, не ластился к Лухану, а говорил вот такие вот вещи: параллельная вселенная, что ли, или сон? Однако он, как ни странно, действительно «ферштейн»: все так понятно и просто, и именно теми словами, которыми нужно, с той интонацией и, кажется, именно с тем пронзительным взглядом, который необходим. Вместо мурашек по телу у Кая летают стаи птиц в голове, путая все приличные мысли, мешая ему дать какой-нибудь достойный ответ, поблагодарить в конце концов, посему единственное, что он из себя давит это сопровождающееся самодовольной улыбкой: — Значит, я лучший? Сехун резко выпрямляется, покрываясь с ног до головы краской, грубым движением разворачивает Кая обратно к ноутбуку и шагает в сторону кухни со словами: «Я этого не говорил». Голос должен бы быть уверенным, но он, скотина такая, дрожит и плавится от стеснения и смущения. Кай тут же вскакивает из-за стола и бежит за макнэ, запутываясь в собственных ногах, а еще танцор называется. Настигает он Сехуна уже на кухне: спрятавшегося за дверцу холодильника. Макнэ ищет спасение среди полочек с сыром, ветчиной, йогуртами и другой провизией, морозец изнутри приятно холодит горящую от стыда кожу, но стоит только разогнуться и Сехун натыкается на довольную мордашку Кая, который, кажется, еще чуть-чуть и перевалится через дверцу холодильника. — Говорил-говорил, макнэша — у Сехуна челюсти сводит то ли от наглости хена, то ли от еще чего, в чем он себе не признается. А Кай продолжает: — Скажи еще, ну скажи, ну давай, ну пожалуйста, — ноет и ноет, уложив лицо на холодильник, который не закрывается уже фиг знает сколько времени, только вот Сехуну ни капли не холодно, можно даже сказать – жарко. В тот момент, когда Сехун уже готов сдаться и сбежать нафиг, крича: «да-да, говорил, отстань от меня», Кай вдруг превращается в очаровательного кролика: навостряет уши, округляет глаза, в предчувствии своей же глупости, и , выпалив: «Окей, мелкий, я все равно все слышал. Ты тоже зе бест», чмокает макнэ в щеку, еще больше подтянувшись на носочках, и перевалившись через дверку. А потом убегает точно так же, как хотел Сехун, только без криков. Сехуну становится еще теплее, но ему это нравится, как и нравится этот ребенок, скрывающийся за поворотом.