Как отсюда до Марса

      Хичиго так никуда и не уходит в тот вечер. Он даже не собирается заглядывать ни на какую тусовку вопреки брошенным Ичиго словам, но к ночи из дома таки выбирается. Просто у Хичиго созревают кое-какие мыслишки относительно случившегося меж ними инцидента и ему хочется проверить их на верность. То, что желание Хичиго выпирало из джинсов самым красноречивым доказательством порочной страсти к собственному брату — это одно. Но тому, что и Ичиго также оказался не на шутку возбуждён, оба близнеца дружно решили не подавать никакого виду. Пока.       Всё-таки из них двоих Ичиго — более скромный, бесконечно романтичный, невероятно чувственный, и поэтому хрупкий, что душой, что телом. Хичиго же — как в каменной броне: будь то жизнь, или отношения, и тем паче плотские утехи — он идёт напролом во всём. Как сейчас, к примеру. Да, он бесится, не понимая, почему завёлся от рыжика, но он не собирается стесняться своих помыслов или открещиваться от вспыхнувших в его разнузданной душонке желаний.       Ичиго отбирает на себя все его мысли. Теперь он кажется брату не просто красивым, но фантастически сексуальным. К тому же Хичиго вдруг понимает, насколько до ужаса близким и обнажающе-откровенным для него является близнец — близнец, о котором он знает всё и ничего, но хочет гораздо больше, чем что-то. Оглядываясь назад — на свои бесчисленные связи с девушками и случавшиеся, чего греха таить, эксперименты с парнями, — Хич осознаёт, что никого прежде так не желал, как своего брата. И это пугает. Пугает тем, что вовсе не похоть или страсть подогревает порочное вожделение, а незнакомое прежде чувство — такое нежное, такое трепетное и до дрожи волнительное, что хочется и смеяться, и плакать одновременно.       Монохромный мир альбиноса начинает вновь оживать и наполняться красками. Недоумевая откровенно, что происходит с ним — внезапное сумасшествие или медленное помешательство, — Хич признаёт лишь одну истину: да, он желает Ичи. Страстно, но не слепо. Вовсе не телом, как могло показаться брату, знающему о его бешеных инстинктах и всепоглощающей похоти. Ичиго знает, что Хичиго — полная противоположность ему в этом деле. Он груб и невнимателен к партнёрам, легкомыслен и безэмоционален. Хичиго сам знал об этом, даже кичился этим неоднократно перед младшим, но… всё изменилось сегодня. Сегодня взаимности требовали вовсе не тело и пальцы Хича, сегодня за Ичиго цепко хватались его взгляд и душа, ласкающая и чуткая.       Это больно. Осознавать всё это — раскрывать себя заново, будто распарывая старую кожу по швам и выпуская наружу иного Хичиго. Но разве он теперь другой? Он всю жизнь, наверное с самой первой её секунды, любит этого человечка, судьбой связанного с ним навечно, и разве есть что противоестественное в этом? Пускай он не показывает этого столь часто и ярко, как стоило бы, но от этого глубина его любви не уменьшается. Он всегда был предан ему, готовый за брата умереть даже, защищая собой ото всех и вся. Но только теперь понимает, что этого мало. Чтобы показать свою любовь в наивысшей мере, Хичиго отчаянно желает большего — слиться со своим близнецом воедино, снова, как в утробе матери, чтобы стать единым целым и душой, и мыслями, и телом, отдав всего себя Ичиго без остатка, вобрав и близнеца в себя до последней его клеточки.       Сегодняшняя реакция Ичиго доказывает Хичу, что в своих путанных греховных суждениях он — не одинок. И Хичиго с маниакальным наслаждением позволяет любопытству грызть его, лишь бы не отпускать от себя надежду. Думал ли когда-то о чём-то подобном и сам Ичиго? Замкнутый, точно шкатулка с редкими драгоценностями, в омуте его утягивающих на дно шоколадно-тёплых глаз нельзя уловить и намёка на душевные откровения. Посему разгадать Ичиго невозможно. Тот редко изъясняется в словах, но если дело доходит чувств, то растворяется в них до беспамятства, до самозабвения, до саморазрушения. И не существует в мире никого, кто мог бы осилить эту непомерную жертвенность, заставляя открытого парня меркнуть, костенеть и запечатывать вновь и вновь наглухо свою кристальную чистоту сердца и его самые светлые мечты...       — Эх, мой бедный братец, — шепчет Хич в небо, — если бы я мог доказать тебе, что я — тот, кто никогда не предаст тебя и не обидит, то не было бы счастливей на земле людей, чем мы с тобой.       Он умащивается поудобнее на ветке раскидистой сливы во дворе, расположенной в аккурат напротив окон его и Ичиго спален. Они – теперь соседи. Когда им стукнуло десять лет, отец переоборудовал их общую большую детскую в две маленькие, поскольку у мальчишек стали вырисоваться абсолютно разные интересы: шумный рок против мелодичной гитары, компьютерные стрелялки против чтения манги, корпение над уроками против праздного времяпрепровождения. Ко всему прочему Ичиго оказался жаворонком, Хич — совой, и их бесконечные разговоры и шутливые перебранки стали скоро терять все точки соприкосновения.       Однако Хичиго чувствует, что всё не так, что вовсе не он, а его братец упорно размывает выстроенные меж ними стены изо дня в день и из года в год. Вот откуда мог появляться тот апельсиновый запах на его подушке и одеяле, стоило только припоздниться домой. Вот откуда дописанные уроки и лекции в тетрадях нерадивой копии. Вот откуда тепло — не видимое, но осязаемое, окутывающее Хичиго всякий раз, когда он входит в свою комнату — идеально прибранную, проветренную, но наполненную заботой и любовью...       Что, если Ичиго не просто беспокоится за гуляку-близнеца? Что, если Ичиго, безмерно скучая, ищет таким вот образом замену брату хотя бы в неодушевлённых вещах, которые видятся с ним чаще, чем они друг с другом. Что, если это и не любовь братская вовсе? Влечение, нехватка, ломка от отсутствия близкого человека в своей жизни — Хичиго судит по себе, говорит о своих ощущениях, но понимает теперь, что они отдаются эхом в ответ.       — Ты ведь тоже что-то чувствуешь ко мне, Ичи-нии, правда? — приникает к ветке Хич, замечая, как рыжик скрылся в доме, вернувшись поздно с репетиций. — Ну же, покажи мне это…       Время тянется замёрзшим киселем, но золотисто-чёрные глаза даже не думают смыкаться, гипнотизируя оба окна двух соседних спален. Слежка за родным братом — это, конечно, низко для кого-то, но для Хичиго — необходимо, а для Ичиго — и вовсе жизненно важно, если расчёты его близнеца оправдаются, и счастье для рыжика окажется за соседней стенкой спальни.       Посему Хичиго не ропщет на холод, не обижается на врезавшуюся в щеку кору сливового дерева, и почти не психует, что его близнец до бешенства медлительный. Ичиго и впрямь снуёт по комнатам, как сонная муха. Заплетается постоянно в уставших ногах, несколько раз роняет гитару. Лениво раздевается. Торчит долго в душе. Ещё дольше, выйдя из него, ковыряется в своём телефоне; беспрестанно набирает чей-то номер и прикладывает часто трубку к уху, так и не проронив ни слова явно не отвечавшему ему абоненту. У Хичиго ёкает сердце: что, если брат старается дозвониться до него, а он, дурак, забыл свой телефон в доме?       — Ладно, спишем всё на мою тупую башку, — пытается просчитать Хич удивление Ичиго, нашедшего его телефон в гостиной на диване, и с удвоенной бдительностью наблюдает за дальнейшими действиями рыжика. Тот кажется подавленным. Не то усталость давала знать о себе, не то он был огорчён чем-то, но кислая мина близнеца портит всё настроение альбиноса. Ему жутко хочется тотчас позабыть обо всём, спрыгнуть вниз с ветки, ворваться в дом, взбежать по лестнице на второй этаж и прижать горюющего брата к себе, вымаливая у него за весь мир прощение!       Но Хич удерживает себя — удерживает, как только видит, что свет в комнате брата гаснет, а настольная лампа в его спальне включается через несколько мгновений, равных количеству проделанных шагов по коридору.       — Ичи-нии… Так значит ты… Все эти годы? Ты приходил в мою комнату, когда меня не было рядом с тобой, и прозябал в одиночестве?       Хичиго сцепляет нервно дрогнувшие губы и трёт онемевшую руку — без Ичиго он тоже чувствует себя надломленным, совершенно неполноценным, будто утратившим что-то важное. Он вспоминает один из редких случаев исчезновения брата из своей жизни, а не наоборот: тогда Ичиго уехал на концерт в Токио, а Хичиго со сломанной ногой едва не взвыл от нестерпимого полного одиночества, достигшего размеров вселенной. Тогда он не понимал почему, просто недоумевал, как можно быть близнецам настолько связанными. Теперь он всё понимает. Понимает Ичиго наконец. Постигает себя. И познаёт истинное откровение — он любит Ичиго до потери себя, потому как любит его больше, чем просто брата... и едва не сваливается с ветки от волнующего предположения, что и Ичиго любит его точно так же.       Тем временем, светильник в его комнате выключают. И устроившийся ранее на его кровати рыжик, очевидно, остаётся спать в его постели. Но Ичиго засыпает долго — Хич помнит это ещё с детства: стоило белобрысому только ухом коснуться подушки, как его мозг тут же отключался, тогда как мысли Ичиго — такие богатые и пространственные — пытались проанализировать всё случившееся за день, запланировать кое-что на завтра, окунуться в какой-то эпизод из прошлого, и обязательно перед самым сном понырять в своих мечтах…       Да, рыжик, без сомнений, был странным ребёнком, но его брата это никогда не напрягало. Порой, когда он пересиливал себя и не засыпал сразу, то готов был часами слушать рассказы о чём угодно — от прочитанных хоббитов из Средиземья до состава продуктов на пачке мороженного, купленного в магазине. Ичиго казался очаровательным в своей пытливости ума, в умозаключениях о поражающих его сознание обыденных вещах. Он говорил, что видит призраков, мечтает стать супергероем и хочет защищать весь мир от зла. Хичиго верил ему, и не из братской солидарности. Просто он любил своего братца и доверял ему, разделяя его жизнь — реальную и вымышленную — поровну, готовясь пройти его путь плечом к плечу и стать верным соратником в борьбе против зла, если тот того потребует. Несмотря ни на что. Ни на то, что сам просто презирал этот мир, ни на то, что ему плевать было на благодетельность, ни на то, что его, в принципе, не волновал больше никто, кроме близнеца да их родных, за которых Хич готов был, не глядя, голову сложить. Ичиго прав, детская игра, которую они затеяли много лет назад, отображала их сущности: Ичиго был королём для Хичиго, Хичиго же для него — хоть конём, хоть мечом, лишь бы стать поближе к солнцу, которое стало частью его жизни и давно прогрело насквозь его холодную душу.       «Ну, была не была», — подбадривает себя Хич и соскальзывает тенью со старой сливы спустя час, который он дал Ичиго, чтобы тот уснул. Всё-таки брат редко когда умудрялся высидеть далеко за полночь, непременно клюя носом на ходу и путаясь в ногах, словах и мыслях. Хич знал своего близнеца, как облупленного, но всё же у того и от него имелись тайны. К примеру, почему Ичиго так и не признавался ему никогда, что приходит спать в его комнату? И как умудрялся исчезать из спальни всякий раз, как Хич возвращался домой хоть посреди ночи, хоть под самое утро?       Рука альбиноса тянется к дверной ручке, но тут его будто что-то одёргивает, и блондин вмиг оставляет идею войти в дом через дверь. Ичиго спал чутко, точно воин на привале: вдруг он по скрипу двери пробуждается? Хичиго хитро усмехается и косится на водосток, проходивший так удачно возле окна его комнаты: тот не раз служил ему отличным средством для ночных побегов… Шаг за шагом, сантиметр за сантиметром, Хичиго считает учащавшиеся ритмы собственного сердца и количество просьб, с которыми он обращается к сонному Ичиго, моля того только не просыпаться. Подоконник ближе, движения тише — Хич, точно невидимка, бесшумно отворяет незапертое окно и ныряет внутрь, без единого звука.       Рыжик даже не вздрагивает, но спит ли он — это ещё большой вопрос. Белобрысый стягивает с себя ветровку и прилегает на кровать как есть — в джинсах и в футболке. Он подмащивает локоть под щеку и оказывается в паре сантиметров от Ичиго. Рыжик — совсем близко, так, что касается теплом своей кожи к Хичиго, но не более. Альбиносу достаточно и этого — он затаивает дыхание и засматривается на мирно сопящего близнеца. Тот кажется просто нереальным в этом лунном свете, которым ясная ночь ласкается к нему, разрисовывая черты прекрасного лица серебристыми мазками, доводя яркую копию светлолицего и светловолосого Хича до полной его идентичности.       «Ичи… Зачем ты такой красивый?» — Хичиго почти невесомо касается щеки близнеца, но ощущает на расстоянии, как зубы того напряжённо сжимаются. Значит, он не ошибся…       Мерное дыхание даётся рыжику с трудом, и хоть он превосходно играет роль, брат читает его с лёгкостью хотя бы по той причине, что, будучи сам на месте Ичиго сейчас, он бы ни за что не уснул.       — Ичи-нии… — шепчет Хичиго тому в губы, — ты ведь не спишь, так?       Рыжик не дышит, не шевелится даже. Но белобрысый усмехается хитро, слыша как неистово бьётся сердце в груди напротив.       — Что ж, ладно, тогда я… — его дыхание уже собирается лизнуть чужие уста, но проверку на сон Ичиго не проходит: тёмные в обрамлении ночи глаза, цвета растопленного горького шоколада, широко распахиваются и смотрят в золотисто-лунные с опаской, недопониманием и… интересом.       — Я сам… Хичи… – обжигает взволнованностью ответный шепот.       Хичиго кивает и выжидающе замирает в умалишающей близости. Сплетённые быстрее уст взгляды пропускают электрический ток, но это точно не пугает старшего из близнецов — он глядит спокойно, неотрывно, уверенно, мирно, ровно на любимого брата и пытается передать тому все свои ощущения с осязаемой энергией ночи и слышимой мурлычущей тишиной.       Рыжик слышит чаяния брата душой, чувствует ею же всё, что затевается вокруг них. Вдыхает побольше воздуха и скользит щекой по подушке, приближаясь к блондину вплотную. Веки его не то от накатившего стыда, не то от предвкушаемой неги плавно опускаются, но не закрываются полностью. Ичиго обуревает страх, смешанный с любопытством, и он медлит. В его сладком опаляющем вздохе читается замешательство, но приоткрывшиеся губы выдают греховное желание.       — Ичиго…       — Тш-ш-ш, — тёплые уста Ичиго притрагиваются к нижней губе Хичиго — нежно, трепетно, будто вообще впервые в своей жизни пробуя поцелуй на вкус, ощущение и температуру. Из-за этого младший из близнецов Куросаки испуганно смотрит на старшего, но тот лишь кивает ему в ответ и сам, слегка, не торопя его, не напирая сам, повторяет поцелуй брата.       Ичиго судорожно выдыхает, но берёт себя в руки, а вернее — отдаёт себя Хичу, сплетая свои пальцы с его. Заручившись такой поддержкой, Ичиго касается верхней губы альбиноса и задерживается там дольше. Хичиго довольно мурлычет: постепенная смелость рыжика в иной раз привела бы его в бешенство, но сейчас, в эту самую минуту, ему нравятся эти осторожные нерешительные действия близнеца, которые приводят их к чему-то новому, светлому и огромному.       — Ичи, я…       — Молчи, пусть это будет лишь сон… — просит Ичиго и, захватив нижнюю губу близнеца в плен, слегка тянет ту на себя, оставляя на ней волнительно-влажный горячий след.       Хичиго подаётся вперёд рефлекторно и в ответ целует Ичиго в лук амура, слегка задевая губы рыжика языком. Он отпускает рот Ичиго, но тот ощутимо закусывает губы близнеца и очертив контур уже своим, несмелым, язычком, робко толкается внутрь рта альбиноса. Тот усмехается. Скользит ладонью по щеке брата и, встретив влажное тепло того в себе, переплетает их дыхания вслед за языками. Движения углубляются синхронно, будто никто из братьев не желает уступать. А быть может оба просто стараются изо всех сил доставить друг другу удовольствие. Удовольствие не заставляет ждать себя, ведь вместе с заводящими фантазию звучными причмокиваниями, из груди Ичиго вырывается довольный стон, а горло Хичиго дрожит удовлетворённой вибрацией.       Хич осторожно, миллиметр за миллиметром, боясь спугнуть, придавить или вообще что-нибудь сделать не так, перекатывается на Ичи, переворачивая следом за собой того на спину и нависая теперь над ним на локтях.       — Это неправильно… — шепчет Ичиго последние доводы рассудка, а сам теряется в восторге пьяных от наслаждения золотистых глаз с зашкалившим от удовольствия диаметром зрачков.       — Что неправильно?.. — альбинос, не дожидаясь ответа, вновь ласково проходится языком по припухшим губам рыжика и окунается в них с новой дозой эндорфинов.       Целоваться в такой позе куда удобнее, чем лёжа на боку, но во всем этом присутствует ещё и что-то до мурашек страстное, властное и бесповоротное. Распластанный Ичиго под ним вызывает иллюзию того, что так тот не сможет отвергнуть его любовь, что именно так тот и сумеет ощутить все желания, пробуждавшиеся в груди Хичиго и в его теле. Сегодня днём такое уже случалось…       — Хичи, это неправильно… — стонет Ичиго мольбой в поцелуй и, с трудом отстраняясь от сладких губ брата, поворачивает голову набок, закрывая глаза и замирая сердцем.       — Что именно неправильно, Ичи?— повторяет свой вопрос Хич и прижимается к щеке рыжика на пару бездонных секунд, вкладывая в них всю свою признательность и нежность.       Ичиго проклинает себя, но припадает поцелуем к ласково шепчущему рту близнеца. Всего на одно мгновение. Он останавливается. Глядит на брата с должным укором. Сам явственно краснеет, что становится заметным даже в свете лунной ночи. Карие глаза отбивают дрожью ритм сбившегося сердцебиения и пытаются ухватиться за здравый ум в зрачках золотистых очей. А те пульсируют так смело, так рьяно, так… правильно. Одними чувствами. И нет в них ничего, что может остановить это безумие, а скорее наоборот. И потому Хичиго льнёт ближе, буквально обволакивая собой всё его тело, отчего становится жарко, душно и… страшно.       — Мы — парни, — за полуприкрывшимися веками беспомощно мечется душа, которая, выпорхнув из-под ресниц, просит дорогие очи напротив: — Не нужно… Мы — братья…       — Ну и что, — наэлектризованный воздух замыкает искрой чистосердечный ответ, — разве тебе это не нравится? Разве ты не чувствуешь, Ичи, того же, что и я к тебе?..       Рыжик сглатывает, не зная уже, где правда. Конечно, они любят друг друга, а как иначе? Но... за гранью братской любви, за стенами этого дома — Хич никогда и ни с кем не бывает серьёзным.       — А что ты чувствуешь, Хичи-нии? — Ичиго прикладывает руку к сердцу брата, будто проверяя наличие того. — Чувствуешь ли ты хоть что-то ещё, сменив десятки девушек и парней?       — Глупый братец, ты никогда не задумывался, почему я поступал так? — Он смотрит со знакомым прищуром, в которых невозможно разобрать, где ложь, где истина. — Быть может, я не находил в них то, что вижу в тебе? Ты — моё солнце и единственная любовь до скончания дней.       У Ичиго приоткрывается рот, чем Хичиго пользуется с ходу, окунаясь языком в манящую тёплую глубину. Покусывая и посасывая, скорее жадно, чем страстно, Хич двигается ритмично головой, подтягивая лицо брата, зажатое в ладонях, за собой то вверх, то вниз. Миг ли проходит, или целая вечность, но Ичиго начинает поддаваться темпу жарких пронзительных поцелуев близнеца. Поддаваться, отдаваться, сдаваться — столько однокоренных слов с важным скрытым подтекстом: Ичиго теряет разум, поддаваясь искренности братового желания, отдаётся его объятиям и ласкам, сдаётся его натиску, и вместе со всем этим — даёт себя, всего, без остатка, тому, кого обожает...       Рука альбиноса скользит с горячей щеки рыжика вниз. Касается плеча, съезжает по локтю к запястью и сжимает пальцы на миг. Хич забирается этой же рукой рыжику под майку и игривыми прикосновениями перебирает рёберную гармошку близнеца. Ичиго чуть слышно смеётся: в отличие от брата, щекотки он не боится совсем, но нежные поглаживания пробуждают приятных мурашек, шлейфом потянувшихся вслед за пальцами Хичиго. Но удовольствие от шаловливых рук альбиноса только начиналось. У Ичиго воздушным шариком сдувается всё внутри, когда брат, огладив его бок, кладёт свою горячую ладонь ему на живот, основанием давя на пульсирующий низ, а короткими ногтями мягко царапая кожу на прессе, точно игривая пантера.       — Хич, это…       Палец альбиноса мгновенно оказывается у рта и ложится поперёк персиковых гладких губ.       «Что это? — судорожно пытается найти ответ на не пророненный в воздух вопрос сам Ичиго. — Что же это? Безрассудство? Бесстыдство? Безумие?»       — Ты боишься меня, Ичи? — шепчет Хич, ложась на расслабленное тело брата, обдавая его своим огнём и тесным желанием, сдерживаемым лишь тугой тканью его джинсов.       — Нет, — мотает головой рыжик и прикрывает глаза ладонью, скорее со стыда, нежели от неги. — Я знаю, ты меня не обидишь. Никогда. Как никто другой, но…       — Но?       — Мне нужно время.       — Знаю. Знаю, что свыкнуться с этим откровением тебе будет тяжело. Знаю, что ты потратишь месяцы на тяжкие и никому не нужные раздумья. Знаю, что станешь с дотошностью взвешивать все плюсы и минусы. Я знаю все твои мысли и шаги наперёд. — Хичиго проводит рукой по колючим волосам брата и пробует хоть как-то их пригладить, чтобы успокоить скопившийся в них электрический заряд. — Я также знаю, что ты согласишься. Слишком поздно, но не для меня, а для себя… Ведь я знаю, что мы чувствуем одно и то же. Знаю, что ты любишь меня больше, чем кого-либо на свете, ведь и я люблю тебя так же… — Хич заглядывает в глаза Ичиго пронзительно, с вызовом, но улыбается ему не безумной и хищной улыбкой, как часто бывало, а мягкой, успокаивающей, преданной. Ичиго не верит и пальцами пробует её. Хичиго же прижимается губами к его подушечкам и даже глаза закрывает от удовольствия от своего признания. — Ичи, — старший близнец смотрит на младшего с нескрываемой теплотой во взгляде, — зачем ты бежишь от себя и от меня? Ведь я тот, кто сделает тебя счастливым и никогда не предаст после этого…       — Правда? — будто во сне переспрашивает недоверчивый Ичиго: перед глазами вертятся калейдоскопом воспоминания из прошлой жизни, из былых радостных встреч и горьких расставаний. Боль. Огорчения. Слёзы обиды. Их больше в его прошлом, чем счастья, чем теплоты, любви, заботы. Из приятной вечности — лишь тёплые крепкие объятия. Хич всегда приходил на выручку. Хич знал о том, о чём ни отец, ни сёстры даже догадаться не могли. Хич видел его насквозь и каждый раз штопал продырявленную очередным предательством душу, заполняя ту частичкой себя… Хич был гораздо ближе, чем узы от рождения, Хич жил в нём, точно хранитель его внутреннего мира, Хич любил его таким, каким он был, со всеми недостатками и достоинствами. Он любил его всегда. Всегда. Всегда любил своего брата и сам Ичиго.       Рыжик резко и крепко обхватывает альбиноса за шею, безоговорочно впечатывая того в себя, и от этой дикости, спонтанной и не присущей ему, отчаянно зажмуривается. Его глаза не хотят признаваться в поражении короля, и только проигравшее эту схватку тело откровенно жмётся к брату плотнее, выгибаясь навстречу и влипая в него.       Хичиго не нужно особое приглашение: как только его одаривают долгожданным откликом, его мозги, совесть, стыд и прочая ерунда отправляются в бессрочный отпуск. Альбинос нехотя отстраняется от рыжика, но лишь для того, чтобы стянуть с себя футболку, а после, подтянув Ичиго к себе, и с него тоже. Их тела, до ужаса похожие и разнящиеся лишь цветом кожи, наверняка, реагируют на одни и те же ласки одинаково. Посему Хич решает действовать по знакомому по себе же маршруту: разложив Ичиго на кровати, он переплетает их пальцы вместе и заводит широко разведенные руки Ичиго ему за голову, не размыкая цепких рук и подкрепляя эту связь соитием языков. До сей поры Хич нежничал и осторожничал — Ичиго кажется таким хрупким, будто от одного неверного движения возьмёт и рассыплется. Но, что, если совсем иные — более энергичные ласки по нраву его «королю»? Хич изнывает от любопытства и с жадностью въедается в рот Ичиго, активно кусая его губы и втягивая, точно пылесос, его язык в себя.       Ичиго издаёт новый — более протяжный и явно восторженный — стон, подливая масла в огонь безумства брата и подстёгивая лишь шальные объятия. Хичиго погружается в рот близнеца ритмично и часто, сбивая тому дыхание и не давая шансов на передых. Тело альбиноса увеличивает амплитуду трения и бесстыже ёрзает по торсу рыжика вперёд и назад. Но и его пах, зудевший нетерпением и сладострастной пыткой, бессердечно задевают бёдра брата, дразня своим жаром и доказывая всё очевиднее, что любовь, страсть, желание меж ними вовсе не голословны…       — Хичи-и, м-м, — не то лепечет, не то плачет в губы близнеца младший Куросаки, и тут же стискивает зубы, закусив губу. Пробитый ноющим импульсом от макушки до кончиков поджатых пальцев, Ичиго поворачивается на бок и стыдливо сжимается в калачик, бессознательно опуская свою руку меж ног и пытаясь успокоить потревоженный орган, будто нитью перевязанный теперь. Этой же нитью стягивает и низ живота, отчего вместо внутренностей в Ичиго бьётся пустота — беспощадная, неуёмная, постыдная, отдающая жаром меж ягодиц и выпускающая наружу обжигающую каплю из окаменевшей плоти.       — Дурак! Ох и дурак! — Хич слетает с катушек и тут же дёргает Ичиго на себя. — Ты, что, после той малявки Кучики так ни с кем и не спал? Сколько времени прошло? Год, два? Ты серьёзно? Выходит, ты врал мне, своему брату, обо всех периодических интрижках с фанатками? — Хичиго отчаянно трясёт брата за плечи: — Ичи, ты — придурок! Кто дал тебе право так издеваться над собой?!       — Завались, — Ичиго шипит, точно разъярённая кошка, и выпускает рассерженные огоньки во взгляд. — Это моя жизнь. Моё тело. Только мой выбор. Никто не виноват в том, что я такой… — В горевших ещё мгновение назад злобным огнём глазах, вдруг выступают слёзы: — Я не могу так, как ты, Хич… — От явного омерзения он кривится: — Т-трахать всё, что шевелится, и не думать ни о чём, кроме разовом утолении похоти. Сам ты придурок, Хич! Я любви хочу, ты понимаешь это? Любви — одной и на всю жизнь… Человека, что не предаст, не изменит, не разлюбит, не оставит и всегда со мной будет рядом… — голос его вдруг срывается. — Что мне делать, братик? — Ичиго тычется котёнком в сильную грудь Хичиго, ошарашенного таким признанием. — Как жить дальше?       Столько боли в глазах. Годы молчания. Страх одиночества. Потеря надежды. Как может живой человек вынести столько страданий в одиночку? Хич заблуждался… он совершенно ничего не знает о своей копии, и стыд разгрызает ему сейчас душу. Ичиго мучился от обиды и тоски, ходя рядом с ним годами и показывая всем лишь верхушку своего айсберга, льдом покрыв всё внутри Ичиго, а он не ведал, ничего не ведал совершенно об этом.       — Прости меня, Ичи, — Хичиго обнимает плачущего брата за плечи и укладывает его рядом с собой в постель, так и не отпуская из объятий. — Прости меня, идиота, за то, что не пришёл на помощь раньше… Спи, мой хороший, спи, родной, и больше ни о чём не думай и не тревожься. Отныне я выполню свой долг старшего брата сполна, буду с тобой рядом повсюду, и дам тебе наконец то, чего так отчаянно жаждет твоё сердце…