Как отсюда до Марса

      Хичиго выполняет своё обещание данное брату. Начиная с со следующей секунды, как роняет её над рыжей головой Ичиго, уснувшего в его объятиях. И с тех самых пор, как они просыпаются вместе, Хичиго больше не исчезает из жизни близнеца. Следует за Ичиго повсюду по пятам. Приклеивается к нему, точно тень. Возвращается на пары. Вынужденно готовится к выпускным экзаменам, ведь чёртов Ичиго не вылезал из библиотеки в последнее время…       Странно, но проводя с братом несметное количество минут, Хичиго с замиранием сердца ждёт, когда... легко раздражаемый Ичиго таки взбесится однажды и пошлёт его ко всем чертям. Однако минуты перерастают в часы, часы убегают в дни, дни сплетаются в недели, а Ичиго всё не делает ничего подобного. Порой бурчит, закатывая глаза, чаще просто хмыкает, пыхтит себе под нос или отводит взгляд, иногда даже срывается — кричит, ругается, рвёт и мечет, но ни разу даже не заикается, ни разу не решается прогнать брата прочь от себя.       Близнецы вновь становятся близки, не разлей вода, как в далёком детстве. Друзья пожимают плечами, родные поражаются, преподаватели в университете молча дивятся чуду: совместная учёба и посещаемость братьев Куросаки позволяет старшему, Хичиго, не только вовремя подтянуть хвосты, но и окончить вуз с достойным дипломом.       Новая взрослая жизнь вроде так неожиданно распахивает двери перед выпускниками и манит перспективами, амбициями, мечтами в дальние дали, но Хичиго с Ичиго не торопятся покидать родное гнёздышко. Благо, Иссин не наседает на своих чад, как иные родители, и не выгоняет их поскорее из дома в поисках работы и собственного жилья, ведь и ему расставаться со своими детьми вовсе не хочется, в особенности, когда все зажили слаженно и стали чаще появлялись дома.       Близнецы уезжают из города лишь на гастроли: вернее, на гастроли отправляется Ичиго со своей группой, а Хичиго прилежно следует за ним, точно верная собачонка. Впрочем, нельзя сказать, что альбиносу не по нраву подобная привязанность — время течёт рекой, а он плывёт по её течению: дотошно познаёт брата заново, искренне проникается его интересами, открывает в нём новые мечты и старается воплотить их в жизнь, чего бы это ему не стоило. Хичиго нравится делать это для Ичиго. Просто нравится такой ход вещей и чем он теперь занимается. Хичиго нравится замечать редкую радостную улыбку на любимом угрюмом лице и ловить счастливые проблески в бесконечно печальных карих глазах. Хичиго нравится быть с Ичиго рядом, нравится влюбляться в него ещё сильнее и сильнее, но… категорически не нравится ждать, когда же Ичиго сделает-таки ответный шаг ему навстречу, ведь они никогда не возвращались к той ночи — ни в разговоре, ни в памяти, наверное.       Ичиго не избегает этой темы, но и не затрагивает её. К тому же рыжик заметно старается не касаться брата, даже порой взгляд отводит, если задерживается на статной фигуре близнеца дольше, чем позволяют приличия. Воспоминания о той ночи оказываются под негласным запретом у обоих, но каждый раз с наступлением в доме темноты, тишины и дрёмы Ичиго приходит в комнату к Хичиго, ложится рядом, забираясь под одно одеяло, но не прикасаясь к брату ни миллиметром кожи, и засыпает только тогда, когда слышит чужое сопение. Наутро они просыпаются в обнимку, не зная, кто кого первый прижал к себе во сне, неловко мнутся, как девственники-старшеклассники, и начинают новый день вместе… на расстоянии вытянутой руки.       Слова Хичиго кажутся вещими: Ичиго требуется много времени, чтобы решиться на окончательное сближение. Но после душераздирающего признания близнеца, Хичиго уясняет, что вовсе не физическая боль или дискомфорт тревожат рыжика. И даже не мысли о греховной противоестественной связи близнецов распинают его. Ичиго боится. Очень боится вновь испытать разочарование. Хичиго знает, как никто, чем оно чревато.        Однажды, когда раны на сердце после разрыва с Рукией ещё были свежи, а чувства к первой школьной любви, Иноуэ Орихиме, так толком и не стихали никогда, Ичи признался ему, что третьего разрыва просто не переживёт, признался, что разочаруйся он в любви ещё хоть раз, то его истерзанное сердце просто перестанет биться, а без него он просто выбросится в окно… Выслушав это, Хичиго ограничился дежурным подзатыльником брату, как всегда, пожурил того за слишком впечатлительную натуру и неподобающую для парня чувствительность. Кажется, даже ребёнком обозвал и напомнил, что это Ичиго сам виноват в том, что на нём все ездят. В тот раз Хичиго не собирался придавать значения словам брата, но случившееся меж ними откровение заставляет Хича испытывать небывалую прежде тревогу, а вместе с тем — и жуткую настороженность. Он с ужасом осознаёт и видит буквально, что Ичиго не просто хрупок душой, он уже весь потрескавшийся от отчаяния, точно хрустальная ваза, и Хичиго страшится безвозвратности — на Ичиго стоит только дунуть, как он весь рассыплется хрустальной крошкой и больше никогда-никогда не придёт к нему.       — Эй, Хич!.. Чего застыл? — окликает близнеца младший Куросаки. — Сядешь за барабаны?!       Альбинос встряхивает головой, отгоняя терзающие его беспросветные мысли и поднимает на рыжика глаза; обводит непонимающим взглядом гараж Чада, именуемый «репетиционной базой» группы, в которой пел и играл на гитаре его брат и напрягает слух: он, что, ослышался?       — Пф, Хич? — скептически хмыкает бас-гитарист группы Тенса Зангетсу, по совместительству приходившийся Куросаки каким-то там через-пень-колоду кузеном. — Чтобы наш Хичи-нии умел играть? Да ему же медведь не просто на ухо наступил, но ещё и изрядно потоптался.       Белобрысый закатывает глаза и недовольно цокает:       — Чья б корова мычала? От вашей игры даже моим оттоптанным ушам хочется обложиться ватой. — Шальная улыбка альбиноса тянется кверху: — Хех! Поражаюсь, как это вы, доморощенные музыканты, умудряетесь ещё стадионы собирать…       — Хич, ты опять? — обречённо качает головой Ичиго: позиция вечно ворчавшего брата касательно их группы и так прекрасно известна, и потому у него нет никакого желания слушать сей нелестный отзыв дальше. — Я же не спрашиваю у тебя мнения относительно нашей музыки, я просто прошу тебя помочь, как музыканта и своего брата, — Ичиго намеренно наделяет последнее слово каким-то особенным нежным придыханием.       Уловка, похоже, срабатывает.       — Хм… — Несговорчивый вредный Хич запинается и растерянно поводит плечами. Глаза его внимательно, не то с недоверчивостью, не то с заинтригованностью смотрят на свою копию. А Ичиго выкладывает последний козырь — всего лишь лёгкую улыбку, зная наперёд, что и этого хватит. Хичиго готов убить чёртового рыжего манипулятора за вожделённую усмешку, но покорно проходит за ударную установку. — А что же у нас с Кейго случилось? — ехидно роняет он, и Ичиго тяжко выдыхает в ответ:       — Он бросил нас. Только что позвонил и сказал, что переходит в другую группу.       — Кхе! — крякает Хич и плюхается на стул перед барабанами. — Я ж говорил, что он мудак, Ичи-нии. И когда ты только брата научишься слушать, а?       Рыжик краснеет и отводит глаза в смущении: разве он виноват, что думает о людях лучше, чем те являются на самом деле? Хичиго громко фыркает, давясь воздухом, — понимает, что вновь взболтнул лишнее: предавали брата не только любимые, но и друзья порой тоже, хоть Ичиго в любой компании умудрялся быть центром общения и негласным лидером.       Тенса, наблюдая за странной реакцией обоих близнецов, задумывается, склоняя голову набок: интересно, а эти двое вообще в курсе, что нравятся друг другу больше, чем кровные родственники? Однако свои мысли Тенса оставляет при себе до лучших времён: мудрость не по годам, что дарована ему природой, не давала повода говорить другим людям о слишком очевидных истинах.       — Эй, Хич, старик, да ты хоть барабанные палочки держал в своей жизни хоть раз? — решает бас-гитарист вместо щекотливой темы повернуть разговор в нужное русло — о музыке.       — Старик из нас троих — ты, раз угораздило тебя, зазнайку, родиться на полгода раньше нас, — осекается ворчун Хичиго. — А вот по поводу неверия в мои силы — так это ты зря…       — Хич окончил музыкальную школу по классу ударных, пока я занимался фортепиано, — поясняет Ичиго. — Преподаватели говорили, что у нашего братца потрясающее чувство ритма, будто он не на барабане играет, а метелит кого-то в бубен кулаком…       — О, в это я могу с лёгкостью поверить, — снисходительно кивает Тенса.       — Та-ак! — тыкает барабанными палочками в обоих парней Куросаки-старший. — Заткнулись оба, салаги! Сейчас дядя Хич покажет вам настоящий рок, а не то, чем вы тут занимаетесь…       Братья возвращаются домой поздно и в приподнятом настроении. Репетиция прошла отменно. Хич не только не забыл постигнутые музыкальные азы, но ещё, засранец, вопреки своим ворчаниям, знал наизусть весь репертуар группы и безукоризненно отыграл все партии, умудряясь ещё кое-где даже подпевать.       — Ты — бесподобен, Хичи-нии, — в искреннем восхищении признаётся Ичиго, едва они переступают порог, а Хичиго запирает входную дверь на ключ.       — Правда? — замирает рука альбиноса на миг, так и не докрутив ключ до упора. Он оборачивается через плечо, усмехаясь: — Значит, я гожусь в вашу группу, королевское величество?       — Конечно, — почему-то враз расцветает клубничным румянцем Ичиго и опасливо мечется взглядом по лицу своей выбеленной копии, — если ты хочешь этого…       — Почему бы и нет? — Хич защёлкивает замок, вынимает ключи из замочной скважины и швыряет их на столик в коридоре. В его многозначительной усмешке проступает уверенность с оттенком лукавой наглости.       Хичиго делает решительный шаг к Ичиго и тянется к его полыхающей щеке с желанием не то пригладить холодной рукой и остудить, не то приласкать и разжечь сильнее. Пальцы хватают сантиметры, минуты, воздух, а в белобрысой голове в эти мгновения мечты борются со страхами. Хич почти со стопроцентной вероятностью полагает, что Ичиго отпрянет от этих его загребущих, дерзких, кричащих о своём желании пальцев, но тот — о, диво! — остаётся стоять на месте, и более того — с каким-то невероятным удовольствием ластится к братской ладони.       — Ичи-нии? — слегка приоткрывает от удивления рот Хичиго и вопросительно выгибает бровь: сил нет спрашивать, надежда балансирует на тоненькой соломинке, глаза пытаются прочесть все тайны в глубоких, до самой души, зрачках, отороченных шоколадно-бархатной каймой.       Рыжик сокращает то небольшое разделяющее расстояние, что пролегает меж ними, и, приблизившись к самим губам близнеца, тихонько шепчет, посвящая разгадку своей главной тайны только ему:       — Я люблю тебя, братик, — задевая Хича дыханием, усмехается он, — что тут непонятного?..       У Хичиго сердце вылетает в дымоход и взрывается тут же тысячей фейерверков. Вроде нет ничего необычного в самой обыденной и такой привычной для родных людей фразе, но сказано это было Ичиго так, что у Хича перехватывает дух и сладко сосёт под ложечкой.       — Па-ап?! — громко-громко вдруг зовёт родителя старший сын к огромному удивлению младшего брата. Со второго этажа на крик не отзываются, и даже из гостиной никто не выбегает с новой порцией тренировочных ударов или тесных объятий. — Ау?! Юзу?! Карин?! Сестрички, вы дома??!! — требовательный и металлический голос Хичиго мог и мёртвого поднять с постели, но двойняшки не высыпают на лестницу и не вопят на брата-идиота, разбудившего их диким ором...       — Хичи-нии?.. — осипшим горлом шепчет Ичиго, совершенно не понимая радости на лице альбиноса: тот, что, собрался пристыдить его чувства при всех домашних? — Хич, что ты делаешь?       — Я проверяю, кто есть дома — так быстрее.       — Зачем?       Хич резко прижимает Ичиго к стене и, прежде чем поцеловать в губы, мурлычет вкрадчиво:       — А вот для чего…       До комнаты Хичиго близнецы осознают, что вряд ли дойдут когда-либо. Лестница с бесчисленными ступенями и мучительно длинный коридор с каждым шагом разжигают поцелуи меж братьями всё жарче и жарче, отчего тем приходится избавляться от душащих их раскалённые тела вещей. Куртки, шарфы, джемперы… Осень в этом году наказывает ранней стужей и частыми ливнями, но в не прогретом как должно доме братьям Куросаки вдвоём не холодно. Меж ними разбирается настоящей ураган, кольцами жарких вихрей окутывающий их обоих. Этот ураган — дикий, неуёмный, хоть и спонтанный; он стихийно бьёт то одного, то другого парня о стены, прижимает к полу и обжигает исступленной страстью губы и плечи.       Неистовый пожар охватывает преступным огнём идеально-выточенные бронзовую и гипсовую скульптуры античных атлетов, словно оживших бы в нашем времени и задвигавшихся в жгучем танго, будто на полыхающих углях. Это грозит безысходностью. Ичиго с Хичиго и впрямь не видят никакого выхода в их жизни, пущенной под откос, поэтому путаются в ногах, спотыкаются, наступая друг другу на пальцы, и ощущают, как сквозь пол родного дома проваливаются в пропасть их личного пекла. Они не ведают способов спасения от него, кроме как в друг друге, а потому отчаянно прижимаются телами, прощаясь с действительностью, и прилипая кожей, и разделяя пульс на двоих, и сгорая каждый дотла в руках самого близкого для него человека в миг забытья.       Они и впрямь забываются. Желание начисто разрушает клетки мозга, исступление крошит сердца в жерновах нетерпения. Когда Хичиго вжимает Ичиго в дверь комнаты сестёр, рыжик на задворках разума и совести боится, что тот овладеет им прямо здесь, в коридоре, немедленно. Ичиго стыдно, Ичиго страшно, Ичиго больно... от того, что его тело хочет поддаться звериной страсти Хичиго как можно скорее. Однако рыжик опоминается на миг, делая над собой немалое усилие, чтобы успеть схватить белобрысого за шкирку и буквально ввалиться с ним прямо на себе в свою комнату, падая навзничь на мягкое ворсистое татами и захлопывая дверь в комнату ногой.       — Хичи, ты пугаешь меня, — жалуется он: не так, чтобы сердито, но всё же взволнованно.       — Дурашка, — усмехается распалившийся альбинос и шепчет брату прямо в ухо, — я никогда не обижу тебя и сделаю всё, что ты пожелаешь. Скажешь: «Стоп» — остановлюсь тут же, но, если промолчишь, клянусь, подарю тебе всю свою ласку и удовольствие, на которые только способен…       Ичиго неуверенно, но всё же кивает; расслабляется немного, убирая остроту выпиравших костей и позволяя телу близнеца заполнить плавно все свои изгибы. Хичиго — скорее жилистый, нежели мускулистый, но тонкая, почти прозрачная, кожа его струится атласной мягкостью на упругих мышцах. Альбинос занимался фехтованием, рыжик — карате, но атлетичная фигура им явно досталась в наследство от отца, который до сих пор выглядит весьма подтянутым.       Будто подтверждая рассуждения Ичиго, Хичиго стягивает с себя футболку, являя своё знакомое, но ныне странно-волнующее для брата тело его глазам. Ичиго сглатывает и подаётся вперёд, чтобы самому раздеться, но Хич возвращает его назад, на татами. Медленно поднимая за краешек майку брата, он разжигает собственное вожделение до предела и дразнит воображение близнеца до исступления. Поддевая пальцами, поднимая ткань всё выше, обнажая под ней кубик за кубиком пресса и очерчивая их форму напрягшимся острым языком, Хич доводит Ичиго до сладострастных мурашек. Сам же доходит в своём путешествии по телу любимого братца до возбуждённых сосков и пускает в ход свои хищные зубы.       — Хич-ч, — шипит Ичиго рассерженным котом, — что ты творишь?       — Играю со своей добычей, что ж ещё?       Альбинос расплывается в широченном оскале и, поднявшись на коленях, оседлывает Ичиго. Язык Хичиго соскальзывает с груди близнеца вниз, чтобы, пересчитав томно рёберные косточки, пройдясь влажной дорожкой по ложбинке меж кубиками пресса, нырнув вглубь бешено пульсирующего пупка, бесчеловечно подняться одним рывком вверх. Скалящийся удовольствием рот оказывается просто напротив закушенных губ младшего брата. Хичиго обхватывает голову Ичиго локтями, запуская в строптивый ёжик на макушке пальцы, сводит их замком, поддевая болезненно рыжие вихры. Ичиго и рад бы поморщиться от неприятных ощущений, вот только не разрывающийся зрительный контакт, завязавшийся меж карими и золотистыми глазами, отбирает все мысли, чувства, ощущения на себя. Хич просто смотрит на него, не двигаясь, не моргая даже, но в этом его взгляде бушует целая лавина кричащих и осязаемых эмоций. Радость, удовольствие, счастье, любовь, эйфория и ничего дурного — сплошной мёд, под цвет его радужки, да лучезарная верность, патокой тянущаяся из зрачков и цеплявшаяся за каждое движение ресниц рыжика.       Ичиго сглатывает стянутым горлом недостающую слюну и судорожно облизывает сухие губы. Близость Хичиго обескураживает и заставляет Ичиго жадно хотеть своего брата. Он хочет слышать вкус того у себя на языке, хочет целовать самозабвенно познанные до последнего миллиметра губы, хочет вдыхать его запах и молить, чтобы он не отстранялся и не останавливался. Где-то в глубине души кареглазый может и боится всё ещё всего происходящего меж ними — и этот страх отчётливо засел где-то там, внизу, меж ягодицами, однако Ичиго хочется верить словам брата: Хичиго никогда не обидит его, а, значит, Ичиго никогда не придётся сказать ему: «Стоп».       — Хичи, скажи, что ты меня любишь, — просит он брата вместо этого.       Хич вмиг меняется в лице: улыбается менее безумно и целует губы рыжика нежно до дрожи.       — Я люблю тебя, Ичиго, очень сильно.       — Насколько сильно?       — Как отсюда до Марса, — совершенно не шутя, заявляет блондин, указывая вначале на своё сердце, а после поднимая руку к небу.       Ичиго млеет — чувствует себя растаявшим эскимо, или шоколадом, засевшим горечью в его глазах. Тот плавится сейчас. Плавится от высказанного признания, от пронизывающего насквозь взгляда, от жара груди, колотившейся неистовым сердцебиением. У Ичиго всё плывёт перед глазами и он тянется пальцами к взметнувшейся ввысь руке — до Марса целая бездна любви, но он откровенно желает утонуть в ней сегодня же.       Хичиго приникает к брату. Его дрожащие удовольствием веки сводят с ума, румянец, невидимый в темноте не потревоженной светом комнаты, обдаёт жаром. Но Хичиго не боится сгореть. С ещё большей страстностью и рвением он заключает уста брата в свой плен и слизывает с них остатки последнего стыда и сопротивления. Ичиго теперь с энтузиазмом откликается на ласки; раскрывает рот широко, цепляется языком дерзко, жадно дышит, пошло толкается внутрь, смывая жаркой слюной с их лобзаний грех, и стонет зазывающе так, что у Хичиго идёт пар из ушей, а макушка взрывается вулканом.       Альбинос будто оживает с этим звуком и истово начинает двигаться. Заключённый в джинсы, как и его брат, он всё же трётся ноющим от напряжения пахом о живот рыжика, прогибая круто спину при каждом новом рывке вперёд и округляя её, когда ныряет в сладкий ротик братца. Он продолжает эти ощутимо волнующие и весьма возбуждающие для Ичиго движения, превращая прелюдию в пытку. Хичиго играет с ним, и тут уж ничего не попишешь. Разомкнув поцелуй, платинововолосый мурлыка спускается к шее рыжика, предпочитая с той не церемониться особо, а страстно искусать в особо пульсирующих местах и оставить красноречивые метки, будто заявляя свои права на тело брата отныне и до скончания их дней.       Ичиго не в тему думает, что водолазки — отличная вещь для осенней погоды, а потому безропотно позволяет близнецу поиздеваться над собой, слыша как тот весь прямо урчит от удовольствия, ловит явный кайф от таких диких сильных ласк. И заветное слово: «Стоп» опять не слетает с губ младшего Куросаки, которые желают шептать лишь любимое имя...       Когда Ичиго что-то лепечет уже совершенно возбуждающе-нежное, невнятное, пьяное, рука Хичиго резко проходит вниз по всему телу близнеца, скользит за спину и требовательно сжимает его ягодицы. Закинув левое бедро рыжика себе на поясницу, Хич запускает свое колено меж ног Ичиго и начинает активно тереться о промежность того, непременно задевая постепенно наливавшуюся плоть брата. У самого альбиноса стояк случился ещё в коридоре, но они с Ичиго всё же отличаются в чувственности и чувствительности, а потому его не раздражает медлительность брата в этом деле, скорее даже наоборот — заводит безмерно.       — М-м-м, — Ичи выгибается дугой от острой боли в паху, но на сей раз не отворачивается и не закрывается от брата; льнёт к тому сильнее, плотнее обнимая за спину и упираясь запросившимся наружу желанием во взрывоопасной близости от вставшего члена брата.       — Готов, красавчик, — довольно заключает Хичиго и без промедленья клацает бляхой на ремне Ичиго. Провернув пуговку на штанах, вжикнув молнией на ширинке, приспустив джинсы вместе с бельём на бёдрах Ичиго, Хич опаляет его крайнюю плоть жарким дыханием своего рта, а после и вовсе заглатывает все сосредоточившиеся в одной точке ощущения близнеца в свой плен.       — Хичи-нии… — задыхается рыжик от жуткого стыда и вмиг обдавшего его ударной волной наслаждения.       Закидывая руки назад, он вгрызается себе в плечо и непроизвольно подаётся вперёд бёдрами. Рыжая, огнём охваченная, голова перестаёт думать — мысли будто стекаются всё туда же, вниз, и начинают вариться в котле нарастающего жара в животе. Тело теряет контроль, перестаёт слушаться, а лишь прислушивается ко всему, что с ним творят. Оно плавится воском, изгибается, подаётся умелым движениям близнеца, который продолжает пытать младшего брата мучительной лаской, скользя ею вверх и вниз, и по кругу, и снова вверх-вниз, оставляя по себе след скользкой дорожкой от головки до основания.       Хичиго теряет рассудок, глаза свои наполняя утробной темнотой, но не выпускает ни на миг из зрачков метавшуюся из стороны в сторону рыжую, лохматую, мокрую шевелюру разнузданного солнца. Хичиго откровенно желает этого — этой свободы и неземного удовольствия для запечатавшего себя брата, а потому действует с удвоенным пылом и поступает так, как бы понравилось ему самому. Стоны Ичиго, рвущиеся из его горла всё чаще и всё гулче, твердят альбиносу, что он на верном пути, хоть это всего лишь начало их совместного путешествия в страну «Любовь» на поезде «Наслаждение».       «Мой бедный Ичи, как же ты истосковался по ласке», — с какой-то неприятной болью в сердце заключает Хич, когда замечает, что брат вопреки стучащейся к нему неге сдерживается и отчаянно старается отгородиться от хлынувшего на него моря удовольствия. Даже будучи во власти своего любимого человека, доверившись ему после столь долгого процесса осторожничества, он наверняка думает о долбанных последствиях. Это читается в его остекленевших глазах, упёршихся в потолок. Слышится в сдавленных хрипах между стонами. Ощущается в жутком напряжении каждой клеточки его тела.       Это доводит обоих до отчаяния. Ичиго кусает губы, сдерживая восторженный крик, елозит жарким телом по татами, подаётся бёдрами навстречу губам брата и сжимает до боли белёсые пряди меж пальцев, стараясь с трудом установить хоть какой-то ритм. Хич видит, как наслаждение рвёт на части тело близнеца, но душа того, отгораживаясь от этого, упрямо хватается за потолок, не желая улетать ввысь, к Марсу, а лишь обращаясь сквозь крышу к небу в мольбе о том, чтобы его не бросили опять...       — Ксо! Ичиго! — Хичиго впивается в любимые уста, зацеловывая их до боли. Сам рукой пытается завершить начатое, ускоряя темп до неистовства. — Куросаки, мать твою, Ичиго, — ругается Хич, не таясь и видя, как страдальческие слёзы текут из уголков глаз брата, — чтоб тебя! Да кончи уже, придурок! Я никуда и никогда не денусь от тебя! — дёргает он рыжика за чёлку на себя, вновь тараня рот того своим язык, скользя последний раз рукой по стволу близнеца и с неимоверным удовольствием ощущая, как что-то горячее и вязкое выпрыскивается ему в руку.       — Хичи, прости, — зажмуривается Ичиго и отворачивается. Однако его подбородок стискивает чужая рука, заставляя рыжика повернуться обратно и посмотреть в глаза напротив:       — За что простить? За то, что ты придурок? Так я знал это с первой секунды твоей жизни! Или за то, что позволил себя так переломать? Ну, за это, быть может, я и прощу тебя. Но я никогда тебя не прощу, Ичиго, если ещё раз подумаешь хотя бы на миг, что я оставлю тебя! Усёк? — Хич прижимает всё еще дрожавшего от оргазма брата к себе, у которого всю страсть будто ветром сдуло: его извечный геморрой с братцем никуда не делся. Такой здоровый красивый пацан, а душа, точно у невинного младенца. Разве мог он просто взять и бездумно оттрахать его теперь?       Хичиго вздыхает огорчённо, но обнимает брата покрепче. В этот очередной, не заладившийся, их раз он уясняет для себя две важные вещи: Ичиго никогда не умел заниматься сексом, а Хичиго впредь не знал, как это заниматься любовью. Разные понятия о близости обещают сделать их отношения ещё более сложными и неоднозначными.       Хич дожидается молча, пока брат засыпает на его груди, и перетаскивает его в постель. Сам садится рядом на пол, гипнотизируя любимое лицо немигающим взглядом. Немудрено, что остальные не могли разобрать такую заковыристую душу Ичиго, коли он сам, его близнец и его половина, ни хрена не мог выяснить в этой рыжей голове и скрытном сердце, едва стучащем сейчас от пережитого волнения.       — Мой милый братик, — Хич лохматит огненные волосы на макушке крепко уснувшего парня, — что же ждёт нас дальше? Какое будущее ты уготовил для нас? И дашь ли ты мне хоть ещё один шанс, чтобы показать тебе счастье и любовь, которые ты так ищешь…       Уставший скорее морально, нежели физически, Хич прижимается щекой к постели Ичиго, взяв того за руку, и пытается уснуть в этой неудобной позе прямо так, на полу. Но его дискомфорт внешне — ничто в сравнении с образовавшейся пустотой внутри, ведь Хич не знает ни один ответ на поставленный им вопрос и о том, что всё обернётся к лучшему, может, пожалуй, только лишь мечтать…