Как отсюда до Марса

      Куросаки Хичиго изнывает от скуки. Развалившись в гостиной на широком диване, точно сытая ленивая кошка, он бездумно щёлкает пультом. Калейдоскоп из кричащих телешоу, ярких аниме-сериалов, старых чёрно-белых фильмов, нудных выпусков новостей и пёстрых музыкальных клипов кружится в его белобрысой голове уже несколько часов.       У альбиноса Куросаки Хичиго внезапно обнаруживается аллергия на беспробудный кутёж и шумные толпы, отчего жизнь теперь кажется ему выкрашенной в те же унылые монохромные цвета, что и его тело. Это напрягает. Угнетает слишком. И двадцатидвухлетний парень в полном расцвете своей молодости, физических сил и дерзкой красоты, не находит иного лекарства от случившегося с ним недуга, как добровольное самоубийство от тоски в собственном доме — огромном и густонаселённом, но таком дико-тихом весь день и до тошноты уютным, что хочется пойти проблеваться.       Хич поворачивается на спину, закладывает руки за голову, теряясь пальцами в длинноватых белёсых прядях на затылке, и смотрит угасшими золотисто-чёрными глазами в потолок: что происходит с ним, с видным прожигателем жизни, которого теперь из дома и за уши не вытянешь?       Он внезапно усмехается, находя ответ. Усмехается криво, нехотя, с широченным скепсисом на всю физиономию: он никогда и никому не признается, что, на самом деле, он очень любит свой дом, несмотря на шедшими с ним в комплекте шумными сёстрами-первокурсницами, придурковатым отцом-медиком и угрюмым братом-умником. Просто Хич не привык выставлять чувства напоказ, а въевшийся ему под кожу образ хулигана-социопата мешает быть искренним даже с самим собой. Хичиго хмыкает себе под нос: по общепринятому мнению, у старшего из сыновей Куросаки сердце где-то затерялось при рождении, и он последний, кто станет разуверять окружающих в обратном — в том, что душа его порой просто переполнена самыми светлыми чувствами любви, счастья и семейного комфорта.       Только в стенах этого дома Хичиго такой. Заботливый старший брат, всегда приходящий на выручку, помощь, защиту. Брат, который вопреки извечному бухтению и кислой мине, на самом деле любит не так родной дом, как свою большую семью, хоть и до ужаса мало проводит с ней время. Прогульщик пар, днём, когда все расходятся, он частенько отсыпается до самого вечера, тогда как с ночи до утра сам пропадает в барах, клубах или в квартирах новых подружек. У Хичиго — много заморочек, но есть у него и одно «золотое правило» — не водить в свой дом, его святая святых, никого из случайных знакомых и всегда-всегда возвращаться домой к завтраку.       Семейные завтраки Куросаки — это больше, чем ритуал, это настоящая традиция длиною в вечность. Они неизменно пахнут карри, блинчиками и крепким кофе. Они невероятно расслабляют и в то же время бодрят звонкой, но непринуждённой болтовнёй домочадцев. Они непременно собирают всех членов семьи за одним столом. И Хичиго упорно хочется верить, что в это время их мама тоже сходит с огромного портрета на стене и присоединяется к ним, к своим любимым детям и мужу.       Хичиго трудно признавать, но он до сих пор крепко любит давно погибшую мать. Любит настолько сильно, что не может находиться ни с одной девушкой дольше, чем несколько дней. О любви к ним не может быть и речи, ведь ему сдаётся, что полюби он одну из них, то образ матери навек растает в мыслях, а Хич этого тогда никогда себе не простит. Он продолжает упорно считать любовь явлением чисто домашним, семейным, что ли. Таким тёплым, уютным, постоянным, точно связанный маминой рукой свитер, который он, сносив до нитки, до сих пор хранит в своём шкафу.       Вот почему Хичиго не разменивается на любовь за стенами этого дома. Любит Юзу и с удовольствием вникает в её разговоры ни о чём. Любит Карин и обожает дразнить её проигрышем в футболе или новым бой-френдом. Любит чудаковатого папашу, напрочь пришибленного судьбой вдовца: у них общее горе на двоих, но свою боль они вымещают в ежедневных драках. Хичиго безумно любит всех своих родных: мать, сестёр, отца, и больше всего — своего брата, ради редкой улыбки и истинного счастья которого Хич готов без раздумья укокошить полмира…       Меж бело-седых бровей пролегает складка, стоит Хичиго только вспомнить о близнеце. Когда первенцы Куросаки появились на свет, Бог явно решил приколоться, наградив братьев одинаковой внешностью, но выкрасив в разный цвет не только их тела, но и серёдки. Рыже-солнечный Ичиго имел дремучую, непроходимую и непостижимую, душу, тогда как платиново-лунный Хичиго обладал кричаще-броской и слепяще-лёгкой натурой. Ичиго — точно коробка с секретами, Хичиго же — весь как на ладони. Интроверт против экстраверта. Тихоня-флегма против наглеца-холерика. Они и впрямь отличались, точно солнце и луна, не сходясь никогда и ни в чём, как земля не соприкасается с небом, а день не встречается с ночью. Однако… судьба для близнецов преподносит свои сюрпризы. Странная связь призрачной пуповиной держит их неотделимо вместе, вынуждая чувствовать друг друга даже на расстоянии и вне времени, заставляя на запредельном уровне испытывать обоюдную надобность в брате как в вечно недостающей половине себя самого.       Хичиго с шумом выдыхает и смотрит вновь на мелькающие картинки в телевизоре, призванные отвлечь его не просто от скудного безделья, но и от дурного настроения. Причиной подобной эмоциональной встряски для пофигиста Хича может быть только один человек — братец, родившийся на полчаса позже него и тем самым подпортивший ему жизнь до скончания дней.       Сегодня Ичиго снова свалил, отмолчавшись о своих проблемах, и, натянув маску вселенской печали, поспешил на пары, как ни в чём не бывало. Дебильная связь близнецов бесит Хичиго ещё больше, когда заставляет беспокоиться за брата вопреки своей упиравшейся изо всех сил воле. Старшего порядком раздражает эта несправедливость: ведь Ичи знал о нём всё, вплоть до марки презервативов, которым Хич не изменял со старшей школы, а сам он не мог прочесть младшего, остававшегося тайной за семью печатями, даже несмотря на ответную осведомлённость во всех делах того. Знать об Ичиго всё, ведать о каждом его шаге и событии в жизни, как раз, не составляет проблемы, но вот постижение рыжей головы и души — вроде извечного геморроя для его брата.       С каждым новым днём их взросления, открытого и смешливого Хичиго уже до одури выводит из себя эта скрытность и угрюмость Ичиго. За них он готов начищать пятак своей копии хоть каждый день, если бы братец не являлся вечно-всем-на-свете-занятой-личностью. Университет. Футбол. Друзья-подруги. Книги в свободное время. Рисунки и стихи на полях в часы задумчивости. Ичиго вроде и есть, а душой будто выходит погулять в космос. А ещё эта грёбаная музыкальная группа, в которой он стал пропадать чуть ли не каждый вечер… И мотогонки по выходным…       Хич в бешенстве запускает пульт в стену, и, повозившись на диване, завалившись на живот, приникает щекой к подушке, посылая разом всё к чертям: и телевизор, и дом, и бредни о связи близнецов, и самого Ичиго проклятущего…       — Зараза рыжая… Энерджайзер хренов… Тебе ж всюду успеть надо! — всё бухтит перед сном Хичиго, доведённый своими мыслями. — Долбанная, долбанная связь близнецов! — Разве она не диктует им правило быть вместе, вдвоём, всегда, несмотря ни на что?! Так почему бы этой рыжей сволочи не угомониться хотя б на день и не последовать его примеру — взять да и кинуть свои кости рядом на диван, и отдохнуть немного, и позабыть обо всех на свете, и подумать хоть каплю о себе и о нём…       Хичиго осекается, скалит зубы болезненно. Нет. Всё! Теперь точно всё. С него хватит! Он — не обладатель ангельского терпения, и его всепрощающая любовь к мелкому переходит край. Отныне он будет игнорировать брата столько, пока тот сам не соскучится по нему. А крепкий сон в помощь ему, решает Хичиго. И пусть только этот рыжий зануда попробует заявиться во сне к нему, чтобы подпортить там всё своей кислой миной! Он тогда Ичиго живо своим супергеройским мечом из снов — чик-чик! Может, хоть так он выяснит, что же такого в грёбаном сердце у Ичи?!       В закрывшихся глазах — рябь от примелькавшихся за день картинок из телевизора. Но они всё равно служат лишь фоном грустному лицу Ичиго, которое не даёт покоя Хичиго несколько последних лет. Парень устало вздыхает, сердито рыкает на видение, ворочается, чтобы устроиться поудобней и приказывает мыслям заткнуться, а ноющей башке просто забыться… Он не хочет думать о причинах грусти брата. Он прекрасно знает, почему близнец изматывает себя до полусмерти массой дел и боится остаться один на один с собой в здравом состоянии.       Сам Хичиго не понимает его. Он вообще презирает подобные причины для депрессии, да ещё и затянувшейся. Девчонки? Пф! Их же море! Любовь до гроба? Смешно, ей-богу! «Ичи-нии, ты такой наивный и такой маленький мальчик», — в тысячный раз мысленно обращается к брату Хич, повторяя без изменений свою стандартную успокоительную речь. Ну, подумаешь, не повезло с очередной барышней, что ж теперь повеситься из-за неё, что ли? Лично Хич меняет девчонок пачками, не храня их имен ни в своей голове, ни в памяти айфона. Ему вообще всё равно, с кем спать, ведь он никогда не засыпает и не просыпается рядом с чужими людьми. Куда с большим удовольствием Хичиго любит растянуться в родной постельке, пахнущей апельсиновым кондиционером для белья, который Юзу использует при стирке, наверное, вечность.       Правда, иногда в платиново-белёсую голову пробираются удивительные мысли о том, что средства бытовой химии не имеют никакого отношения к аромату простыней постели Хичиго. В такие моменты он любит убеждать себя, будто знает, и предчувствует даже, что это апельсиново-рыжая голова любимого братца умудряется растекаться сном на его кровати всякий раз, как только старший пропадает до утра… И хоть Хич никогда не палил Ичиго «на горячем», но эта нелепая фантазия отдаёт такой теплотой, что он не может и даже не хочет отпускать её от себя, ведь так Хичиго тешит себя надеждой, что и Ичиго нуждается в своём брате не меньше, чем он в нём…       Сон Хичу близнец умудряется-таки подпортить, когда из коридора в гостиную влетает:       — Я дома! — Вместе с высоким музыкальным голосом — оглушающий лязг ключей, беспощадно брошенных на столешницу. Хич ожидаемо морщится: спросонья децибелы окружающей среды кажутся зашкаливающими. — Всё диван душишь, прогульщик? — укоризненно хмыкает Ичиго прямо с порога, хотя его моська со снисхождением глядит на брата, оставшегося лежать там же, в той же позе и за тем же занятием, что оставили его все домашние с самого утра. В семье Хича особо никто и не трогает, только Ичиго не устаёт ворчать на него, ведь тянет учёбу на своих плечах порой за двоих.       — Иди в задницу, Ичи, и дай мне поспать! — скалится белобрысый, шипя, но не открывая глаз. Впрочем, к словам он прибавляет весомый аргумент — подушку, которую дрыхнущий альбинос умудряется зашвырнуть точно в физию бесящего его до измора брата.       Рыжий слишком ловок для подобной атаки: у него за плечами двадцатилетний опыт избегания «тесных обнимашек» с братом и отцом. А потому Ичиго уворачивается с лёгкостью пантеры, и, поймав подушку, победоносно усмехается, хоть этого и не замечают — Хич упорно делает вид, что спит.       Ичиго закатывает глаза — порой тот ведёт себя, как пятиклассник: всё время бухтит, дует губы, капризничает и норовит стать центром всеобщего внимания. Кстати, совершено напрасно: все домашние и так души в нём не чают, будто именно Хичиго, а вовсе не отец, и есть тот самый гвоздик, на котором зиждется вся их семья и держится этот дом.       Кареглазый щурится: детство, что играло в заднице Хича, порой приносило должную разрядку в их бесконечных размолвках. Альбинос был вредным до чёртиков, но рыжик всё равно любил его безумно, ибо не было для него никого ближе в целой вселенной. Посему, припомнив одну из их ребяческих забав, да и просто поддавшись спонтанному умилению надувшейся мине близнеца, Ичиго, стиснув подушку в кулаке и измерив на глаз расстояние от себя до дивана, делает разбег и…       — Поберегись! — со всей дури оттолкнувшись от пола, он запрыгивает на диван, целясь аккурат подушкой в нос альбиносу. — Скинуть бомбы!!! — Ичиго приземляется за спину Хичиго, нагло заваливается на того и, давя подушкой, слышит, как под ней разбирается буря лютого возмущения.       — Ич-чи, пр-р-ридурок! Ты чё твор-р-ришь? — активно работая локтями и буквально разгрызая подушку, Хич прокладывает себе путь на свободу и к свежему воздуху. — Совсем мозгами потёк из-за учёбы? Я тут лежу, никого не трогаю, а ты… — негодующий голос Хичиго обрывается просто на полуфразе, когда он отчётливо чувствует, что его крепко обвивают ногой и, плотно прижимаясь всем телом, притягивают к себе ещё и рукой для надёжности. Альбиносу становится жарко, хоть тело наоборот покрывается мелкой-мелкой дрожью. Он сглатывает сухим горлом и деревянными устами шепчет с такой опаской, будто боится спугнуть жизнь: — А это ещё что за приступы нежности?..       — Я так люблю тебя, иногда, — хитро усмехается Ичиго, но тут же стыдливо тычется носом в шею брата. Хичиго откровенно умиляется столь редким проявлениям братской любви, проявляемой близнецом. Он с любопытством косится на рыжика: на устах того играет улыбка, а в глазах — всё равно грусть. Сердце альбиноса жалобно сжимается, и он хочет разодрать в лоскуты всех, кто посмел причинить боль этому солнышку на его плече. Оно страдает, страдает душой, и Хичиго вдруг понимает, что больше никому и никогда не позволит его обидеть…       — Хэй, ты чего, мелкий?.. — обалдевает Хичиго разом и от тесноты объятий, и от близкого тепла Ичиго, и от столь явно требуемой от него защиты, причину которой вряд ли ему раскроют даже под угрозой смерти. — Ичи, — хриплым голосом вновь допытывается белобрысый, — кто огорчил тебя?..       — Никто, — мотает тот головой, но вжимается в тело брата сильнее, бессознательно ища опоры.       — Эй, размазня? — прибегнув к защитной грубости, рыкает Хич, дабы не выдать небывалого для себя волнения. — Ты не лип ко мне так ещё со школы, когда дворовые пацаны дразнили тебя за цвет волос. Кто задел тебя на сей раз, а? Пр-р-ризнавайся! Я им всем живо глаза на задницу натяну!       — Никто, — упорно отмахивается рыжик и, закрыв глаза, задерживает у уха брата дрогнувшее в непростительном всхлипе дыхание.       «Ну да, — скребёт металлическим когтями по стеклу Хичиго в своих мыслях, — интересно, этот «никто» был сегодня тощей брюнеткой-малявкой или грудастой рыжей девчонкой?!»       С тех пор, как вторая девушка бросила брата и предпочла ему другого, тот ходил как в воду опущенный. Ичиго старался не подавать этому виду, занимал себя всевозможными делами, в семье неестественно часто шутил и фальшиво улыбался. Вот только вездесущего близнеца никак этим не мог провести. Забыл, что ли? Долбанная связь одной цепью сковывает сердца близнецов и помимо их воли проводит ток обличительной правды истинных чувств другого каждому в сердце.       — Ичиго?.. — зовёт Хич брата вновь, но Ичиго ожидаемо только зубы стискивает сильнее, отчего его острая напрягшаяся скула начинает подпирать подбородок Хичиго, будто клинком. Альбинос обречённо выдыхает: с этим несговорчивым упрямцем так быстро не сладишь. Ему нужно было абстрагироваться, чтобы раскрыться. Поэтому Хич, тоже припомнив их детские забавы, закидывает вдруг свою ногу поверх бедра близнеца и делает решительный захват рукой, хватаясь за куртку Ичиго на спине: — Ладно, не хочешь отпускать меня, тогда и я тебя хрен куда пущу: останешься здесь, со мной, смотреть чёртовы анимешки и пропуская свои грёбаные репетиции!       — Ах та-ак? — в карих глазах никак не хотевшего взрослеть мальчишки вспыхивает живой озорной огонёк. — Думаешь, я не помню действенное средство от твоих наскоков?.. — Он хитро смотрит, растягивает губы в коварной усмешке и… что есть духу щекочет близнеца. — Ага! Нравится?! А ну, сдавайся, бледная поганка!       — А-ха-ха! У-у, а-ха-ха!! — хохочущий Хич ужом извивается, но пытается при этом не ослабить своей хватки ни на йоту. — Ичи-нии!! Пусти! Отпусти, зараза рыжая! Прекрати щекотать меня, иначе я тебе уши откушу и руки повыдёргиваю.       — Ты сначала выиграй у меня, задавака! — не останавливается рыжик и, запуская пальцы под футболку брата, начинает беспощадно играть джаз на его костлявых рёбрах. — Ну-ка, проси пощады! А?       — Ни за что!! — рычит, до хрипоты хохоча, белобрысый и… вгрызается в плечо брата.       — Ах ты ещё кусаться? — прыскает Ичи и добирается подмышек Хича. — Ну… теперь держись!       — А-ай! Ха-ха! Отпусти! Мелкий! Ха-ха-ха! Отпусти! У-у-у!!! Это же запрещённый приём! Ты же знаешь, что я не выношу щекотки на подмышках! О-о-ох! Отпусти!       — Не слышу пощады? — Ичиго наступает неистово, щекочет до смерти и давит-давит близнеца победой сверху. — Кто у нас король? Кто?! Ну же, отвечай?       — Ты, ты, ты! Ты — король! Только убери свои ру-у-уки! О-ох, я ж помру щас! Ичи-и-и!!       — То-то же! — Вспотевший порядком, но очень довольный Ичиго вскидывает руки вверх: — Ура-а! — Приподнимаясь на коленях, он рывком стягивает с себя куртку, ерошит мокрые волосы и широко-широко усмехается побеждённому.       Тяжело переводивший дух Хич впивается поначалу вовсе неприветливым взглядом в раскрасневшегося от радости и задора близнеца, но… со взъерошенными волосами, горящими очами и милым румянцем на щеках, загадочной улыбкой, танцующей на губах, тот выглядит настолько славным, что Хич забывает не только о своей злости, но и забывает как дышать.       Ичиго кажется слишком красивым, несправедливо хорошеньким для мальчишки. И как такого можно не любить? Да девчонки табуном ходили за ним с начальной школы, а он вечно выбирал каких-то набитых дур, которым, видите ли, сложно было уживаться с угрюмостью брата, мириться с его странными мыслями, разделять его чудацкие мечты… Солнце, стремящееся всех обогреть и защитить — таковым является Ичиго не только для брата. И разве нужно понимать его? Солнце же просто нужно любить и беречь от всех напастей. Иначе, что станется с миром, если оно погаснет однажды от горя?       — Ичи, ты… словно солнышко, — пальцы альбиноса тянутся к мокрой шевелюре рыжика и заботливо убирают растрепавшиеся тёмно-рыжие прядки, прилипшие ныне к его лбу, точно лучики.       Было столько нежности, любви и преданности в этом жесте, что Ичиго вдруг становится неловко. Но… ещё больше ему делается неловко, когда он понимает, что сидит на бёдрах у близнеца и крепко, прям до боли, сжимает того коленями, точно боится что и Хич тоже бросит и сбежит от него…       Хичиго расценивает конфузность ситуации по-своему: в отличие от брата, она вовсе не смущает его, а неожиданно страшно заводит… И возбуждение это принимается медленно стекаться со всего тела к паху, который подогревался приятной тяжестью брата, оседлавшего по-королевски побеждённого «коня». И… Хич впервые в жизни пугается. Пугается откровенной реакции своего организма. Пугается той двусмысленности детской игры для них, повзрослевших нынче. Пугается извращённых фантазий, полезших к нему в голову стайками жалящих змей. Пугается осознания того, что его привлекает собственный брат — до одури красивый и до мурашек соблазнительный!       Альбинос хватается цепкими пальцами за плечи рыжика, повергая того, и так невероятно смущённого, в полный шок от резкости движений близнеца. Хич не колеблется: дёргает рыжика на себя, прижимая крепко, и, переворачиваясь вместе с ним на диване, заваливает его тотчас на татами. Он приникает полыхающей грудью к брату, но предупредительно подаётся бёдрами вверх, разрывая столь жаркий и волнующий контакт их говорящей бессловесным диалогом плоти.       — Хи-чи? — испуганно хлопает ресницами Ичиго и тут же упирается руками в грудь близнеца.       — Хм, — оскаливается хитро блондин и выпускает в расширенные зрачки шальные огоньки, — и кто из нас теперь король? — спешит он всё перевести в шутку, якобы продолжая затеянную ими игру.       Золотисто-чёрные глаза приближаются вплотную, впиваясь в карие заметавшиеся очи, обдавая их беспокойным огнём и облизывая вовсе не игривой страстью. Щёки рыжика горят пожаром, кожей ощущая, насколько палящим и хищным дыханием струится лукаво-звериный оскал близнеца. Хичиго — неимоверно близко, просто огнеопасно близко к его губам, и у Ичиго от этого… плывёт голова.       — Хорошо, ты выиграл, — не в силах бороться напиравшему на него альбиносу и испугавшись собственных чувств, выдыхает рыжий и спешит отвернуться. — Отпусти меня только, извращенец…       Хичиго растерянно крякает, но не обижается: это прозвище давно в обиходе семьи Куросаки, и уже сложно вспомнить, кто когда и по какому поводу стал первым цеплять им друг друга — то ли девочки сующего повсюду нос отца, то ли братья, подкалывавшие друг друга ещё со времён полового созревания. Однако сегодняшнее брошенное из уст Ичиго «извращенец» отдаёт справедливым подтекстом, и оба близнеца понимают это без пререканий. В конце концов, в чём-то раскрасневшийся, как клубника, Ичиго прав: завестись от вида своей же копии, да ещё и возжелать его — это ли не самое настоящее извращенство?       Хич усмехается — и виновато, и досадливо одновременно. Стоит ему только убрать руки с плеч Ичиго и слезть с того, как рыжик опрометью несётся в коридор в надежде поскорее вылететь из слишком жаркого дома и убежать от столь красноречивых глаз Хичиго. Однако судьба не благоволит ему — чёртовы шнурки, как специально, не хотят завязываться быстро, и это вызывает такой хитрый смешок у альбиноса, вырастающего за спиной рыжика, что у того подкашиваются колени.       — Ксо! — ругается на свои трясущиеся пальцы Ичиго и кожей чувствует пожирающий взгляд близнеца.       — Помочь? — мурлычет Хич, грациозно проскальзывая вперёд и садясь на колени перед братом. Его пальцы спокойно отбирают белые шнурки и принимаются мучительно долго плести из них бантик.       — Н-Не стоит, — выдыхает Ичиго с дрожью на языке, заворожено глядя на белую макушку склонённой перед ним головы. Чувство такое, будто Хич в такой незамысловатой позе поклоняется ему. Это смущает робкого брата ещё больше, и он еле мямлит: — Я… это… буду поздно. Передашь отцу?       — Отец в командировке, забыл? — протягивает Хич, не переставая скалясь, и берётся за второй шнурок.       — Н-Ну, тогда Юзу… Чтобы она не готовила на меня. Я перекушу вместе с группой в кафе.       — А девочки — в походе, — хихикает альбинос и обречённо выдыхает: — У тебя, Ичи-нии, голова, что решето, и как ты умудряешься песни да ноты запоминать?       Ичиго пожимает плечами, не зная, что и сказать.       — Готово, — Хич завязывает бантик на второй кроссовке брата и вновь впивается тому в лицо пристальным взглядом. — Так что можешь, пропадать, сколько хочешь. Я тоже, пожалуй, в клуб свалю. Вернусь под утро. Как обычно. Так что, дом на тебе, выходит, будет.       — Угу, — чешет тыковку рыжик, переминаясь с ноги на ногу. Странно, ещё пару минут назад он рвался стремглав из дому, прочь от брата, пробудившего в нём столь смятенные чувства, но стоит ему лишь услышать о планируемом загуле брата, как он тут же мнётся. — Так ты снова за старое, Хичи-нии?       — Я изнываю от скуки, братик, — жалуется тот, картинно закатывая глаза. — Думаю, девочки и текила сумеют меня развеселить… А то хочешь — со мной пойдём? Раз не признаёшься мне, что с тобой случилось, то быть может, позволишь устроить тебе хотя бы порядочный релакс?       — Хич, ты же знаешь, меня не прельщают шумные тусовки, реки выпивки и толпы легкомысленных барышень, — вздёргивает горделиво нос «правильный» близнец из их пары.       — Можно подумать, твои были серьёзнее? — злобно осекается Хич. — Одна позарилась на швею-очкарика, вторая променяла тебя на выскочку-макаку. Да, определённо, у них — во-о-от-такенные мозги, раз они предпочли тебе, такому всему распрекрасному, каких-то ничтожеств!       Кареглазый лишь приоткрывает губы в оцепенении — боль красноречиво изгибает брови в сломанные струны и обращает румяное лицо в землистый цвет. Брату, как никому другому, известны его страдания по этому поводу, так зачем тот лишний раз впрыскивает в его сердце новую дозу смертоносного яда, смешанного из обиды, отчаяния и тоски? Ему, Ичиго, и без того достаточно, что он постоянно натыкается на счастливые лица своих прежде любимых девушек повсюду: в универе, в кафе, на концертах, просто на улице, как сегодня было с беременной Орихиме и сияющим Урю…       Ичиго вновь замыкается и мгновенно гаснет. Он понятия не имел, что в нём не так. Он корит себя за свою странность. Съедает до мозга костей за свой дрянной характер и неказистость чувств. Но он хотел знать, хотел верить, что хотя бы в этом доме найдутся люди, которые любят его несмотря ни на что и думают, что он не так уж плох, что он тоже заслуживает счастье, что ему просто пока не везёт…       Сказанные же Хичем слова режут ножом обречённости и впиваются шипами злорадства в тело. Ичиго, молча, не дыша и теряя твёрдость земли под ногами, разворачивается и выходит из дома, не в силах смотреть на того, кто был ему ближе и дороже всех, кто знал его от и до, к кому он льнул за помощью, поддержкой, советом, покоем всякий раз, когда в душе не оставалось ничего кроме пустоты от осознания собственного бессилия и ненужности…       — Ичи! Постой! — опоминается Хичиго поздно, ведь обиженный взгляд близнеца ударил его по лицу больнее боксёрского хука. — Ичи-нии!! — Альбинос выскакивает на крыльцо, но натыкается на пустоту: вечер уже спрятал рыжика в своих объятиях — куда более милосердных, чем его, предательских, братских…