Как отсюда до Марса

      Впервые за столько лет Хичиго страдает. Плохо ест, редко спит, ничем особо не интересуется, да и за собой следить отказывается. Если бы не брат, то и вовсе бы в беспризорного скелета превратился, но именно близость Ичиго и его забота усугубляют непонятное положение старшего Куросаки ещё больше. Он невыносимо страдает из-за любви к собственному близнецу, хоть это чувство — лучшее, что случалось с ним в жизни. Да и повезло ему с этой любовью относительно — не безответной является она, но легче от этого факта всё равно не становится.       Просыпаться и засыпать рядом с любимым — для кого-то наивысшее счастье, а для Хичиго — адская мука. Ичиго по-прежнему медлит, опасается, снова делает шаг назад — чёртов нерешительный рак! От переизбытка свободного времени вследствие бессонницы и простоя в их отношениях, старший брат пытается найти объяснение поведению Ичиго, залезши в груду пособий по психологии и даже астрологии. Хичиго столько книг в жизни своей не читал, даже суммируя учёбу в школе и универе, но в своём упрямстве докопаться до истины готов пойти на многое — даже диссертацию по межличностным отношениям написать.       Вот только разобраться в душе Ичиго это всё равно ни хрена не помогает. Брат так и остаётся ходячей головоломкой. Мысли, чувства, действия, планы, мечты — ничего из них не соприкасается с близнецом в одной плоскости. Ничего не подвергается логическому пояснению и равным счётом ничего не может быть постигнуто не то тупоголовым, не то толстокожим, не то просто уставшим Хичиго. Чувствуя привкус подступающего отчаяния, он приходит к неутешительному для себя выводу, безнадёжному в своём временном тупике: на разгадку рыжего солнца, сопящего у него под боком, наверное, и всей жизни не хватит.       — И что мы читаем на сей раз? — прямо с порога Тенса подтрунивает над Хичем, которого до сих пор всем дико видеть с умной книгой в руках. — Позволь-ка полюбопытствовать?       Кузен на это лишь рыкает раздражённо себе под нос, но рык его грохочет эхом в прекрасной акустике, заставляя нынче немногословного Хичиго скривиться, а Тенсу удовлетворённо хмыкнуть. Новая студия звукозаписи, которую группа сумела обустроить после заметно улучшившихся дел коллектива, имеет не просто потрясное звучание, но и пафосные размеры в сравнении со стареньким гаражом. Лично Тенса рад столь качественным переменам, а вот Хичиго меньше всего заботят стены, окружающие его — сам он давно загнан в узкий гроб ярко-рыжего цвета, из которого и выбраться нельзя, и со смертью не вздохнёшь свободно.       Тенса всё-всё видит и понимает. Их группа стремительно набирает популярность. Доходы от концертов растут в геометрической прогрессии. Они даже армией фанаток обзаводятся, большинство из которой сходит с ума по братьям Куросаки. В коллективе с появлением нового ударника звучанье музыки отдаёт мощной энергетикой, да и внутренний климат меж участниками — исключительно родственниками — заметно делается слаженнее, уютнее, понятнее, точно все трое думают и творят на одной волне. Однако от проницательного Тенсы не ускользают и проблемы группы — в особенности, та явная напряжённость, затесавшаяся меж близнецами в последние месяцы их совместной работы и жизни. Они оба становятся взрослее как-то, делаются серьёзнее и сдержанней. Ичиго отличается ещё более глубокой задумчивостью, Хичиго — противоестественной ему повышенной молчаливостью. Удивительно, но внутреннее состояние духа обоих Куросаки никоим образом не сказывается на группе и не мешает творчеству. Поэтому наблюдательный Тенса предпочитает молчать, нежели вмешиваться в чужие дела, но, в конце концов, не выдерживает. Ему просто надоедает видеть, как мучаются его друзья и братья, и он решает всего лишь подтолкнуть их к верному решению назревшей у них проблемы, от которой они никак не могут избавиться сами.       — Так что читаешь, спрашиваю? — нагло суёт Тенса свой нос в книгу Хичиго к рыкающему неудовольствию последнего. — Хм, ты уже до Фрейда докатился? Хичи-нии, ты меня пугаешь…       — Отвянь, — слабо огрызается альбинос и влезает в чтиво по самые уши.       — Вряд ли дедушка Фрейд поведает тебе об Ичиго больше, чем ты сам знаешь о нём. Хотя и от твоих глаз ускользнуло многое...       — Что ты плетёшь? — недовольно хмурится Хич, не отрываясь от книги, но в его глазах мгновенно вспыхивают огоньки интереса, поблескивающие надеждой.       — То, что порой на человека нужно не только смотреть, но ещё и слушать. — Тенса отбирает у Хичиго томик по «Психоанализу» и даёт совет кузену гораздо проще и действеннее: — Хичи, ты бы прислушался к песням Ичиго. Знаешь, они ведь не только результат сублимации творчества*.       — В смысле? — острый бледный профиль заметно осклабляется, но Хич старается не выдавать явного воодушевления.       — Ох, Хич, — Тенса закатывает глаза и нервно потирает пальцами переносицу. — Ты такой тупой иногда. Песни Ичиго и есть его душа, которую ты так хочешь познать, но никак не можешь.       — Тенса, придурок! Я слышал песни брата тысячу раз! — рявкает блондин, вспыхивая моментально, как в прежние времена: он-то думал, что ему дадут реально стоящий совет!       — Вопрос не в том, слышал ли ты, о чём поёт Ичиго, а в том, слушал ли ты его? Ведь Ичи-нии в песнях твердит не только о своих страхах, боли, обиде, разочаровании этим миром, людьми, что живут в нём... Суть ведь их не в том, что в смысл слов Ичиго выкладывает пережитые им тяжкие эмоции и впечатления. Вся хитрость в том, тупица, — Тенса стучит пальцем по лбу кузена, — что между строк он поёт о надежде на лучшее, о своей вере в нечто волшебное и неземное, о своих детских мечтах, о бесподобном будущем, о вечной любви, которую он так ищет, несмотря ни на что, и о том единственном человеке, который ждёт его и понимает… хотя пока ещё и не до конца.       — Ты прикалываешь меня? — бурно возмущается Хичиго. — Нет ничего такого в песнях Ичиго! Я знаю все их наизусть, вдоль и поперёк!       — А толку? — фыркает Тенса. — Зубрение текста и нот — только механика. Это как секс — обычная механика тела. А Ичиго поёт и играет душой, он живёт душой и душою любит. Попробуй сделать то же самое сам, и тогда ты наконец-то поймёшь Ичиго, а он сможет быть с тобой вместе…       Хич слегка вскидывает в удивлении брови, но затем глядит на кузена исподлобья, затравленно:       — Как давно ты догадался?       — Ещё до того, как ты взял барабанные палочки в руки в гараже Чада. Тогда ты сыграл что-то невероятно громкое, но настолько живое и цепкое, что у Ичиго впервые за много лет по-настоящему загорелись глаза. Думаю, именно тогда он разглядел в тебе близнеца — не в схожих чертах лица или фигуры, он услышал те же струны души, которые играли в нём самом… Теперь понимаешь?..       И Хичиго понимает. Не просто понимает, но и вникает в истину слов Тенсы, а вместе с ними — и в настроение текстов и музыки песен Ичиго. Он открывает для себя заново каждую строчку, пробует чуть ли не на ощупь каждую ноту, написанную братом в порыве того или иного морального потрясения. Несчастливая любовь. Красивая ложь. Запредельная чёрствость. Непробиваемая чуждость. Сломанная жизнь. Исковерканная судьба. Жестокий мир. Обречённая Земля…       От каждой буквы, пропитанной болью, Хичу отчаянно хочется забиться в угол и беспробудно закричать. А Ичиго кричал всё время — неистово, надрывно, обречённо и не таясь. Ичиго кричал во всё горло о своих переживаниях с помощью песен. В музыке растворял всю безнадежность и отчаяние. В выступлениях рвал душу на части, а со сцены совершал вожделенный суицид, шагая в пропасть с колыхавшимся на дне морем поклонников.       Хич трогается умом от поражающего до мурашек прозрения и созерцания новой грани души близнеца — самой отдалённой, закрытой ото всех, отполированной до слепящего лоска, чтобы отпугивать чьё-либо любопытство и выдавать сей призрачный блеск за маску притворного благополучия с дежурной улыбкой и фальшиво-безмятежным взглядом. Ичиго водил за нос всех и в то же время не скрывался ни от кого. Чёртов умник Тенса всё знал, видел и слышал, а собственный брат…       Хичиго за свою непростительную слепо-глухо-немоту, а проще говоря — элементарную тупость, остро хочет удавиться, прихватив на тот свет и близнеца с собой, избавляя любимого горемыку от непосильных мук одним единственным смертельно-тесным братским объятием, однако… Не только душераздирающей болью оказываются наполнены музыкальные слёзы Ичиго. За внешней оболочкой текстов, Хич прощупывает нитевидный, точно предсмертный пульс, намёк на лекарство, которое Ичиго прописывает сам себе. Хич вымученно радуется, видя теперь ясно и отчётливо: Ичиго — совсем не самоубийца, нет, и он не ищет смерти. Он — скорее калека, с прикованными к земле обездвиженными крыльями, но не с отрёкшейся верой в своё спасение. Его сожжённые в костре жизненных разочарований перья ещё способны проклюнуться снова. И Ичиго робко, но ведает об этом своим измученным мелодичным сердцем, знающим, что возродить его самого смогут новая любовь, новая страсть, новая вера и новые мечты.       Это воодушевляет его близнеца и разом перечёркивает пугающе-тёмное и несправедливо минорное безрассудство старшего брата. Он ведь должен защищать младшего, поддерживать, приходить на помощь, понимать, в конце концов. И Хичиго вдруг замечает, что неслучайно в каждой из песен группы имеется хотя б одна строчка, которую брат не обрывает точкой, а продолжает спасительным многоточием. Почему-то Хичиго упорно видит в этом параллели с жизнью Ичиго и почему-то от песни к песне, заново разбирая их по крупицам, Хичиго начинает узнавать в этих невидимых трёх точках себя…       Спустя несколько дней Хичиго со смятенным сердцем неторопливо направляется в номер к брату. У них первое серьёзное мировое турне. Это очередной незнакомый им город, довольно интересный, хоть и не способный заменить обоим Куросаки дом, как и самые лучшие гостиницы       После выступления Ичиго обычно забывается крепким сном и не хочет никого видеть, сетуя на совершеннейшую потерю энергии и требуя одиночества для её восстановления. Но Хича хватает только до вечера, и он посылает запланированные на отдых фронтмена сутки ко всем чертям. В конце концов, этот рыжий «король» — по-прежнему всего лишь его младший брат, и если уж старшему что-то приспичило рассказать, то тому нужно просто-напросто закрыть варежку и покорно выслушать.       Однако в дверь фыркающий альбинос стучится заботливо, тихо и испрашивающе. Будить уставшего Ичиго ему, конечно, не хочется, а потому, не дождавшись ответа, он практически сразу пользуется вторым ключом, чтобы самовольно проникнуть в номер. Но к превеликому удивлению в постели Ичиго не обнаруживается, и Хич, несколько растерянно, а то и взволнованно, проходится по просторному многокомнатному люксу. Всем известна нестабильная психика рок-музыкантов, но когда им является родной брат, то градус тревоги мгновенно взлетает до высот. Однако Хичиго не успевает испугаться, ибо скоро находит Ичиго на балконе. Тот не спит, но выглядит отрешённым: сидя прямо на пороге, обхватив колени, Ичиго, кажется, даже не дышит и задумчиво глядит на густой розовый закат…       — Ты совсем сдурел?! — ворчит Хич прямо над его головой и, стянув с себя пальто, накидывает то на поникшие плечи близнеца, сидевшего на прохладном зимнем воздухе в одной пижаме. — Простудиться хочешь? И кто твои дурацкие песенки будет горлопанить? Я что ли?       Рыжик усмехается и с видимым удовольствием кутается в братово пальто, незаметно вдыхая запах любимого для них обоих одеколона.       — Так вот, о чём ты беспокоишься? О турне? Невелика потеря, — отмахивается Ичиго, — если тебя перекрасить и запихнуть в солярий, то никто не заметит подмены. — Он поднимает смешливые глаза на брата, но тут же округляет их, замечая в руках у того диковинный предмет. — Хич? Что это?       — Ксилофон**, — поясняет тот, фыркая снисходительно, — чё, в детстве не помнишь такого?       — Ага-а, у Хичи-нии детство в попе заиграло? — усмехается брат сам, точно ребёнок.       — Щас у кого-то другого что-то в попе заиграет! — ляпает языком альбинос совсем бездумно.       Ичиго тут же вмиг краснеет. Хич не в пример тому тоже. Оба, позевав ртом, отводят глаза.       — Подвинься, — глухо рыкает старший, опомнившись, и присаживается рядом с младшим, укладывая забавный музыкальный инструмент к себе и ему на колени. Он достаёт из кармана пальто две палочки со смешными большими мягкими набалдашниками и одну из них тут же протягивает ничего не понимающему, но явно заинтригованному Ичиго. — Повторяй за мной, хорошо? — просит он брата и получает с ходу утвердительный кивок от того.       Хич начинает ударять по звонким металлическим пластинкам ксилофона с одного края, а Ичиго, обладая совершенным музыкальным слухом, сразу повторяет за ним с другого, точно в зеркальном отражении. Ударяя по мелодичным дощечкам ненавязчивую и какую-то прямо волшебную мелодию, братья начинали первый её аккорд порознь, а на последнем — постоянно сходились вместе. И музыка никак не обрывалась — сама просилась на повтор: доходя в очередной раз концовки, братья-музыканты вновь и вновь заходили с ней на новый круг.       — Эта чудо-мелодия бесконечна, — с восторженной улыбкой заявляет Ичиго и с задором барабанит молоточком опять со своего края ксилофона, заворожено наблюдая за тем, как его ладони удаётся в очередной раз «поцеловаться» с рукой Хичиго, когда они сходятся в одной точке и ударяют на средней пластинке последнюю ноту. — Хичи-нии, что это за нескончаемая магия?       — «Convergence» — схождение в одной точке, или, как принято, называть в математике — сходимость бесконечного ряда.       — Как тебе в голову пришло это? — с ребяческим любопытством допытывается Ичиго.       — Я просто посмотрел на нас, — роняет тихо Хичиго и тут же внимательно глядит на близнеца. — Какими бы разными мы ни были, куда бы ни расходились с тобой, мы всё равно встречаемся в одной точке, Ичи-нии, — в той самой, откуда начались мы и где мы и закончим свою жизнь вместе.       — Хич? — Ичиго сражён подобной философией брата, но искренний блеск в очах того не даёт ему усомниться ни в правдивости его мыслей, ни в серьёзности его слов. — Хичи? Почему сейчас?       — Потому что я разгадал твою самую заветную мечту…       — Улететь на Луну? — глупо улыбается смущённый до нельзя рыжий. — Об этом все знают…       — Но о том, чтобы жить до скончания дней с любимым человеком — немногие. Ещё меньше — пытались приблизить тебя к этому. И только один человек во всей вселенной, сможет сделать это наверняка.       — И кто же это? — сглатывает волнение Ичиго и, опустив задрожавшие веки, сжимает барабанные палочки в своих руках так крепко, что едва не ломает.       Хичиго легонько приподнимает подбородок брата и подтягивает лицо того к себе. Он не напирает, терпеливо ждёт, пока любимые глаза с опаской, но отваживаются взглянуть в ответ.       — Я — тот, кто был с тобой рядом с первых мгновений твоей жизни, — ровно, спокойно, тихо поясняет Хич, — и тот, кто отныне будет с тобой до последнего твоего вздоха. — Это звучит как угроза маньяка из фильма ужасов, но Ичиго реагирует совсем по-другому.       — Обещаешь? — шепчет он, не желая голосом потревожить волшебство этого вечера, зазвеневшего для них музыкой, сказкой, откровением.       — Клянусь! — кивает Хич и запечатлевает это твёрдое движение в памяти веков. Он медленно наклоняется вперёд и накрывает приоткрывшиеся губы Ичиго своими. Нежно проходится по ним языком, просясь впустить его внутрь. Ичиго растерянно выдыхает в поцелуй, но покорно растворяет рот, ощущая, как от переизбытка чувств, отчего-то скопившихся у него в желудке, весь деревенеет.       Ксилофон жалобно ойкает, падая с колен братьев, когда Хич поднимается и увлекает Ичиго за собой. Целуя любимого брата ежесекундно, он то и дело щурится, направляя их верной дорогой, в спальню, и стараясь при этом не за что не перецепиться.       Ичиго, обвивая брата за шею обоими руками, тянет его на себя, и они вместе заваливаются на широкую мягкую кровать. Чуждые холодные простыни постели не привносят такого приятного домашнего уюта, но это становится неважно, когда рядом — вечная частичка дома, родного тепла и семейного счастья.       Хичиго аккуратно вытаскивает из-под спины младшего Куросаки своё пальто и без промедлений стягивает после этого с него пижаму. Щёки рыжика вспыхивают помидорной пастой, он усмехается стыдливо, но глядит с вызовом, оставшись в одном нижнем белье перед братом:       — Теперь будешь торопиться, чтобы я не обломал весь кайф?       — Дурашка, — прижимается лбом Хич к близнецу, когда освобождает и себя от пут водолазки, — мне просто не терпится сделать тебе уйму самых приятных вещей.       — Нам, — поправляет Ичиго и тянется расстегнуть пояс на джинсах Хичу. — Забудь о словах «ты» и «я», мы — близнецы, нас всегда было двое и есть только одно сплошное «мы».       — Хорошо, — усмехается безмерной сластью блондин и подтягивает к себе рыжика. Он аккуратно ложится на спокойно дышащего Ичиго сверху, позволяя обнять себя ногами за бёдра, а руками — за плечи.       Шоколадно-карие притягательные глаза обволакивают теплом и струятся ровным светом, с интересом разбирая оттенки золота в радужке глаз цвета ночи. Улыбка на тонких персиковых губах играет мягкая, дыхание над ними слышится мерное, и весь лик Ичиго выглядит непривычно удивительно-мирным. На душе Хича становится так хорошо, прямо по-домашнему уютному, что его врождённая грубость трескается и осыпается куда-то в небытие. От этого всегда смелый и дерзкий, а сейчас до невозможности обнажённый и беззащитный старший брат жутко смущается и принимается растерянно дуть на атласную кожу груди младшего, а после берётся выводить на её бронзе незамысловатые царапающие узоры…       — Ты больше не боишься? Не считаешь это постыдным? — роняет Хич с облачком горячего воздуха в яремную впадину, опасливо поглядывая на близнеца из-под длинной чёлки.       — Нет, — мотает головой Ичи и смотрит в ответ прямо, неотрывно, с интересом, но и с лёгкой нервозностью. — Это убило твой азарт?       — Ты никогда не был для меня трофеем, — удивлённо приподнимает брови альбинос, во всех мышцах его тут же удивление выражается напряжением, и Хич даже отстраняется слегка от Ичиго.       — Но ты сказал в прошлый раз, что играешь со своей добычей… — слегка хмурится рыжик.       — Ах это… — осклабляется Хичиго и подаётся назад. — Ну, в этом есть доля правды, ведь мне пришлось по-настоящему добиваться тебя и добывать твою любовь, скрытую за семью замками.       — Прости, — виновато пожимает плечами Ичиго, — но, знаешь, я ужасно рад, что ты сумел зайти настолько далеко, чтобы сделать меня счастливым…       — Хех, Ичи-нии, ты реально странный парнишка, — смешно ерошит ему макушку Хич, — я сейчас собираюсь сделать нас обоих законченными педиками, а ты о счастье рассуждаешь…       — Моей вины нет, что только с тобой рядом я чувствую себя нужным и любимым.       — Но… ты мог бы встретить ещё хорошую девушку и…       Ичиго прикладывает палец к губам Хичиго и мотает головой, приближаясь к нему нос к носу:       — Не мог. Без каких-либо «бы»… — Его поцелуй тут же обдаёт одновременной радостью и волнением, всколыхнувшимся в чересчур чувственном сердце вновь. А, что, если Хич делает всё это просто ради него, а сам он, напротив, поступает эгоистично. Привязать к себе человека и требовать от него всего возможного и невозможного — разве это не низко? Ичиго прерывает поцелуй и выдаёт внезапно их кодовое слово: — Стоп…       Хичиго выдыхает нервно и усмехается как-то затравленно; затем просто подпирает щеку и терпеливо глядит на сомневающегося брата, норовившего вечно дать задний ход.       — Ну, что на сей раз, Ичи-нии? — без обиды спрашивает альбинос и протягивает брату руку.       Рыжик кисло усмехается и пожимает плечами: он и сам не знает, а потому вновь искренне удивляется, как же брат выносит его такого?..       Хич хмыкает, читая мысли по лицу близнеца, и обречённо мотает головой. Он переплетает пальцы — сжимает их и крепко, и нежно одновременно. Ичиго заворожено смотрит на этот вполне обыденный жест, но чувствует, как по коже струится любовь Хичиго, которая соскальзывает с его подушечек, а впитывается уже в клетки Ичиго. Быть может, в этом и кроется весь секрет, а точнее — и не секрет вовсе, думает Ичи: Хич ведь принимает его таким, каким он есть, и даже сейчас его понимающая, терпеливая, диковинно тёплая улыбка твердит об этом.       — Хичи, скажи, что ты меня любишь…       — Я-то тебя люблю, чудак. А вот ты меня? — неожиданно меж близнецами возникает тема, которая никогда не звучала в подобном, обратном, ключе.       — Что за вопрос? — надувает сразу губы Ичиго, как маленький. — Конечно, я люблю тебя!       — Иногда? — припоминает Хич брату его же любимую оговорку.       — Нет, — смеётся тот и задорно мотает головой, испытывая поразительную лёгкость даже в объяснениях с этим человеком.       — Тогда как? — альбинос с лукавством заглядывает в глаза близнеца и волнительно трётся носом о его нос. — Скажи мне, И-чи, как ты меня любишь?       — Как отсюда до Марса, — тоже вторит Ичиго словам брата, прикладывая его ладонь к своему сердцу и указывает на невидимые за крышей пределы космоса.       Ичиго притягивает захихикавшего близнеца к губам, размыкая те решительно, ныряя в горячую, ароматную, волнительную глубину и затевая в ней сплетёнными языками вовсе не детскую игру. Хичиго отзывается со всей страстностью, довольно урчит горлом: неужто Ичиго решился сегодня немного сойти с ума и наконец окунуться во власть удовольствий с головой? Если так, то Хич просто не имеет права упускать такой шанс для их любви.       Звучно разлепив поцелуй, отстраняясь, но всё же будучи связанным ниточкой общей слюны на двоих, Хичиго скалится подозрительно хитро и прикладывается своими мокрыми горячими губами к груди рыжика. Тот дёргается рефлекторно, когда Хич вновь пускает в ход зубы и кусает его вздыбленные от возбуждения соски, слабо чередуя эту сладкую пытку с ласкающими поцелуями.       — Мальчишка, — добродушно журит альбинос рыжика за его бурную реакцию организма на такие вот безобидные прикосновения: ведь он просто водит языком по торсу брата, а бронзовая кожа того уже покрывается кучей мурашек. И Хича это безумно заводит — то, что Ичи так остро отзывается на его ласки, и сосредоточенно прислушивается к каждому его движению, и так волнующе реагирует на касания и поцелуи. Хичиго просто не терпится сорвать с любимых уст ещё и сладкие для слуха стоны, а потому, он решительно забирается рукой в боксёры брата, сперва сдавливая обольстительно-упругие ягодицы, а после обхватывая его напрягшийся член.       Ичиго шикает и судорожно сцепляет зубы, окрашивая в предательский румянец щёки.       — Ш-ш-ш, Ичи-нии, я же знаю, как сделать тебе хорошо… Я всегда чувствую, что делаю тебе хорошо.       Взяв в кольцо налившуюся мышцу, Хич резво проводит рукой вверх-вниз, заставляя брата жарко выдохнуть ему в макушку. Хичиго скалится бесстыже и льнёт с коротким поцелуем к закушенным губам. Затем оказывается внизу мгновенно и, рывком стянув с брата бельё, меняет невинный поцелуй на до боли интимный…       Ичиго сдавленно дышит, вновь кусая губы — теперь уж до крови. Длительное воздержание сказывается, и тело пробивает током от едва ощутимого скольжения языка Хича по уздечке. Рыжик ёжится, чувствуя себя оголённым проводом, лишённым оболочки и воли. Где-то внизу жаркий плен затягивает его водоворотом в сочную глубину, и он тонет в ней, погружаясь туда всё глубже и глубже, рвя под руками спасательный оплот простыней.       Внезапно влажные губы, безудержно терзавшие его плоть до этого, поочерёдно касаются сжатых добела кулаков. Ичиго распахивает глаза и изумлённо смотрит на Хича — было столько в этом его жесте братской верности, любви, нежности и поклонения, что у парня напрочь сбивает дух.       — Хичи-нии…       — Что? — мигом отзывается альбинос уже у губ рыжика и, не дожидаясь ответа, тут же целует их краешек, затем скользит языком по контуру, и игриво покусывает, и тянет, сосёт, сводит с ума…       — Я хочу тоже… — выдыхает на грани транса Ичиго, — я тоже хочу сделать тебе приятное… — рука Ичиго без промедления и робости скользит по подкаченному мраморно-белому телу и ныряет за резинку боксёров близнеца. Пальцы Ичиго пробивает током, когда он соприкасается с уже и так вставшим раскалённым членом Хичиго с проступившей густой смазкой на его кончике.       — Хех, малыш, я и так на пределе, — шепчет Хич ему в ухо и прикусывает мочку, спрятавшуюся в рыжих вихрах. — Так что, ты лучше впусти меня скорее, чтобы я оказался и вовсе на седьмом небе…       — Угу, — кивает Ичиго неуверенно, но слишком откровенно прижимается промежностью к колену Хича меж своих ног и бесстыже ёрзает при этом задницей по шёлковой простыне.       От одного этого движения, у Хичиго всё плывёт пред глазами, а лишь секунду назад он так нагло пожирал глазами красивое мускулистое тело брата, точно изголодавшийся по куску мяса волк. Замешательство обескураживает, а промедление грозит безумием, поэтому альбинос прижимается пальцами ко рту рыжика и с лёгким напором оттягивает его нижнюю губу. Ичиго слегка целует в ответ, заворожено окидывает взглядом — три! — пальца брата, но покорно приоткрывает рот и заглатывает их с поразительным энтузиазмом, обильно смачивая своей слюной.       Ниточка слюны вновь привязывается ко рту Ичиго и тянется пошло через его подбородок до самой груди. Хичиго перехватывает её языком и целует Ичиго в губы так страстно, глубоко и продолжительно как только может, пока пристраивает пальцы меж ягодиц брата. Неразрывный поцелуй хорошо отвлекает внимание от сего малоприятного момента, но влажные пальцы Хичиго неумолимо скользят глубже, толкаясь по очереди внутрь не растянутых девственно-тугих мышц.       Рыжик шипит, чутко откликаясь на каждое малейшее движение, и всё дёргается назад, на что белобрысая копия реагирует с пониманием, но прижав собой близнеца, твердит ему назидательно:       — Будет только больнее… — Он целует уголок увлажнившегося карего глаза и болезненно улыбается, прося о невозможном: — Ты лучше расслабься, Ичи… — Рыжик ожидаемо от этих слов только сжимается сильнее, прекращая любое дальнейшее продвижение Хичиго в нём. Тот читает брата наперёд, но выдыхает всё равно растерянно. Затем он трётся носом о напрягшуюся скулу, вбирая запах и мягкость бронзы. Хичиго целует Ичиго раз, второй, третий. Целует брата до тех пор, пока нега непроизвольно не накатывает на того и не размягчает скованное болью и страхом тело. — Я тебя никогда не обижу, Ичи, слышишь? — напоминает старший, запечатывая свои клятвы поцелуями, от которых так и млеет чувственный брат. Ичиго теряет контроль, широко распахивает рот и тело, позволяя Хичиго проникнуть в себя синхронно и языком, и пальцами как можно глубже.       На лбу под рыжей чёлкой проступают капельки пота. Бледная ладонь ложится тут же на него и ощутимо вжимает загудевшую голову в подушку. Хичиго стягивает с себя боксёры и приставляет заблестевшую смазкой головку к пульсирующему влажной жарой входу Ичиго.       — М-м-м, — морщится рыжик от жгучей незнакомой боли, пронзающей его силой и стыдом.       — Тебе стоит только сказать: «Стоп» и я остановлюсь, Ичи-нии… Мы ведь никуда не спешим?       — Угу, — пыхтит рыжик, но брата не останавливает. Физическая боль — ничто по сравнению с душевными ранами. Хичиго вопреки дурному нраву и несносному характеру никогда не заставлял его страдать, никогда не делал ему по-настоящему больно. Любящая рука, будто в доказательство, даже сейчас гладит нежно рыжие волосы и ласкает щеку. Горячее родное дыхание опаляет губы следом. Преданность, надёжность, любовь — в Хичиго сплелись лучшие для Ичиго черты, и это стоит того, чтобы стиснуть зубы и сделать шаг навстречу. Карие глаза потихоньку приоткрываются, сердце замирает, а рот вымученно усмехается: — Я верю тебе, Хи-чи, продолжай… Ты не обидишь…       Хичиго кивает и начинает ход вперёд: медленно, осторожно, заботливо, трепетно. Огонь внутри Хича рвёт вены, но тесные оковы Ичиго спасают и будто надевают смирительные путы на внутреннего зверя альбиноса. Желание предаться безудержной страсти Хич судорожно запихивает в самые отдалённые уголки своей дикой и ненасытной натуры, хотя плавящееся тело Ичиго так и манит, и сводит с ума, и подмывает вдолбаться в него по самые гланды, срывая жадные крики из горла близнеца и мольбы не останавливаться.       «Нет! Только не сегодня!» — Хич выдыхает тяжко и роняет с подбородка капельку пота, скатившегося с его лба под давлением недюжинной сдержанности и напряжённости момента. Хич заглушает либидо и двигается менее активно и пронзительно, но заполняет Ичиго собой на всю свою длину и его глубину, давая им обоим прочувствовать по максимуму всю силу их единства и желания, постичь весь жар их любви, познать всё то безумие, обоюдно бурлившее в их жилах.       — Сильнее, Хич, ты же хочешь сильнее, — впивается пальцами в его плечи младший.       — Нельзя, дурашка, не в наш первый раз, — шепчет покровительственно старший на ухо близнецу: это долг его — защищать Ичи от всех бед, в том числе от неприятных ощущений собственного шала. — Мне хорошо и так, п-правда, — где-то врёт, где-то нет Хич, — а вот, чтоб тебе стало ещё лучше, нужно сделать так… — Альбинос перехватывает стройные сильные ноги спортивного рыжика и закидывает их к себе на плечи, входя в него совершенно под другим углом.       — Х-ха… Х-ха… — давится воздухом Ичиго от сотрясающего всё тело удовольствия, но стоит лишь Хичиго повторить, как он бурно выдыхает, роняя с языка сладкие до неприличия стоны…       Хичиго ухмыляется только и берётся частить неуправляемо и безудержно, непременно задевая волшебную точку и заставляя Ичиго от этой «магии» извиваться ужом под собой, а самого себя истязая до полнейшего исступления этим невероятно сексуальным зрелищем.       — Ну же, Ичи, давай, покажи мне своё счастье!       Хич просто неистово толкается в разгорячённое податливое бронзовое тело, из последних сил сдерживая себя прежде, чем доведёт до оргазма самого любимого на свете человечка. Перехватив пульсирующий член рыжика, который он умудрялся задевать своим торсом при фрикциях, Хичиго принимается энергично ласкать его рукой в такт своим активно-нежным толчкам внутри брата…       — Ну же, давай! — рычит черноглазый близнец, стирая в крошку зубы. — Ну же, Куросаки, чтоб тебя, Ичиго! Что я говорил тебе в прошлый раз? — Хичиго на грани уже не вдалбливается, а прёт, точно танк, вдавливая Ичиго собой в более благосклонные, чем он, подушки и матрас. — Что я говорил тебе, братец, а? Ну же, давай! Я говорил, что не брошу тебя, испытай ты даже сотню оргазмов и проведи со мной тыщу лет! Ведь мне всё равно будет этого мало, понимаешь? Мне всегда тебя будет мало, малыш… Ты — часть меня. Я — тень твоего солнца. Мы друг без друга не можем и не существуем. Так что, давай, Ичи, ну! Ну?! Ну?! Ну?! Ну-у?..       — Аргх!.. — хрипит наконец в экстазе младший Куросаки над головой брата и зарывается со стыда за своё бурное удовольствие носом в его взлохмаченные мокрые, сейчас почти серые, пряди.       Альбинос радостно усмехается и, не останавливаясь даже для столь чарующей картине, как расплывшийся в лужице кавая рыжик, делает ещё несколько пронзающих всё обмякшее тело Ичиго выпадов вперёд, теряясь в собственном наслаждении и позволяя себе напоследок оторваться после доведённого до восторга брата. Толчок, ещё толчок, ещё и ещё. Хич входит сильнее, теряясь в горячей глубине Ичиго и одновременно утопая в омуте его потемневших, пьяных от любви, глаз. От одного его вида можно кончить, и Хич, возможно, делает это именно так — хрипит на пике не глухо, как близнец, а кричит бессовестно громко, едва ли на весь этаж люксового крыла отеля. Но ему плевать, даже если бы за стеной остановилась вся королевская семья. Он счастлив, и не скрывает силы своего счастья в горле, а мокрым лбом, ослабев, тычется в шею брата и изливается в него с превеликой радостью — пусть злится и шипит, но знает точно, насколько же жарко любит он его…       — Хичи-нии, — спустя недолгое время Ичиго робко нарушает тишину и тихо, с особой лаской, зовёт брата, завалившегося на него от усталости и прижавшегося липкой щекой к его такой же липкой от страстного пота груди. — Хичи, спасибо тебе… — Черноглазый поднимает голову и вопросительно смотрит на кареглазого: что за прощальную чушь тот несёт? Но тот спешит помотать головой и осклабляется, расплываясь в самой широкой на свете улыбке: — Я просто хочу сказать именно сейчас спасибо за то, что показал мне свою любовь, за то, что вообще поведал мне, каковой и должна быть настоящая любовь…       Хич блаженно скалится и урчит, точно налакавшийся сливок кот. Растёкшиеся по черепу мыслишки намекают, что это ему впору благодарить близнеца за подаренное безграничное счастье, которое он испытал наконец сполна, но тоже не спешит нарушать уют их микрокосма, сотканного из преданности, любви и сбывшейся заветной мечты. Посему он просто улыбается. Загадочно, игриво снова. Ичиго улыбается в ответ до умопомрачения брата смущённо и радостно. Их обоюдные улыбки — до трогательности милые и до дурости счастливые — меряются устремляющимися ввысь сантиметрами.       — И какая же она, моя любовь? — хитро сузив глаза, любопытствует загордившийся похвалой и благодарностью брата Хичиго.       — Такая же, что и у меня! — с абсолютной уверенностью заявляет Ичиго и указывает пальцем сначала на сердце, а после устремляет его в сокрытое за потолком небо: — Как отсюда и до самого Марса!