Imperative

Когда ты просыпаешься (очевидно, Гиббс не задел бедренную артерию), у тебя раскалывается голова. Первым делом кое-как доползаешь до раковины и пьешь воду до тех пор, пока не становится тошно. Только после этого перематываешь ногу как следует. Выходишь из дома только чтобы дойти до телефона, позвонить на работу, и сказать, что болен. Остаток дня ты проводишь в кровати, сидишь на засохшей полосе крови, которую оставил вчера. Больше сесть некуда, у тебя ужасный бардак. Ты открываешь один из своих журналов и тупо сидишь, уставившись на пустую страницу. Внезапно тебе совершенно нечего сказать. Чувствуешь себя обманутым. У тебя нет времени сидеть здесь и отдыхать. То и дело встаешь, пытаешься пройтись по комнате, но при каждом движении нога болит так, словно в нее вбивают ржавый гвоздь. Ты понимаешь, что невозможно будет расследовать дело, если одновременно и ходить на работу, и лечить ранение. На следующий день ты говоришь боссу, что увольняешься, а после этого ты не помнишь, что он сказал. Он даже не потребовал уведомление, которое нужно подавать за месяц. Поскольку теперь ты безработный (временно), это значит, что у тебя появилось больше времени поспать. Но ты не можешь. * Тебе нравится то, как маска делает тебя "защищенным". Мир набрасывает на себя зернистую текстуру, становясь немного темнее каждый раз, когда чернила проплывают перед твоими глазами. Если сосредоточиться на этом, можно игнорировать очень много всего. Ты приходишь к Алексу Уилсону так скоро, как только можешь. Находишь его дома. Он дает тебе адрес. Заброшенный магазин платьев. Там живет один человек, Джерард Грайс. Грайс - сводный брат Уилсона. Жена Уилсона присутствует, пока ты его допрашиваешь, но тебе нет дела до этого. Все равно она ничего не говорит и не делает, только кричит. В конце концов все, что ты помнишь из встречи это имя и адрес, а еще замечаешь, что нога снова кровоточит. Когда ты идешь прочь от дома Уилсона, ты слышишь завывание скорой помощи позади, и знаешь, что они приехали за ним. * Будучи уже недалеко от указанного адреса, ты замечаешь побитый грузовичок Шеви, припаркованный у обочины. Твое сердце начинает взволнованно стучать, но ты старательно отбиваешься от растущего назойливого чувства надежды. Надежда - очень жестокая вещь, и ей нельзя доверять. Лучше быть холодным и разумным. Ты видишь впереди магазин платьев. Ты не бежишь. Магазин кажется пуст, но слышится лай собак. Ты пролезаешь через дыру в заборе, опоясывающем заросший, грязный и отвратно воняющий дворик перед зданием. Две немецкие овчарки грызутся за горку костей и мяса. Осматриваешь здание магазина - по-видимому собаки никак не могут в него проникнуть. Ты будешь там в относительной безопасности. Ты заходишь через парадную дверь, как когда-то заходили сюда покупатели, должно быть. Разве что, к замку пришлось приложить немного больше силы. Ты стоишь посреди грязного коридора. Первая комната слева. Пусто, не считая округлых женских манекенов, печки и канистры с бензином. Дверца печки закрыта, и ты ее открываешь, снимаешь одну перчатку, чтобы покопаться рукой в золе. Там что-то есть, кусочек чего-то легкого и хрупкого, пальцы нашаривают и хватают что-то, похожее на обрывок ткани. Ты вытаскиваешь это и рассматриваешь в тускнеющем свете, и это что-то раньше было розовым, и очевидно принадлежало когда-то ребенку. Ты уверен, что Блэр где-то в здании. К печи ты можешь вернуться потом, и расследовать тут все, что понадобится. Но сейчас главное, что ты должен делать - это искать. Жирный пепел липнет к пальцам и ты механически вытираешь их о пальто, прежде чем надеть перчатку обратно. Здесь так тихо; странно, но ты отдал бы все, чтобы услышать детский плач. Твое воображение похоже работает помимо воли, и ты мысленно видишь Блэр, тихо сидящую в шкафу, поджав колени, запертую в кромешной темноте, в которой часы и дни всегда сливаются в опустошающую бесконечность. Ты идешь проверить еще одну комнату внизу, и тогда ты замечаешь краем глаза силуэт, покачивающийся на фоне окна, в другом конце коридора. Всего лишь еще один манекен. Ты осознаешь свою ошибку за каких-то пару секунд, но ощущение тревоги улетучивается не сразу. Женские силуэты хотят обмануть тебя, заставить поверить, что они люди - и когда ты ловишь их краем глаза, им это почти удается, неважно, насколько они неправильные и безобразные, без конечностей и голов, насаженные на свои металлические подставки. Кухня пыльная и затянутая паутиной. Шкафы кажутся пустыми, пока ты не открываешь их, и не видишь там набор инструментов мясника. Они блестят, даже в слабом вечернем свете, и они - единственное, что есть чистого во всей этой мерзкой кухне. Ты берешь в руки разделочный топорик, и замечаешь, что длина зазубренного лезвия совпадает с длиной следов, оставленных на деревянном столе. Снаружи две собаки рычат, отбирая друг у друга кость. Ты невольно смотришь на них. Ты еще не смотрел наверху. Блэр все еще может быть где-то там. Ты знаешь, что это за кость, которую они грызут. Бедренная кость. Она ровная и тонкая, и ты стоишь, задумавшись. Что-то (как рука на твоем затылке) заставляет тебя стоять там и смотреть на собак. Ты заставляешь себя осознать. Ты думаешь о родителях Блэр. О похоронах, без тела. Тяжесть разделочного ножа в твоей руке это единственная вещь, удерживающая тебя в реальности - и тебя поражает ощущение, что если ты выпустишь его, случится что-то страшное. Ты знаешь, что должен делать. Если ты не сделаешь этого, никто другой не сделает. Покинуть кухню и выйти из дома во двор. Собаки смотрят снизу вверх, когда ты вступаешь на их территорию. Они должны быть охранными псами, но им не хватает норова. У них непонимающие глаза. Одна их них обнюхивает твою руку - ту, которой ты шарил в печи, за несколько минут до этого, пальцы все еще покрыты золой, она забилась тебе под ногти. Размахнуться и всадить топорик в его голову. Почувствовать неприятное дребезжание, когда лезвие вонзается в кость - как будто рубишь дерево - и выдернуть лезвие, когда собака осядет на землю. Повторить то же самое с другой собакой. Тебе не удастся убить ее сразу. Она отползает назад, хотя голова рассечена насквозь, издает звук, не похожий ни на одно земное существо. Один глаз вываливается из глазницы. Запомнить, как ужасно это выглядит, незащищенное глазное яблоко трется о сухую грязную шерсть. Снова и снова взмахивать топором, пока собака не затихнет. Потом стоять там, все еще вцепившись в рукоять, теперь скользкую от крови. Ждать Грайса. Тела подергиваются, еще не до конца мертвые, несмотря на уничтоженный мозг. Внутренняя часть головы ближайшей собаки влажно блестит на свету, липкая мокрая трещина. Если к ней прикоснуться, она будет теплой и мягкой, как внутренняя сторона рта. Закрыть глаза. * Кто-то другой возвращается в твою квартиру, собирает все старые журналы, выносит их на улицу и сжигает.