Пропасть под нами не пропасть III

Тюрьма Норфолка была удалена от Нориджа всего на несколько километров. Ее было видно на выезде из города, ведущим к главной дороге на Лондон. Проезжая мимо здания из красного кирпича, которое росло в небо на семь этажей, окруженное высоким забором и на территории которого находилось несколько вышек с патрульными постами, не каждый мог с легкостью определить, чем именно являлось данное здание. Кто-то строил предположения, что это была военная база, недостаточно удаленная от города, зато хорошо охраняемая. Кто-то думал, что это психбольница, потому что на территории здания не было видно людей. Некоторые, проезжая мимо здания, удаленного от дороги на сто пятьдесят или даже больше метров, успевали подумать: «Это, должно быть, тюрьма», и оказывались правы. Если подойти к ней ближе, то можно было заметить табличку, которую совершенно было не видно с дороги. «Восточная тюрьма графства Норфолк». На этой же табличке были написаны часы приема навещающих, а еще и имена заведующих тюрьмой. Норфолкская тюрьма не привлекала лишнего внимания к себе, о ее существовании точно знали только жители Нориджа, столицы графства. В этом графстве всю свою жизнь прожила семья Лимов, поэтому многоуважаемая чета Лимов попросила перевести их сына из Йоркской тюрьмы именно сюда. Поближе к дому, как сказали они. Но это было ложью, Нейтан точно знал. По правде, он был даже не уверен, был ли у него теперь вообще дом, кроме камеры в этой тюрьме, в которой он прятался днем и ночью от давящих стен тюрьмы, постоянного контроля и не особо приветливых соседей в блоке. Нейтан ужаснулся, когда его впервые привели в эту тюрьму. Ему должно было только исполниться девятнадцать лет, поэтому он попал в секцию осужденных до двадцати одного года. К таким осужденным относились так же, как и к обычным преступникам, кому было уже за двадцать один год, разве что прав у таких, как Нейтан, было немного больше, как и обязанностей. Он давно убедил себя, что сможет это перетерпеть. Еще когда шли суды, ему необходимо было принять это внутри себя. На самом деле, он даже и не надеялся, что действительно вытерпит все это и не найдет способа покончить с собой, но… необходимо было убедить себя в обратном, так ему говорил Дэклан Флаймер, которого он успел возненавидеть из-за частых визитов. Ну, он вел себя так, будто возненавидел его, но успокаивался каждый раз, когда тот приходил, потому что он был будто человеком из прошлого, которого Нейтану необходимо было видеть. Он провел в тюрьме Йорка всего несколько дней, а уже захотел умереть побыстрее, поэтому, когда его перевели в тюрьму Норфолка, ему стало даже хуже оттого, что это было рядом с его родным городом. Его тошнило буквально от всей его прошлой жизни и от себя самого тоже. Он отчаялся во всем, попав в тюрьму. Это было морально тяжело. Дети, которые выросли в богатых аристократических семьях, совсем не привыкли к подобному отношению к себе, что было в тюрьме. Они не привыкли к этому обществу и людям, что их там окружали бы. Поэтому Нейтан, увидев всех этих осужденных в своей секции, совсем молодых парней с ужасными преступными лицами, только замкнулся в себе и не подпускал к себе никого своим всегда подозрительным и недружелюбным лицом. С такими, как он, там любили спорить, и обычно их подавляли. Нейтан же дал себе слово, что его будет сложно спровоцировать на драку, но драки все равно случались. Из-за его отвязной жизни в Раундвью и того, что он знал много тех людей, которых обычно назвали «плохими компаниями», он не показался слабаком остальным осужденным, но вызывал у них не уважение, а, скорее, злость. Нейтану было плевать на это, его скорее сжирал факт того, что он вообще в тюрьме, что его жизнь загублена и он все больше и больше хочет исчезнуть. Дни тянулись слишком медленно, а бессонные ночи еще медленней. Нейтан, попав в норфолкскую тюрьму, понял, что означает фраза «ощущать время», потому что он его ощущал слишком четко, до тошноты четко и однообразно. Ему невообразимо хотелось отмотать время и не делать ничего из того, что он вообще сделал. Хотя он понимал, что-то, что произошло с ним, то, что он сам сделал с собой, кое-что все же дало ему понять. И не только понять, но и почувствовать. «Я виноват в смерть Тима Трея, а еще я пытался убить Лейтона Кроссвэлла». Кажется, с этими словами, сказанными следователю, от Нейтана ушла не только свобода, но и смысл всего вообще. Смысл терпеть, смысл ждать освобождения, смысл жить. Ему показалось тогда, что саму его жизнь просто взяли и стерли у него из карты будущего, поэтому такого человека, как Нейтан Лим, больше не существовало. Норфолкская тюрьма стала местом, где он перестал жить и начал существовать. Он сам отобрал у себя весь свой смысл и все свое желание. И он мог бы утонуть в той пропасти, в которую постепенно погружался, в темной, ужасной и совершенно пустой… пока на другом конце пропасти не вспыхнул свет. — Ты выглядишь немного по-другому. — Правда? — Адам дотронулся рукой до своего лица, чтобы будто проверить, его ли это было лицо. Нейтан продолжал смотреть на него исподлобья, не потому что не рад был его видеть, а, скорее, потому что совершенно не ожидал и старался спрятать этим безразличным взглядом то, насколько он во всем отчаялся. — Да, мне кажется, что ты еще немного похудел, — произнес он, оглядывая худое и миниатюрное лицо Адама, детские черты которого сейчас отошли в сторону или и вовсе куда-то пропали навсегда. Лиму казалось, что он не видел его вечность, потому что он даже успел измениться. Сейчас он даже не мог посчитать, сколько примерно прошло… Нет, он в.р.а.л. Он прекрасно знал, что прошло шестьдесят семь дней с их последней встречи в суде, потому что сам считал, каждый день просыпаясь с новой цифрой в голове. Он хотел еще когда-нибудь его увидеть, но это желание было, скорее, за гранью реального, поэтому он не задумывался об этом серьезно. А сейчас Адам Картер сидел прямо перед ним. Немного поменявшийся в лице, но все тот же, все такой же. С этими мягкими волосами, убранными в хвост, который открывал его лицо, в этом знакомом Нейтану красном пуловере и черных джинсах… все с той же улыбкой и каким-то ласковым взглядом. Лим пытался приглядеться, увидеть в этом взгляде еще что-то, но, как бы он ни старался, глаза Адама были все такими же искренними. И они смотрели искренне ласково на него, как и прежде. Будто ничего не поменялось. — Возможно, я и похудел немного… Но ты похудел больше, чем я. Щеки стали совсем впалыми, и мне кажется, что и руки тоже сталь тоньше, — Адам опустил свой взгляд на руки Нейтана, которые были сложены перед ним на столе, и Лим сжал эти руки в кулаки, будто пряча их от его глаз. — Зачем ты приехал сюда, Адам? — сразу спросил Нейтан, снова ловя глазами его многозначительный взгляд. Адам опешил на мгновение, ничего не отвечая, а потом все-таки немного улыбнулся, пожав плечами. — Я хотел увидеть тебя. Убедиться, что ты… в порядке. Хотя сейчас я вижу, что это не так, — с долей тоски в голосе произнес он, осмотрев мрачное и похудевшее лицо Лима.- Я знаю, что тебе здесь очень плохо, просто… я привык беспокоиться за тебя, даже когда ты говоришь мне, что все нормально. Нейтан покивал медленно и отвел от Адама взгляд, покосившись куда-то в сторону часов, что висели на стене. Он б.е.с.п.о.к.о.и.л.с.я. за него. Он приехал, чтобы проверить, в порядке ли Нейтан. Лиму было странно понимать это, ведь… прошло время, он должен был закончить в академии год и уехать куда-нибудь отдыхать и наслаждаться жизнью, забыв о таком кошмаре, как Нейтан Лим. Адам рушил все его мысли и выходил за рамки его понимания. Но он бы соврал, если бы сказал, что не хочет его видеть, что не рад ему и что ему не стало тепло при виде него и сидя рядом с ним. — Да, мне здесь не круто. Но мне надо к этому привыкнуть… мысленно, — указав пальцем на свою голову, проговорил Нейтан, решив больше не спрашивать у Адама, что он тут делал, и не обвинять его в том, что это была плохая идея. Он решил просто ему ответить. Поддаться желаниям.- Когда мысленно привыкну, станет легче. — Легче? Привыкнешь? — Адам усмехнулся, совсем не весело улыбнувшись.- Нейтан, к этому невозможно привыкнуть, и ты не обязан. Тебе нужно продержаться до твоего выхода. Я только… я не знаю, сколько лет тебе дали здесь, — неловко проговорил Адама, выпрямляя спину и прислоняясь грудью к столу. — Пять. Мне дали пять лет с возможным продлением, если мое поведение будет неподобающим. — Пять? — дрогнувшим голосом проговорил Адам, заметно расслабив плечи.- Господи, я думал, что услышу двузначную цифру… — Я тоже думал, что услышу ее, — признался Нейтан не без издевки в голосе, которую он все-таки быстро подавил, взглянув на руки Адама.- Это все смягчающие обстоятельства типа тех, что на момент смерти Трея мне было семнадцать, а сама его смерть была «по неосторожности». И, конечно же, из-за твоих показаний. По сути, сейчас я сижу за то, что скрывал правду и пытался отравить Лейтона. — Пять лет — и ты вернешься домой, Нейтан, — услышав его грустный голос, попытался внушить ему это Адам. — Не уверен, что мне есть, куда возвращаться. Что меня вообще кто-то ждет, — Нейтан усмехнулся, закинув ногу на ногу.- Родители, похоже, отвернулись от меня. Добились перевода в тюрьму нашего графства, а сами приходили ко мне месяц назад в последний раз. Я их вообще больше не вижу. Им стыдно, а еще они мечтают, что я сменил имя, когда вышел из тюрьмы, это точно. Мне нечего делать «там». — Я буду ждать тебя, — почти перебил его Адам таким серьезным голосом, что Лим опешил, взглянув на казавшегося раньше таким мелким и ничего не понимащим Картера.- Я уже тебя жду, и я приехал, потому что очень скучаю по тебе. Жаль, что у меня не нашлось времени раньше, но теперь оно есть, и я могу сказать тебе это. Сколько бы тебе ни дали тогда лет, я бы дождался тебя все равно. — Ты спятил, да? — Я знал, что ты так скажешь. — А что мне говорить, Адам? — скептически усмехнулся Нейтан, качнув головой.- Ты только что сказал мне, что собираешься ждать моего выхода из тюрьмы. Ты когда-нибудь думаешь о чем-то, кроме своих эмоций? Трезво оценить ситуацию, например? Если твои чувства ко мне не погасли сейчас, не нужно сразу говорить, что ты будешь ждать меня. Потому что потом они могут погаснуть, а если и нет, то все равно прекрати это говорить, потому что это чертовски необдуманно и глупо… — Нейтан Лим! — так громко перебил его Адам, что охранник, стоявший у двери, вздрогнул, обернувшись на парней. Нейтан и сам удивился тону и громкости его голоса, и поэтому замолчал, распахнув глаза и, не моргая, глядя на Адама.- Что мне еще сделать, чтобы ты меня услышал? Или я настолько убедительно играл тогда дурочку, что и ты поверил? … — Нет, но… — Мне плевать, сколько людей в этом мире. Мне нужен только ты. И я буду любить тебя, сколько бы времени ни прошлом. И я буду ждать тебя. Ты выйдешь, и у нас с тобой будет будущее. Ты будешь знать, что тебе есть, к кому возвращаться, и есть те, кто все еще любит тебя, — Адам протянул руку и взял ею руку Нейтана, лежащую на столе, согрев ее своим теплом. Нейтан опустил глаза на маленькую по сравнению с его рукой руку Адама, пальцы которого сжимали его большую ладонь, и морщины от негодования на его лбу разгладились.- Не говори, что не любишь меня, это все равно не сработает. — Я так не скажу, потому что в этом случае я бы тебе соврал, — проговорил Лим, снова заглянув в светлые глаза Адама.- Я же о тебе забочусь. Через пять лет тебе будет двадцать два или около того. Ты уже будешь учиться в университете в другой стране, и у тебя будет хорошая жизнь, которую не стоит портить преступником. — Я уеду, но это не значит, что я не смогу приезжать, — покачав головой, сказал Адама, придвинувшись ближе и склонившись над столом, поближе к Нейтану.- Мне хорошо с тобой. Сейчас, например. Не надо постоянно думать, что ты портишь мне жизнь, ведь это я принимаю решения. Тогда Я принял решение поддаться твоему предложению и покрывать тебя. И сейчас Я решаю, что останусь с тобой. — Ты хоть представляешь, как это будет выглядеть? — усмехнулся Нейтан.- Ты и сидевший я. У аристократов такое не приветствуется. — А Паркер встречается с парализованным Лейтоном, и что? — Адам дернул головой, а Нейтан округлил глаза, даже приоткрыв губы, потому что он ничего об этом не знал.- Неважно. Я не стану равняться на общество, которое не принимает тебя. Ты ведь скучаешь по мне, Нейтан… — Безумно, — глядя на его губы, тихо произнес Лим. Адам кивнул пару раз, медленно улыбнувшись, а Нейтан поднял вторую руку, дотронувшись несколькими пальцами до его щеки.- Скучаю по твоей улыбке. И по твоему присутствию больше всего… — И мне тебя не хватает, — Адаму захотелось задержать руку Нейтана на своей щеке, но приемные часы уже заканчивались, он и так мучительно наблюдал за стрелкой на часах, которая двигалась слишком быстро.- Совсем скоро мы будем счастливы. Пообещай, что ты вернешься к.о. м.н.е, Нейтан, а не попытаешься убежать, чтобы «я не портил себе жизнь». Нейтан чуть скривил губы в усмешке, наблюдая за такими томящимися в ожидании и большими глазами Адама, в которые он не мог сейчас наглядеться. — Я обещаю. Когда Адам вышел за ворота тюрьмы, ему пришлось закутаться в свою легкую куртку, потому что по открытой местности, рядом с которой была только дорога, гулял сильный ветер, да и сама погода была очень пасмурной. Он прошел к машине, что припарковалась у главного входа, под пристальным взглядом водителя, а когда сел на заднее сиденье, как обычно, то встретился с ним взглядом в зеркале заднего вида. — Ты не собираешься возвращаться сюда? — уточнил он таким голосом, будто бы очень хотел услышать это нужное ему «н.е.т.». Но Адам посмотрел на своего слугу, что был с ним с самого его детства, строгим взглядом, затем опустив глаза на руку, которую только недавно сжимал Нейтан. — Нет, я вернусь сюда не следующей неделе. И потом опять. Найду свободное от приемов и занятий время… — Адам, я не представляю, что было бы, если бы твои родители узнали о том, куда я помогаю тебе добраться, — мужчина завел машину и отвел взгляд от подростка, выезжая на главную дорогу. Адам только кивнул, но безразлично пожал плечами, посмотрев на тюрьму, которая постепенно удалялась от его глаз. — Да, но ведь они не узнаю об этом, верно? Ответа не последовало. Вместо этого они еще раз переглянулись в зеркале заднего вида, и на лице Адама появилась легкая улыбка. Когда-то Нейтан, сам того не понимая, приблизил к себе Адама настолько близко, что тот буквально слился с ним, став его частью. Тогда он заставил его поклясться, что Картер будет с ним и только с ним, что бы там ни произошло. И сейчас Адаму просто необходимо было показать ему, что это клятва, которую Лим просил тогда из-за собственной паники, и сейчас была в силе. И его появление снова заставило Нейтана дышать. «Совсем скоро мы будем счастливы». *** Почему-то поместье Ларсенов Сэм Стаффорд представлял себе вовсе не так. После долгих усилий и помощи своего собственного слуги, который сопровождал его на всех приемах, ему все-таки удалось вспомнить Сильвию Ларсен, мать Ноа, которая, по рассказам самого Ноа, его не очень любила. Имя Сэму все это время казалось знакомым, а если брать во внимание тот факт, что семья Стаффордов очень часто устраивала приемы, и, кажется, не было аристократа, который бы не побывал хотя бы на одном из них, значит, была большая вероятность того, что Сильвию он уже однажды видел. И, как выяснилось, не раз. Он помнил ее очень худощавой и высокой, Сильвия была даже выше матери Сэма, длинные ноги которой могли дать фору кому угодно. Аристократическая бледность Сильвии и светлые, будто воздушные волосы передались и Ноа, а как только Сэм вспомнил ее лицо, то понял, что они вообще были очень похожи, потому что Ларсен буквально все перенял именно у своей матери, в отличие от его брата Мэтта, которому от матери достался только цвет волос. До этого Сэм Ларсенов не знал. Видел только на приеме Сильвию, говорящую о чем-то с его матерью и красиво ей улыбающуюся. Но до этого момента он даже не помнил, что именно она была матерью Ноа Ларсена. Да, впрочем, полгода назад его даже не интересовало, кто такой этот Ноа Ларсен, так что нечему было удивляться. Поместье Ларсенов располагалось к северу от Йорка, прямо за Дейтоном, в районе под названием Эскрик. Об этом районе Стаффорд ничего не знал, да только потом припомнил, что коллега отца со своей семьей тоже жили в Эскрике, расхваливая тишину и покой удаленного от Йорка и Лондона места. Когда Сэм подъезжал к Эскрику и проезжал мимо ворот разных поместий, он стал предполагать, какое из них окажется поместьем, в котором живет Ноа. Если подумать только о Ноа, о том, кого Сэм так полюбил и в ком не чаял души, то ему на ум не шло ничего, кроме как светлого и просторного поместья с фонтаном у въезда и красивыми расписными дверьми. Когда он думал еще и о Сильвии Ларсен, такой светлой на внешность, но всегда с мрачным взглядом и настроением, то не представлял ничего другого, кроме как чего-то типа Раундвью: строгого, большого и темного. Реальность же разбила в дребезги все ожидания. Поместье Ларсенов оказалось совсем рядом с кладбищем, которое было, вроде как, фамильным и их личным. Его от дома ограждал расписной забор, да и граничили они все равно очень тесно. Сам дом оказался не большим, всего в два этажа, и совсем не темным. Он был из приятного глазу желтого кирпича, а высокое крыльцо было украшено цветами, за которыми тщательно ухаживали. Поместье можно было назвать скромным. Здесь и правда было тихо, и слышалось только пение птиц, которые буквально не затыкались в прекрасную погоду конца июля. Дорога была далеко, поэтому само поместье как бы спряталось в тени леса, от которого веяло свежестью и прохладой, поэтому, несмотря на жару, на которую все жаловались, в доме Ноа жарко вовсе не было. Ноа знал, что в любом случае соврал бы Сэму, если бы тот спросил, хочет ли его мать сейчас его видеть. Поэтому он решил все обставить немного по-своему и взять ситуацию под собственный контроль. Познакомиться с Сильвией было идеей самого Стаффорда, который через неделю должен был уехать в Кембридж. Но до отъезда ему все-таки очень хотелось придать официальности их отношениям с Ноа, чтобы, во-первых, Ларсен не особо переживал по поводу их разлуки на полгода с перерывами, а, во-вторых, он хотел помочь Ноа доказать кое-что его матери. Но это оказалось сложнее, чем они оба ожидали, потому что Сильвия даже слышать не хотела от Ноа о его отношениях с каким-то парнем, а на все попытки Ноа сказать о том, кем был этот парень, она лишь взмахивала рукой в укорительном жесте и, морщась, повторяла, что это явно кто-то не достойный — кто еще смог бы запасть на ее сына. Стаффорду Ноа об этом сказал в порыве злости на мать, ожидая, что Сэм вообще передумает с ней знакомиться, но он только укрепил свое желание и уверенность в том, что это было необходимо. В конце концов, Ноа всю жизнь все недооценивали, а когда его начала уважать вся школа, это было совершенно неважно, если собственная мать не стесняется таких выражений в его сторону. Это Стаффорда злило, потому что он был уверен, что она и его брат просто не видят то, что было в Ноа скрыто от первого взгляда. Ноа нужно понимать, в него нужно вникать и позволять ему заходить на свою территорию, тогда он открывается и становится совершенно потрясающим. Ноа напоминал лису. Дикую, но которую реально было сделать домашней. Сэм и сейчас наслаждался его нежностью и теплом, которые хотел присвоить себе и забрать с собой в Кембридж. Ему необходимо было запомнить его тонкие и теплые руки, а также глаза, которые смотрели на Сэма всегда с каким-то упоением и обожанием. Он ведь не увидит его в ближайшие месяцы, и об этом даже думать было невыносимо.  — Откинь одеяло, мне жарко уже от того, что ты на мне, — со смешком произнес Ноа в сторону, пока Сэм целовал его щеку. Стаффорд оторвался от его лица, самодовольно улыбнувшись, и послушно убрал одеяло одной рукой в сторону, прикрыв только их ноги. Руки Ноа поднялись и обняли голые плечи Сэма, и теперь он мог посмотреть ему в глаза, которые замерли на нем с каким-то заинтересованным выражением.- Я не выношу жару, на самом деле. Я о погоде сейчас, не о нашем сексе, — как-то очень смешно поправил себя Ноа, отчего Сэм засмеялся, склонив голову и защекотав нос Ларсена своими волосами.- По правде говоря, мне нужно переехать на Аляску. — Или в Россию. — В Сибирь? Иногда, как я слышал, там бывает такой мороз, что замерзает даже дыхание, — с искренним непониманием произнес Ноа, пригладив одной рукой волосы Сэма. — Я не шучу, одна моя знакомая родом из России. Я думаю, там слишком холодно для меня… для нас. Что? Ты ведь не думал, что я не включаю тебя в свои планы? — серьезным голосом, но с долей иронии спросил Ноа, на что Сэм лишь пожал плечами все с той же иронией на лице. А потом он снова склонился и поцеловал его приоткрытые губы, которые были уже красноватыми и припухлыми от продолжительных поцелуев, ведь началось это все пару часов назад. Ноа хотелось закрыть глаза и заснуть, прижав к себе Сэма на все время сна, хотя проснулся он совершенно недавно, ведь время только-только перевалило за обед. Просто это было настолько классно — лежать с ним сейчас в своей собственной постели, уже совсем забыв о школе, но скучая до этого по Сэму целую неделю, потому что он был в отъезде. Всего неделю, а уже хотелось лезть на стенку и браться изучать скрипку или, на крайний случай, флейту от неимоверной скуки, лишь бы сбежать от давления стен родного дома. Конечно, это давление не относилось к его комнате, настолько уютной и приятной глазу, что спокойно и комфортно себя чувствовал здесь даже Сэм. Она не была помпезной или богатой. Комната Ноа была совершенно обычной, как у любого нормального подростка, разве что очень большой. У него был большой шкаф с книгами, совершенно обычная мягкая кровать, белый пушистый ковер, а стена была увешана фотографиями, которые он делал, путешествуя каждое лето. Сюда можно было сбежать после любого пышного приема или бала, снять с себя давящий и неудобный костюм, расчесать или взъерошить уложенные волосы, забраться с ногами на стол и слушать музыку всю ночь. Здесь можно было быть обычным. Мышцы ног очень болели, а дыхание только-только пришло в норму. Волосы у Ноа спутались, потому что Сэм часто забирался в них рукой и взъерошивал их невольно, и теперь они просто лежали на подушке, сливаясь с ней по цвету. Ноа, наверное, и сам не понимал, как так получилось, что Сэм не успел приехать, а они уже переспали. Вероятно, все дело было в том, что они поднялись к нему в комнату, и Сэм ее слишком быстро осмотрел. А потом они просто поцеловались, наслаждаясь тишиной и спокойствием, и все как-то так само собой произошло… Да, похоже, дело было именно в этом. — Поверить не могу, что я так долго уговаривал маму хотя бы не отказываться от идеи познакомиться с тобой, — произнес Ноа, убрав волосы Сэма с лица и погладив его щеку, глядя почему-то на его приоткрытые после поцелуя губы.- И только потом я узнал, что ей срочно нужно уехать на несколько часов, и она попросила меня перенести встречу. Вот только тебе я об этом не сказал… — Я понимаю твои мотивы, — снисходительно прошептал Сэм, позже улыбнувшись, — по крайней мере, мы смогли побыть совершенно одни. Я надеюсь, что хоть немного понравлюсь ей, по твоим рассказам, она невероятно строга. — Она пыталась быть сразу и отцом и матерью, — хмыкнул Ноа, согнув одну ногу в колене и прижав ее к боку Сэма, — только потом она поняла, что у нее не получается. И, кстати, таких, как ты, она обычно приводит мне в пример. В.с.е.г.д.а. Так что, я не сомневаюсь, она будет в шоке. — Она слишком недооценивает тебя. — Может, у нее есть причины, — Ноа пожал плечами, отведя от Сэма взгляд. — Я это заслужил, думаю. Я ведь и сам себя недооценивал тогда. Точнее, совсем не ценил. Просто взгляни на меня тогда, Сэм. Разве я заслуживал хоть чего-то? — покачав головой, спросил Ноа у Стаффорда, который оперся одним локтем в его подушку и сейчас медленно рассматривал его лицо проницательным взглядом.- Я позволял всем себя унижать. Терпел нападки и угрозы Теренса. Пытался свыкнуться с ролью изгоя, и, что самое страшное, я действительно к этой роли привык. Я был жалким. Я ничего не стоил тогда. — Именно это меня и злило, когда я пригляделся к тебе, — кивнул Сэм, положив руку рядом с лицом Ноа, а потом и вовсе взяв ею его за челюсть, аккуратно и даже нежно.- Тогда, в комнате Теренса, когда ты высказал ему все, что думал, с гордо поднятой головой, я впервые увидел тебе в того, кем ты был все это время, но кого ты упорно скрывал от чужих глаз. Ты был тем, кого я бы хотел видеть рядом с собой. Но ты будто сам боялся себя т.а.к.о.г.о. Мне хотелось показать тебе, что ты можешь быть необыкновенным и лучше всех тех, кого ты знаешь. И мне все хотелось сказать тебе тогда, что да, тебе, может, и привычна твоя старая и затертая до дыр книга, ведь все в ней так знакомо и ничего не сулит неожиданных поворотов и изменений, но… сейчас время для новой главы, верно? Ноа закивал, чуть растянув уголки рта в улыбке. Сэм тоже ему улыбнулся, поцеловав его куда-то в висок и так и не сумев от него оторваться, вдохнув запах его волос. Окно было открыто нараспашку, а по полу гулял прохладный сквозняк, но Ноа все равно было жарко рядом с Сэмом, который будто пылал, от которого отдавало жаром, повышая температуру тела Ларсена. Особенно он начинал вот так «сгорать» после подобных слов Сэма, которые будили в нем всегда какие-то вдохновленные мысли и неимоверный заряд сил. Хотелось бросить все, что у него было сейчас, конечно, кроме Сэма, и начинать заново и заново, пока он не умрет, потому что… что было хорошего в жизни, которая началась и продолжается, если можно было каждый раз испытывать эйфорию от каждого «нового начала»? — Ты — мое начало, Сэм, — произнес Ноа, вынырнув из своих размышлений и красиво улыбнувшись, чего Стаффорд не увидел, стоя к нему спиной и застегивая рубашку. Он оторвал свой задумчивый взгляд от окна и покосился на Ларсена, который застегивал джинсы и поглядывал на себя в зеркало.- С тобой я готов в любое время начать новую главу в своей жизни. — Мы и сейчас ее начинаем, разве нет? — Стаффорд игриво дернул бровью, и Ноа взглянул на него через зеркало, усмехнувшись. — Да. Да, именно, — Ларсен отвернулся от зеркала, убедившись, что он выглядел примерно так же, как и в минуту приезда Сэма, и теперь принялся взглядом оценивать и его, вскоре поняв, что никаких улик того, что произошло совсем недавно в этой комнате, на Стаффорде не было. Они так долго смотрели друг другу в глаза, перестав надевать на себя вещи и поправлять прически, что эта тишина между ними уже стала многословной и внушительной. Ноа не сказал Сэму, что ему было страшно и непривычно волнительно перед приездом матери, он старался выглядеть уверенно, хотя Стаффорд в его глазах и сам прекрасно видел, что доля сомнения у него присутствовала, но он не винил его, потому что всегда было сложно с непривычки «заново начинать». Услышав, как машина припарковалась у дома, Ноа оживился, вздрогнув и быстро сглотнув, лишь мельком взглянув в сторону окна. — Это, должно быть, мама. Точно, — щелкнув пальцами, проговорил Ноа, суетливо развернувшись и дотронувшись рукой до ручки двери своей комнаты. Сэм лишь усмехнулся и сделал к нему пару неторопливых шагов, позвав его своим как всегда спокойным голосом: — Ноа. Ларсен быстро развернулся, обнаружив, что Стаффорд стоял буквально вплотную к нему, чуть наклонив вниз голову и глядя ему в глаза. Из-за этой близости он и не рассчитал того, как выглядит сейчас его лицо, и Сэм сумел поймать на нем нотки неуверенности и эти большие глаза, которые будто чего-то выжидали. Сэм смотрел на него так мягко и меланхолично, будто что-то неслышно ему говоря, и Ноа, похоже, понял, что это были за слова. Ему пришлось отпустить ручку двери, которую он уже успел открыть, и развернуться к Сэму полностью, красиво улыбнувшись и укоризненно покачав головой. — Сэм, твой галстук, — цокнув языком, прошептал Ноа, подняв руки и поправив галстук Сэма, который был неровно завязан. Уже подходя к лестнице, Ноа услышал голос матери, а еще и стук ее каблуков — Сильвия всегда носила высокие и очень тонкие шпильки, поэтому и их стук получался каким-то очень «тонким». А когда Ноа, положив руку на перила, стал медленно спускаться, он и увидел ее, только зашедшую в дом и снимающую с себя ярко-синий пиджак. — Дэмьен, возьми мои вещи в машине, а еще отправь приглашение на прием МакАлистерам, я уже два дня как обещала им официальное приглашение, они подумают, что я совершенно рассеянная под старость лет, — громко и строго приказала Сильвия, только вздохнув о своем «старом возрасте», который вот-вот должен был приблизиться к сорока и на который она совершенно не выглядела.- И откройте же все окна в доме, неужели это так сложно, я просила еще с раннего утра, между прочим… Мэтт, у тебя завтра занятие по конному спорту, если ты не забыл, сообщи учителю, что ты выздоровел и явишься, — Сильвия отдала свой пиджак дворецкому, поправив рукой такую же синюю юбку и тут же поднявшись рукой к своей прическе, как всегда идеальной и открывающей ее длинную и белую шею. Мэтт стоял около лестницы, прислонившись спиной к стене и кивая матери со скучным видом и глубоко вздыхая. Но Сильвия кинула на него короткий и многозначительный взгляд, а потом замерла, когда увидела Ноа на лестнице.- Ноа, господи, опять ты надел этот старый кардиган? — Человеку, с которым я встречаюсь, вообще-то, нравится, — Ноа сошел с лестницы, засунув руки в карманы джинсов и подойдя к матери. — Ах да, конечно. Когда, говоришь, он приедет? — не особо заинтересованным голосом спросила Сильвия, а Мэтт хмыкнул, закатив глаза, чего Ноа, конечно же, не заметил. — Он уже здесь, и…- Ларсен не договорил и обернулся, услышав на лестнице шаги. Стаффорд не заставил себя ждать, и Ноа глубоко вздохнул, немного улыбнувшись тому, насколько круто Сэм выглядел, что было, конечно, нормой, но все же он был очарователен.- И это он, познакомься…- взглянув многозначительно на мать, произнес Ноа, указав рукой на Сэма, и Сильвия, наконец оторвавшись взглядом от застежки браслета на своей руке, подняла взгляд на лестницу, совершенно прохладно взглянув на юношу, который спустился с последний ступенек и под пристальным взглядом Мэтта деловым шагом шел к ней и Ноа. Губы у Сильвии сами раскрылись, а глаза мгновенно расширились, убирая весь холод и скептичность, которые в них таились. Она смотрела на сына известных в их кругу Стаффордов и не могла поверить своим глазам. — Здравствуйте, миссис Ларсен. Меня зовут Сэм Стаффорд, и я очень рад нашей встрече, — проговорил Сэм, взяв Сильвию за руку, которую она протянула в немом шоке, и легко поцеловав ее, галантно нагнувшись. — Да, я знаю, кто ты. Я Сильвия Ларсен, и мне тоже приятно познакомиться с тобой, потому что до этого я была знакома только с твоими родителями, — кивнула женщина, переведя быстрый взгляд на Ноа и зацепив этим взглядом его глаза. Нельзя было сказать, что это взгляд матери был любящим и теплым, но Ноа оторопел, затем повесив на лицо самодовольную улыбку, когда увидел в глазах матери смиренное, даже вынужденное уважение и… поверженность. Он будто выиграл у нее в чем-то, и Ноа, кажется, понял, в чем. Ведь он, так похожий на Сильвию, всегда пугал ее этим, она будто видела в собственном сыне соперника и не могла с этим смириться. Не считая его за равного себе все это время, сейчас она понимала, что проиграла ему в том, как о нем думала, потому что другие видели в нем то, чего она сама не видела.- Пройдемте в гостиную, я бы хотела узнать тебя получше, — со сдержанной улыбкой произнесла Сильвия, указав Сэму рукой в сторону гостиной. И Сэм только обернулся на Ноа, со слабой улыбкой переглянувшись с ним и заметив на его лице какое-то совершенно гордое и счастливое выражение. Ноа был определенно готов. Он был готов и до этого, все это время учась принимать себя таким, какой он есть, не жалея о тех своих ошибках, которые он не в состоянии исправить. Но таких почти не было, потому что все, что произошло в прошлом, реально исправить настоящем, и Ноа это теперь понимал. «Время для новой главы, верно?» *** Играя на пианино, Лори всегда думал о чем-то совершенно другом. Он прекрасно знал ноты даже тех произведений, которые он играл всего один раз когда-то давно, не говоря уже о тех, которые тренировался играть лучше каждый день. Но для виду ему все равно приходилось смотреть именно на ноты, не поднимать же голову вверх, мечтательно пялясь в потолок. Можно было сказать, что игра на музыкальном инструменте служила для Лори как медитация для многих людей. Она открывала ему глаза на то, что происходило вокруг, и давала ему время и возможность подумать обо всем, о чем он не мог задуматься просто так из-за своей занятости или потери вдохновения. Как только его руки, уже давно зажившие от того удара, касались клавиш, Хэйл сразу же погружался в собственные мысли, в которых он утопал все то время, пока мелодия не закончится. Личное пространство Лори было необходимо особенно сейчас, когда он находился дома, а окружали его только родители и иногда другие люди, если чета Хэйлов звала гостей или же сама являлась гостями у кого-то. Именно здесь и именно этим летом Лори не мог перестать вспоминать то, каким он был совсем недавно, то, каким тогда было все. Прошедший год в Раундвью стал переломным, кажется, для всех, кого он знал. И то, как он закончился, снова привлекло большое внимание к Раундвью со стороны прессы, только в этот раз всем, и самой академии было абсолютно плевать на то, кто и как это видит и что из этого может получиться в обществе. Плевать было на какую-то там репутацию, всем было известно, что Раундвью всегда и отовсюду выйдет сухой из воды. Гораздо важнее было сейчас то, что пострадали двое учеников, хотя… Лори часто теперь задумывался над тем, можно ли сказать, что кто-то пострадал, если этот кто-то с. а.м. решил пострадать? Ведь тогда Эшли и Джинкс уже не могли быть жертвами и становились… преступниками по отношению к себе? Тоже звучало нелепо. На самом деле, Хэйл не знал, как их обоих назвать, потому что термин «самоубийцы», как их называли за глаза и в основном, те, кто не учился с ними на курсе, Лори очень не нравился, хотя он был справедливым по отношению к ним. Иногда Лори задумывался о том, что его жизнь была похожа на неудачный сериал, особенно эта мысль посещала его в тех пор, как они с Вилли обнаружили их в комнате. Обычно с этого начинаются все неудачные сериалы, а первые серии главный герой только и делает, что очень трудно переживает то, что нашел чей-то труп. Раньше Лори это казалось странным и наигранным, но после произошедшего он понимал, что это действительно было пугающе, и такое явно не хотелось переживать когда-либо еще раз. Он жил с Эшли всего три месяца, привыкнув к его молчанию, перепадам настроения и постоянному присутствию лезвия где-то рядом. Он знал обо всех его попытках суицида, и они не так пугали его раньше, он его, скорее, просто не понимал, не собираясь его и осуждать, потому что в своем непонимании виноват только сам Хэйл. Наверное, он слишком привык к Мюррею и к мысли, что он всегда будет рядом, когда Лори вернется с дополнительных занятий в комнату. А если его и не будет, значит, он явно где-то с Джинксом, и можно было не волноваться, потому что, пока он с Джерманом, он в полном порядке. Оказалось, что все было совсем не так, и, напротив, пока Эшли был рядом, Джинкс все время был в какой-то опасности. Лори было страшно думать об этом всем, да и он сам не хотел, хотя этот груз висел у него на сердце уже долгое время. Музыка помогала погружаться в мысли совершенно неуловимо, доставая все подводные камни на поверхность и вытягивая Лори из этой пропасти. Было ли двойное самоубийство романтичным, как назвала его Паркер, после того как из Раундвью уехала полиция и они сидели все вместе у озера? Лори мог это допустить в каком-то совсем извращенном смысле. Ромео и Джульетта тоже умерли в один день, может, Джинксу настолько была противна жизнь без Эшли. Тогда никто не понимал, почему Джерману не удалось остановить его, почему Эшли не смог принять жизнь, в которой у него был Джинкс, не просто друг, а намного больше, чем друг, каким он и хотел видеть его все это время? Было много вопросов, на которые невозможно было узнать сейчас ответы, потому что их надо задавать лично. Эшли и Джинкс уже четвертую неделю находились в коме и не подавали надежд на улучшения их состояний, поэтому было странно и страшно думать о том, что могло произойти позже. Когда они были в коме, они хотя бы дышали, и все могли ожидать, что еще когда-нибудь с ними заговорят, что все втайне и делали. Их поступок заставил Хэйла задуматься, насколько чувства могли быть губительны в некоторых случаях. И губить они могли не только в прямом смысле, но и в переносном. Это была больная тема для Лори, потому что он опасался этого больше всего, когда понял, что влюбился в Вилли. Он боялся, что однажды его чувства выйдут ему же боком или будут настроены против него. Что они его «погубят», потому что ему тогда казалось, что он знал Вилли. Когда пришло время, Хэйл осознал, что Вилли не знал н.и.к.т.о. Человек, который вовсе не носил маску «сладкого красавчика», а буквально являлся им, просто утрируя свой образ для своего же блага, таил столько всего в сердце, что трудно было рассмотреть за его милой приторной улыбкой и хитрыми пошлыми глазами. Лори казалось, что Кравитц и сам всегда не хотел замечать то, что жило в нем, поэтому он часто закатывал вечеринки с кучей выпивки, а после всегда развлекался, подыскивая себе новую жертву. Он боялся того, что никто не знал его полностью, и хотел продолжать быть тем, кем он однажды уже показал себя и к кому все так привыкли. Лори думал, что Кравитц способен был причинить ему боль не только потому, каким он ему казался, но и потому, что Хэйл его полюбил. Он сам сделал его своим слабым местом, нарушив обещание, данное себе, — никогда не влюбляться в Вилли Кравитца. Говоря откровенно, Лори признавал, что Вилли заслуживал быть его слабым местом. Он заслуживал всего, потому что жизнь сама неоднократно говорила Хэйлу о том, что такого, как Вилли, он никогда больше не встретит. А то, каким был сладко-приторный староста на самом деле, знал только он, зануда Хэйл. Лори не знал, что буквально спас своим присутствием Вилли. Когда его узнал этот человек, когда он увидел его настоящую улыбку, когда он понял, что все его шуточки и вечная ирония даже в самых серьезных ситуациях — это то, чем он пытается помочь самому себе, когда все идет под откос у всех и сразу, когда Лори понял, что он постоянно менял партнеров только потому, что слишком держался за свою свободу, потому что считал, что ему очень не идет страдать из-за постоянных отношений, в которых он обязательно будет раздражать кого-то своей вечной иронией и сарказмами, Вилли осознал, что может быть спокоен за свою личность, потому что Лори Хэйл ее принимал. И очень любил. Именно его, Вилли, а не просто «старосту Кравитца», в которого влюблялись все за хитрые глаза и красивую улыбку. Лори хотелось усмехнуться самому себе, когда он вспоминал, каким был до того, как поддался на уловку Кравитца, желавшего просто провести своей эксперимент на нем. Наверное, то, что Лори так легко на это поддался, оправдывая ожидания Кравитца, значило, что Хэйл и сам очень хотел каких-то изменений, только все боялся начать сам, вот так просто и сразу. Ему нужна была помощь, нужен был кто-то, кто насильно вытянет Лори из пучины влияния родителей, фамилии и правил, внедренных в его голову. Настоящих друзей у него на тот момент не было, никто не мог ему не просто взять и сказать, что ему пора меняться, а буквально взять за руку и повести за собой, показывая, что может быть, если он захочет. Тогда Вилли преследовал лишь свои цели, пока они потихоньку не начали стираться в простое удовольствие, которое они о.б.а. получали в одинаковой дозе. Лори боялся нарушать собственные же правила, боялся выходить за рамки и считал, что должен оправдать ожидания родителей и сосредоточиться на учебе и игре на пианино. Но Кравитц даже не просил его нарушить эти правила, он просто вторгался в его личное пространство, переворачивал там все вверх дном и заражал Лори своей свободой в действиях и в мыслях, ведь… Вилли действительно мог делать все, что ему захочется. Да, он встречал последствия с гордо поднятой головой, отбывал наказания, с которыми никогда не хотел сталкиваться Лори, но он никогда не жалел о них. Он всегда улыбался, даже если что-то шло не так, и лишь отмахивался, что не больно-то и надо было, а если и надо, то он попробует еще раз. Он пробовал все, что положено пробовать людям в их возрасте. Он искал неприятностей, потому что риск, как он говорил, должен течь в его крови, ведь как можно жить, не рискуя? И риск Вилли видел даже в том, чтобы открыть утром глаза и выйти из комнаты навстречу всем, ведь никогда не знаешь, что тебя там ожидает. «Люди иногда даже не задумываются о том, насколько они смелые, — говорил ему однажды Вилли, когда они сидели на большой башне, всю ночь разговаривая обо всем, — для них открыть глаза с готовностью встать в кровати — обычное дело. Но только задумайся, насколько нужно быть смелым, чтобы покинуть свою зону комфорта навстречу совершенно неизвестному дню». Лори даже не верилось в то, что он мог совсем не понять, о чем говорил Вилли, и даже не осознать, что было приятного и крутого в том, что он делал каждый день, если бы только не узнал его, продолжая считать «сладкого старосту» развязным и пошлым хулиганом, который любит привлекать к себе неприятности. Лори бы не задумался над тем, на что тратит свою жизнь и все эти годы, которые были похожи один на другой как две капли. Он бы не понял, что можно жить совсем по-другому, так, как считаешь правильным, так, как ем у самому хочется. Когда у телефона Лори, который стоял в беззвучном режиме, загорелся дисплей, Хэйл тут же, не отрываясь от клавиш, перевел на него взгляд. Телефон лежал сбоку от клавиш пианино, на свободном месте, поэтому Лори легко разглядел, как это высветился входящий вызов, а вверху большими буквами было написано короткое «Вилли». Хэйл чуть скривил губы в улыбке, продолжая играть мелодию, что была приготовлена на конкурс в консерваторию, что пройдет через неделю, поэтому его родители, сидящие на диване, даже не заметили, что их сын отвлекся. Вилли отстранил телефон от уха и задумчиво посмотрел на него, отменив вызов и вздохнув. «Снова тренируется, — с усмешкой подумал он, — вероятно, перезвонит только к ночи». Кравитц качнул головой, вытянувшись и занимая собой весь диван, на который через окно падали солнечные лучи, под которыми Вилли грелся, словно кот. Он любил вот так вот лежать, задрав ноги на спинку дивана, а руки подложив под голову, и с закрытыми глазами и хитрой усмешкой думать обо всем, что только могло прийти ему в голову. Часто в его мыслях мелькал и Лори, о котором он начинал усердно и с наслаждением думать, и думал до тех пор, пока рука сама не тянулась к телефону, чтобы ему позвонить. Этот день был просто прекрасным в его городе, и ему просто хотелось узнать, каким этот день был у Лори. Ну, и еще ему хотелось услышать его голос, который он слышал и вчера, но протянуть даже пару часов без Хэйла было той еще задачей. Вилли перевернулся на бок, немного жмурясь от ярких лучей, снова взял телефон, наконец сообразив, что хочет сделать, и написал Лори смс, с довольной улыбкой сжав телефон в руке. Хэйл открыл глаза как раз вовремя, потому что, не успел он посмотреть на ноты, как его взгляд тут же привлек телефон, который снова загорелся от полученного сообщения. «Я люблю тебя. Позвони мне, как только освободишься». На этот раз Хэйл прервал игру, оторвав руки от клавиш, чем резко удивил свою мать и заставил отца оторваться от курения, с задумчивым взглядом смотря в окно. Лори с потаенной улыбкой взял телефон в руки и написал Вилли короткое: «я тоже тебя очень люблю», еще пару секунд просто смотря на то, что пришло от Кравитца и что казалось ему таким теплым, что это определенно скрашивало дождь, идущий с самого утра. — Лориан, не отвлекайся, — напомнила ему миссис Хэйл, посмотрев через свои тонкие очки на сына, который, будто на секунду о чем-то задумавшись, отодвинулся от пианино, встав.- Лори? — Я больше не буду заниматься, я прекрасно знаю эту партию, — пожав плечами, спокойно и легко сказал Хэйл, засунув телефон в карман джинсов и закрывая крышку пианино. — Лори, ты не можешь оставить репетицию, ты ведь знаешь, что у тебя скоро… — Да-да, через неделю конкурс, кому это знать, как не мне, правда? — так же легко ответил Хэйл, перебив отца, который даже замолк, приподнимая свою строгую бровь, ведь раньше сын никогда не перебивал его и никогда не перечил.- Я устал, — твердо сказал Лори таким тоном, будто он только что это понял, под оторопевшими взглядами родителей обходя пианино и направляясь на выход из гостиной их поместья.- Пойду, посижу с ноутом на веранде, все равно далеко от дома из-за дождя не отойти… — Лори… — И я хочу съездить в Лондон завтра, — не дав матери его остановить, как бы между прочим сказал Лори, обернувшись, — я давно там не был, а мне нравится Лондон. Особенно Клиссолд парк. Там летом часто устраивают фестивали. Миссис Хэйл обменялась с мужем многозначительными взглядами, а когда обернулась, Лори уже не было в гостиной. Он как раз поднимался по лестнице к себе в комнату, набирая по пути номер Вилли и чувствуя необыкновенное облегчение глубоко внутри. «Люди иногда даже не задумываются о том, насколько они смелые». *** «Прочь из моей головы». Привыкать к жизни было не так уж и трудно. Раньше жизнь доставалась Мэду в определенных количествах и то с негласного разрешения Бриса. Мэду просто оставалось ждать, пока по какой-либо причине его психологический барьер ослабнет, и «выйти наружу», взяв ситуацию под свой контроль хотя бы на некоторое время. Раньше он никогда не задумывался о том, что будет, если ему вдруг выпадет роль Бриса. Иногда невидимо, а иногда очень заметно он привык помогать ему как бы изнутри, видя мир его глазами, но имея свои мысли, которые были действительно его, потому что Брис никак не мог их контролировать, но вот Мэд с помощью этих мыслей мог влиять на его поведение. Это было реальностью Мэда — быть вторым «эго» Бриса, его внутренним голосом, еще одной личностью, достаточно самостоятельной, чтобы быть от первой без ума. Настоящая же жизнь, когда она наконец попала Мэду в руки, оказалась совершенно другой. Как если бы все это время на его глазах были шоры, а сейчас он мог оглядеться и полностью увидеть этот мир и людей, что обычно всегда окружали Бриса. И Мэд делал это с особой осмотрительностью и заинтересованностью, стараясь не прогадать с формой своего поведения. Это оказалось правдой. Мэд действительно был больше приспособлен к жизни, нежели Брис, в силу своего характера и отношения к этой самой жизни. Брис получал большую поддержку от Дэклана, а еще он его любил. Его влияние на Бриса было настолько велико, а чувства настолько сильными, что это давно проникло в голову Уэлстрика, и при Мэде выдавало ошибку, словно антивирус, обнаружив вредоносную программу. Только вот непонятно было, кто же являлся вредоносной программой — Дэклан или же сам Мэд. Сложно было рассчитать этот ущерб, находясь в теле того, кто постоянно владеет жизнью, стараясь сдерживать тебя внутри. Сейчас все налаживалось и, вроде бы, шло своим чередом, но оставалась все-таки одна проблема. Одна единственная проблема, у которой даже было имя. Пока Мэд был всего лишь внутренним голосом, его чувства и чувства Бриса были связаны только наполовину. Брис также научился скрывать от него свои мысли, и они существовали, как два совершенно разных человека в одном теле, не открывая друг другу своих чувств и только редко обмениваясь эмоциями. Когда же этот барьер разрушился, а Брис пропал неизвестно куда, будто и вовсе испарился, Мэд остался наедине со всем тем, что он от него таил, он остался наедине с самой его жизнью. Первые дни, когда он еще был в той больнице два месяца назад, Мэд старался держать себя в руках и шибко не удивляться и не радоваться тому, что ему вдруг дали шанс нормально пожить, ожидая, что Брис вернется в любой момент, и в тайне надеясь снова услышать его голос. Но чем больше проходило времени, тем сильнее Мэд убеждался в том, что он услышит голос Бриса только тогда, когда сам скажет что-то вслух, потому что внутри было «тихо», а пустоту заполняли лишь его эмоции, мысли, перемешанные с мыслями Бриса, а еще и чувства, самые разные, ведь теперь он мог испытывать все на свете. И он пообещал Брису, сомневаясь, что он его вообще услышит, что с его жизнью все будет в порядке и он позаботится о ней, об этом теле и своих собственных чувствах. Мэд был уверен, что справится со всем, что только может произойти, потому что он был сильнее, потому что ему не нужна была чужая помощь, потому что он способен был помочь себе сам. Мэд хотел жить, и для этой жизни ему необходимо было прогнать от себя Дэклана Флаймера, ведь до этого времени только Брису было известно, насколько ему был важен Дэклан и как он на него влиял. Он прогнал его не только из-за желания мести за свои чувства и за то, что он сумел овладеть е.г.о. Брисом, но и для того, чтобы почувствовать себя свободным. Когда чувствуешь себя свободным, понимаешь, что живешь. «Прочь из моей головы», — в последнее время Мэд мысленно повторял эту фразу все чаще, сжимая в руке фотографию, на которой был запечатлены Брис и Дэклан, настолько счастливые, что это могло вызывать только два чувства: умиление или же полное отвращение. На это фотографии Мэд всегда смотреть только на Дэклана, и взгляд его в эти моменты становился серьезным, а с лица стирались буквально все эмоции, даже если секунду назад он мог заливисто смеяться над какой-то шуткой отца. Фотография была помятой, потому что всегда была сложена вчетверо, и Мэд всегда сжимал ее двумя пальцами так, что подушечки пальцев начинали белеть и неметь. Он смотрел на эту фотографию, впадая в какой-то транс, повторяя про себя эту фразу и гипнотизируя глазами улыбающегося Дэклана Флаймера. А потом он быстро складывал фотографию, прятал ее в карман джинсов, отрывая от нее свой серьезный взгляд, и снова поворачивался к отцу и матери или же к гостям на приеме, улыбаясь своей прохладной улыбкой и выражая готовность поддержать любой разговор. Мэд часто впадал в подобные трансы, глубоко о чем-то задумываясь и пытаясь понять, собирался ли «вернуться» Брис, с опаской выжидая некоторое время. Но ничего не происходило, и Мэд по-прежнему оставался один, даже когда он открывал глаза и поднимал руку — она поднималась, а пальца растопыривались и шевелились в воздухе, будто пытаясь поймать его, и Мэд тихо вздыхал, прикрывая глаза и убеждаясь, что это все еще был он. И он ж.и.л. А те мысли, что были в его голове, были только его, значит, он мог их исправить. — Еще немного, и ты опоздал бы, — миссис Уэлстрик встретила сына у главных дверей, отшатнувшись от него, когда он снял капюшон плаща, чтобы на нее не попали капли от дождя, который обрушился на Лондон. Мэд пригладил одной рукой волосы и вошел в холл Лондонского театра, снимая с себя плащ и разглядывая людей, что все еще стояли в холле, тихо переговариваясь каждый о своем. — Там были пробки, но я сделал все возможное…- Мэд обернулся, остановившись и взглянув на женщину, что шла за ним, сжимая в руке веер, — мама, — сдержанно проговорил он, окинув ее платье быстрым взглядом.- Отлично выглядишь, тебе всегда шли подобные платья. — Всегда? — сузив глаза, с легкой улыбкой уточнила миссис Уэлстрик, машинально поднеся руку к своей прическе и очень легко поправив пальцами волосы. — Рождество две тысячи девятого. На тебе было платье такого же фасона, — невзначай ответил Мэд, продолжая сдержанно улыбаться матери, которая, кажется, отходила от легкого ступора, глядя сыну в глаза. — Удивлена, что ты помнишь. Даже твой отец не вспомнит подобного, — с усмешкой произнесла она, осмотревшись в поисках своего супруга. Мистер Уэлстрик как раз разговаривал со своим коллегой по работе, тоже выискивая среди людей свою жену и, столкнувшись с ней наконец взглядом, поднял руку, выразительно ее подозвав.- Иди сдай свой плащ, мы будем ждать тебя в зале, дорогой. И поторопись, иначе действительно опоздаешь, — поучительно произнесла миссис Уэлстрик, на что Мэд только кивнул, пообещав ей глазами, что непременно успеет. В планы Мэда входило не нырять головой в жизнь Бриса, а постепенно в нее влиться, сначала убеждая всех, что рядом с ними всеми по-прежнему был Брис Уэлстрик, добиваясь полного доверия с их стороны. Когда все сомнения будут отброшены в сторону и они привыкнут к новому Брису, который «немного потерял память», Мэд полностью перестанет копировать Бриса и даже рисовать у всех на виду, ему больше не нужно будет притворяться, он просто постепенно внедрит в общество самого себя, настоящего, медленно меняя свое поведение, общение и отношения с людьми. Сейчас Мэд делал все, чтобы отогнать от себя подозрения, он старался жить так, как ему всегда хотелось, пользуясь тем, что он мог быть самим собой, разговаривать, ходить в театры со своими родителями, тем самым выходя в свет и показываясь людям. И он добивался своего. Он убедил мать, что ему больше не нужна помощь психолога и он в полном порядке, появлялся на каждом приеме и знакомился с гостями, осторожно присматриваясь к каждому и натянуто улыбаясь, он проводил время со своим отцом и обменивался с сестрой неприятными взглядами, потому что теперь она видела в нем угрозу. И это было правильным, потому что совсем недавно, после одного из приемов, отец Мэда позвал его к себе в кабинет и рассказал о своих планах по поводу управления фирмой, высказав желание передать ее в будущем своему сыну.Мэд в тот момент поставил «галочку» у себя в голове, потому что заставил свою семью доверять ему и относиться к нему как в равному, а Нэденэс наконец перестала чувствовать себя королевой бала и единственным наследником семьи. По сути, Мэд сейчас налаживал все то, что Брис из-за него испортил, из-за чего он считал Мэда своей главной ошибкой. Мэд не считал себя ошибкой. Он не считал себя злым или плохим, каким его часто называл Брис. Нет, он вовсе не был злым или жестоким, он просто лучше знал жизнь, всегда пытаясь защитить Бриса, в то время как тот не давался в руки. Наверное, так должно было случиться, что власть над телом перешла в итоге Мэду. Он не даст людям сделать ему больно. Он не даст им обмануть его. Он не позволит им стать его слабым местом. Похоже, Мэду только предстояло узнать, что жизнь, которой он так стремился завладеть, всегда требует от людей именно этого. Она требует делать одних людей слабым местом других. Она требует чувствовать боль, ощущать ее каждой клеточкой тела, получше ее запоминать, чтобы иметь о ней представление. Она заставляет верить людям, доверять им, чувствовать то, что они дают им почувствовать. Жизнь убеждает в том, что этого всего можно избежать, что сильные, такие как Мэд, всегда выигрывают, думая, что если ничего нет, то нечего терять, но почему-то это уверенность превращается в уловку жизни, и они проигрывают. Только когда люди проигрывают, они узнают жизнь. Наверное, в глубине души Мэд это понимал, пусть и не хотел принимать, пусть и пытался отогнать от себя эти мысли. Неужели Брис знал эту жизнь лучше? Мэд надел свой плащ на плечики и отдал женщине, которая удалилась и должна была принести ему номерок. Он поправил свои белые манжеты и одернул пиджак, как вдруг услышал совсем рядом голос: — Мне знакомо твое лицо. «Прочь из моей головы». Мэду не захотелось оборачиваться, но он поднял голову, глядя на бесконечный гардероб, похожий на лабиринт, полный богатой одежды. Его губы сами поджались, а сердце пропустило удар — первая реакция всегда немного неконтролируемая. Мэд совсем незаметно вздохнул и, засунув руки в карманы брюк, медленно повернул голову, совсем недолго посмотрев на Дэклана Флаймера, что стоял рядом, смотрясь с зеркало и поправляя галстук. Он ухмылялся, Мэд это видел, потому что его волосы были собраны в хвост, и его лицо было открыто. — Да, — проговорил Мэд с безразличной усмешкой, — и мне твое знакомо. Дэклан посмотрел на Уэлстрика, когда тот уже повернулся к нему своим профилем, забирая у женщины свой номерок и пряча его в карман. Все то же лицо и немного изменившийся взгляд. Дэклан оглядел его быстрым взглядом, почему-то улыбаясь, но не открыто и тепло, как он обычно всем улыбался, а так, будто он что-то знал, но чем очень не хотел делиться. — Рад, что встретил тебя, Мэд, — своим спокойным голосом оповестил он уже собиравшегося уходить Мэда, отчего тот остановился, тяжело сглотнув и немного сузив глаза. — Жаль, что это не взаимно, — быстро поменяв эмоции и обернувшись буквально на мгновение, сказал Мэд, выразительно дернув бровями. Дэклан ухмыльнулся, но Мэд этого не увидел, потому что направился своим уверенным и твердым шагом к большой лестнице Лондонского театра, на которой уже почти не осталось людей. Одной рукой он держал свой билет, а второй в кармане сжимал деревянный номерок, мысленно убеждая себя, что ему вовсе не нужно было ускорять шаг. — Ты лжешь, Мэд, — услышал он, хотя Дэклан даже не напрягал голос, чтобы сказать это ему вслед. Мэд, даже несмотря на чужие голоса и посторонние звуки, сумел это расслышать, из-за чего и остановился так резко, будто ему выстрелили в спину. И Дэклан, «опускающий пистолет», внимательно на него посмотрел, прислонившись бедром к стойке у гардероба. Он улыбался. Мэд чувствовал по его голосу, что он улыбался. Он знал. Мэд не обернулся, посчитав, что это будет ошибкой. Он сжал зубы, так сильно, что челюсть заболела, и усмехнулся этой фразе психолога, подавив желание посмотреть ему сейчас в глаза, потому что того взгляда у зеркала ему явно не хватило. — Прочь из моей головы, Дэклан, — убедительно и, похоже, в миллионный раз произнес Мэд, глубоко вздохнув и продолжив подниматься по лестнице, будто ничего и не случилось. В конце концов, Дэклан Флаймер мог оказаться здесь по чистой случайности, и его слова могли ничего не значить. По крайней мере, Мэд действительно в это верил.- Тебе никогда не стать моим слабым местом. «Ты лжешь». *** Сравнение с Ромео и Джульеттой уже превратилось в привычку при виде Абеля и Гранта. Самое смешное, что от Ромео и Джульетты им досталась только вражда семей и ничего боле. Они не собирались вести себя, как герои знаменитой трагедии, да и сама их жизнь не шибко-то и напоминала трагедию. Как оказалось, и родители не могли повлиять их отношения, ведь все, что они в состоянии были сделать, так это накалить атмосферу в своих домах и проводить поучительные беседы, которые в итоге все равно ни к чему не приводили. Сходство с Ромео и Джульеттой у Кая с Грантом было призрачно и поверхностно, герои современности были умнее, как заметил Грант, он был с самого начала уверен, что у них получится выдержать натиск, даже если они останутся совершенно одни, а против них ополчится весь мир. Возможно, этого оптимизма всегда не доставало Каю, которому казалось, что он более трезво смотрит на вещи, постоянно выражая опасения, но в глубине души понимая, что упустить Гранта было бы фатальной ошибкой, которую ему не хватит глупости совершить. Они не были одни. Тех, кто их поддерживал, можно было по пальцам пересчитать, но этого было вполне достаточно. Разумеется, когда школьный год закончился и все разъехались по своим домам, сложно было не почувствовать разницу между степенью сложности удержания барьера между собой и обществом, которое на них давило. Дома, наедине с семьей и родственниками, которые были не в восторге от такого публичного заявления об отношениях сыновей Фостейнов и Абелей, находиться было тяжелей, чем в Раундвью, где косо на лидеров школы даже побаивались смотреть. Паркер, которая буквально жила вместе с Грантом, на удивление приняла сильную оборонительную позицию в доме, и перечить юной аристократке не пытался даже мистер Фостейн, который порой даже не знал, что и ответить на ее пламенные речи. Гран знал, что Паркер так открыто выражала ему поддержку перед их родителями, ее братьями и вообще в обществе не только потому, что они с Абелем были ее друзьями, но и потому что знала, что если все наконец отстанут от Гранта с вечными скандалами и поучительными лекциями о том, как глупо было заводить отношения с отпрыском Абелей, которые разорили их семью, то все отстанут и от нее, поняв, что свадьбы между этими двумя не будет и об объединении семей Гонсалез и Фостейнов можно было только мечтать. Грант же был предельно спокоен весь июль, внезапно обретя нового союзника в лице их дворецкого, который остался с семьей Фостейнов даже после банкротства, потому что был невероятно им предан. Он знал Гранта с младенчества, растя его вместе с няньками и учителями, он очень хорошо знал, каким сын хозяев был умным и продуманным и насколько принятие нелепых и неправильных решений было не в его стиле. К тому же сын Абелей не казался ему коварным и ужасным, и никакого злого умысла в том, что он встречался с Фостейном, который вот-вот потеряет последнее, что было у его семьи, он не видел, в отличие от родителей Гранта. В поместье Абелей первая половина лета проходила, возможно, не так эмоционально и скандально, но ничуть не спокойнее. Излюбленные приемы чета Абелей устраивала часто, но еще чаще посещала чужие, где их семья всегда была в списке почетных и глубоко уважаемых гостей. Абели всегда вызывали интерес у общества, но сейчас этот интерес только обострился, и на каждом приеме обязательно заходила тема о Фостейнах, и вопросы о том, как это произошло и через какое время их сын «одумается» звучали со всех сторон. Как ни странно, Кай замечал, что именно в эти моменты у его родителей включался будто защитный механизм и даже его отец, который был крайне против того, что происходило, резко отвечал на эти вопросы заявлениями о том, что с его сыном, вообще-то, все в порядке, а вот остальным не мешало бы не совать нос в дела его семьи и заняться своими, подробно указывая каждому на их пороки и ошибки, потому что кто-кто, но Абель старший мог позволить себе превосходить по положению всех тех, кто указывал ему на неправильное воспитание его сына. Кай, пусть и уставал от стычек с отцом, все равно в такие моменты победно ухмылялся, глядя в глаза всем недоброжелателям и особо шокированным людям, которых его отношения с Грантом как-то вообще задевали. Спустя какое-то время Кай все-таки смог признать, что Грант был прав, и не поддаваться давлению было действительно легко, если пережить первую и вторую бури. Если уж они смогли простить друг друга за все, что было сказано и сделано, то это в итоге смогут сделать и родители, что было бы для них же и лучше, в противном случае им придется просто мириться с этим через силу. Отец Кая был прочно уверен в том, что и отношения сына Фостейнов с Каем тоже со временем превратятся в ничто, о чем он любил говорить вслух, поднимая больную тему своего сына, который с каждым разговором понимал, что не хочет этого все сильнее и сильнее. Он понимал, что первая любовь не всегда остается последней, да и они были слишком молоды и вовсе не обещали друг другу, что будут вместе до самого конца, сумев сохранить отношения и после выпуска, обучаясь в разных уголках мира… Они не обещали этого и даже не заводили подобные разговоры, потому что подсознательно уже не представляли жизни друг без друга и расстаться из-за чего-то казалось полным абсурдом, который никогда не должен был случиться. Жизнь без собственнических прикосновений Гранта казалась адом. Жизнь без глаз Кая, которые только при виде Фостейна наполнялись ощутимым и согревающим теплом, казалась адом. Жизнь без мысленных признаний в любви каждый раз, когда кто-то из них делал что-то, за что можно было умереть, казалась адом. Жизнь без сложностей владения друг другом казалась адом. Она не стоила ни малейших усилий, ни одной мечты, ни единого вздоха. Ведь за такую жизнь не то, что не хотелось умереть, за нее не хотелось ж.и.т.ь. — Как я проживу весь август без наших вечных разговоров и секса? — Абель заметил, опустив вниз глаза, как Грант быстро перебирает пальцами пустой бокал из-под шампанского, глядя куда-то вглубь лабиринта из растений, что занимал весь задний двор богатого поместья мэра Йорка. Это был первый прием, на который пригласили обе семьи одновременно, не боясь, что это может испортить праздник, а именно день рождения мэра, по большей части благодаря тому, что Грант и Кай постоянно были вместе, даже не разговаривая с другими гостями по одиночке.- Я уже вижу, как буду удовлетворять себя каждую ночь, представляя твои стоны и то, как ты всегда закатываешь глаза в тот момент, когда… ну, ты понял. А еще я могу в это же время говорить с тобой по телефону… Секс по телефону — это же не такая нелепая вещь, это же здорово, нам стоит попробовать… — Грант, — мягко и тихо прервал его Кай, незаметно положив руку на его предплечье, заставив Фостейна остановиться и оставить в покое бокал, который так и норовил при резком движении выскользнуть из рук и разбиться о бетонную дорожку, на которой они оба стояли, прислонившись спинами к большой статуе, — ты начинаешь нервничать, — заметил он по голосу Гранта и по тому, с каким усилием он произносил каждое слово так, чтобы оно было понятным. Фостейн громко усмехнулся, дернув головой. — Месяц без тебя — это месяц без секса, серьезно, я нервничаю? — с вселенской иронией выдал Фостейн, медленно повернув голову на спокойного и как всегда прохладного в любом отношении Абеля, который распахнул пиджак, складывая руки на груди. — Я думаю, с этим можно справиться, — с полуулыбкой произнес он, — к тому же, скайп никто не отменял. Глаза Гранта, прикованные к Паркер, что стояла у огромного лабиринта и беседовала с дочкой мэра, заметно загорелись, а губы изогнулись в паскудной усмешке. -Оу. Ты станцуешь мне в скайпе? — таким тоном голоса уточнил Грант, будто Абелю вообще не стоило отвечать, потому что он уже этим голосом выразил то, на что возлагал большие надежды. Кай же выразительно приподнял брови, посмотрев на своего парня с великим недоверием. — Станцую? Серьезно, Фостейн? — Предлагая скайп, ты же явно не имел в виду, что мы будем болтать ночами, пялясь на звезды и делясь богатыми впечатлениями за день. Нет, мы, конечно, можем пострадать жутким романтизмом и признаваться друг другу в любви каждые пять секунд, но нам же надоест на третий раз и… — Да, я не это имел в виду, — прервав его выразительным жестом, проговорил Кай, широко улыбнувшись. — Я подумал, что стриптиз в твоем исполнении смотрелся бы куда круче в танце, поэтому… — О, в таком случае тебе бы сразу расхотелось себя удовлетворять, потому что тебя бы накрыла истерика и приступы смеха, — утробным голосом попытался убедить его Абель, и Грант сузил глаза, выдержав выразительную паузу. — Неправда. Я бы никогда не стал смеяться над тобой, — Кай с вселенским сарказмом перевел взгляд на глаза Гранта, чуть выгнув одну бровь. Фостейн же сначала состроил невинное выражение лица, прикусив сережку в губе, но все равно не выдержал и улыбнулся, запустив в волосы пятерню.- Ну ладно, может, чуть-чуть. — И я, вообще, глубоко сомневаюсь насчет «разговоров ночь напролет», потому что разница во времени у нас будет в восемь часов, — с диким упреком выдал Кай, и Грант мгновенно стер улыбку с лица, перемнувшись с ноги на ногу и уже представляя, что именно Абель собирался ему сказать.- Господи, Я.п.о.н.и.я. Грант, я думал, с кровати упаду, когда ты мне сказал. — Я сам чуть не упал. — Если бы ты поехал куда-то в пределах Европы, то нам не составило бы труда увидеться, потому что я буду все лето в Амстердаме. Но Япония? — Видишь ли, в Амстердаме мы провели все наше п.р.о.ш.л.о.е. лето, и сейчас мы там будем разве что перелетом, — попытался сострить Грант, приобняв Кая за талию и заставляя его подвинуться к нему ближе.- Это все Паркер. Она почему-то очень хочет в Японию, и это было единственным условием, при котором она вообще согласилась куда-то этим летом ехать… — Я знаю, она практически живет сейчас у Кроссвэллов, — кивнул Кай, тоже на автомате найдя Паркер среди гостей. — Мы с Лейтоном смогли уговорить ее поехать куда-то в августе, и в итоге она согласилась на Японию… По правде, мы каждое лето проводим там, где она хочет, потому что, ну, это она всегда руководит процессом, а не я, мне обычно плевать, — убедительно произнес Грант, хмыкнув.- Восемь часов, в конце концов, не такая уж и большая разница. — Ладно, я просто сам не представляю месяца без тебя, поэтому так реагирую. — Да я понял, — самодовольно произнес Грант, потянувшись к Каю и надолго прижавшись губами к его щеке. Абель скривил губы в усмешке, не став отталкивать Гранта и просить его вести себя не так открыто при всех, потому что он сам это не слишком любил, потому что сейчас он пытался старательно переучить себя и убедить в том, что в поцелуе при всех не было ничего такого, чего стоило смущаться. Фостейн любил выражать свои чувства в любой момент, и он часто на запреты Кая лишь закатывал глаза и называл его недотрогой, и Абелю стало казаться, что он действительно ведет себя слишком невинно на людях. Это нужно было исправлять, он понимал, что, возможно, это в какой-то степени обижает и Гранта. Самым крутым в отказе собственным принципам стало то, что ему каждый раз было до мурашек приятно от этих спонтанных поцелуев Гранта. Правда, никогда не знаешь, кто на этот раз станет их свидетелем. — Мой отец сейчас посмотрел на нас так, будто мы только что убили ребенка, — тихо проговорил Кай, когда Фостейн от него оторвался, провожая глазами своего отца, что подошел к парню, державшему подносы с шампанским. — Ну и пусть, — усмехнулся Грант в щеку Абеля, отстраняясь от него наконец и заглянув в глаза, — если бы тебя тут не было, эта «вечеринка» точно провалилась бы. — Я давно понял, что тебе скучно. — С тобой мне будет весело даже на тренинге в поддержку отказа от алкоголя, — проговорил Грант с запинкой, пытаясь за секунду придумать, кажется, самое скучно для него мероприятие. Абель перестал сверлить глазами спину отца, который иногда оборачивался, сталкиваясь с ним взглядом, и повернулся к Гранту, совсем легко, но искренне улыбнувшись. — Я люблю тебя, Фостейн. Вот как раз за такие нелепые комплименты. — А я люблю тебя за то, что ты никогда над ними не смеешься, — таким же голосом ответил ему Грант, на мгновение выдержав паузу, но затем, поняв, что чего-то не хватает, все-таки добавив: — Абель. Обычно после подобных слов они не могли удержаться и следующие несколько часов, а, может, даже и всю ночь просто не отрывались друг от друга, найдя себе подходящее место. Дом мэра был все-таки не очень подходящим местом, поэтому им пришлось ограничиться поцелуем и пообещать друг другу после этого всего отправиться к кому-нибудь домой, или же просто взять машину и поехать куда-то за пределы города, до самого утра не вспоминая о том, что их обязательно ждала встреча с какими-то важными людьми, очередная ссора с родителями или же финансовые проблемы. В этом и было счастье. В этих самых мгновениях д. о. наступления чего-то, что не вписывалось в понятие «счастья». Возможно, они должны были родиться в другую эпоху и быть королями огромных и прекрасных земель. Им суждено было любить друг друга так долго, насколько хватило бы ударов их сердец. И постоянно отвоевывать эту любовь у памяти, которая хранила воспоминания об их вражде. Они были будто под стеклянным куполом, спрятанным в потайную комнату, закрытую на семь замков. Они были будто их секретом, который они не стремились забыть или прогнать, а, напротив, бережно хранили, потому что это было их частью. Пусть не лучшей, но давшей начало всему тому, что происходило сейчас. И не было смысла обижаться на раны из прошлого, если они помогли случиться чему-то грандиозному в настоящем. Это было второй вещью, что Кай и Грант пообещали себе запомнить. Первой же было то, что за человека стоит держаться только в том случае, если его имя появляется на губах с первыми лучами солнца. Таких людей нужно схватить покрепче и сделать все, чтобы они захотели вцепиться в ваши плечи в ответ. — Я старательно пыталась вспомнить, у кого еще в этот же самый день — день рождения, но на ум так ничего и не пришло, — невзначай сказала Роза Абель, подойдя к сыну, одиноко стоявшему с телефоном в руке. То, что она подошла к нему сейчас, вовсе не было случайностью и желанием просто обменяться с сыном несколькими словечками. Она выжидала, пока они разойдутся с Грантом хотя бы ненадолго, и под конец вечера, когда Фостейна позвал его отец, чтобы представить кому-то, она стремительно закончила разговор с женой мэра и поспешила к сыну. — Да, память тебя не подводила, — усмехнулся Кай, отрываясь от телефона, — сегодня день рождения у Эшли Мюррея. Ему восемнадцать. — Ах да, точно, — быстро спохватилась Роза, закивав.- Он… все еще в коме, да? — Да. Уже месяц прошел, — тихо подтвердил Абель, вздохнув. Роза перевела беспокойный взгляд на сына, положив руку на его плечо, а Кай, заметив это, только покачал головой, переведя взгляд на мать.- Нет, все нормально, я, вроде как, привык уже к этой мысли. Роза многозначительно кивнула, отдав свой бокал одному из официантов, и все-таки помедлила, понимая масштабы того, что она хотела рассказать сейчас своему сыну. Возможно, она поступала аморально и неправильно по отношению к своей семье, но она точно не делала ничего такого, что навредило бы непосредственно им. Роза знала, что это было единственным правильным решением, которым она хотела поделиться с сыном, ведь она видела его желание помочь Фостейнам. — Кай, дорогой, я хочу кое о чем с тобой поговорить, и это очень важно, — сказала Роза не так громко, взяв сына под руку и медленно направляя его в сторону лабиринта. Кай же поддался ей, понимая, что его мать хотела не привлекать к ним ненужное внимание, и он поддержал ее в этом, расслабившись и сдержанно улыбаясь всем, с кем сталкивался сейчас его взгляд. — Что-то случилось? — Это касается Фостейнов. — Что? Фостейнов? — Да, возможно, я знаю, как помочь их положению, — Абель невольно округлил глаза, вцепившись рукой в предплечье матери и прокручивая в голове еще раз ее слова, чтобы понять, не послышалось ли ему.-.Ты должен запомнить то, что я тебе сейчас скажу, — предупредила его Роза, останавливаясь и поворачиваясь лицом к сыну, который серьезно и внимательно посмотрел ей в глаза. — Конечно, говори все, что знаешь. — Помнишь того человека, которому я представила тебя на выпускном? — Да. Не очень приятный тип. — Помнишь, как его зовут? Абель задумался на мгновение, сдвинув брови к переносице. — Дерек… Уинслоу? — неуверенно произнес он не настолько хорошо запомнившееся ему имя того мужчины, с которым его почему-то так хотела познакомить Роза месяц назад. — Именно, — миссис Абель кивнула, незаметно оглядевшись, — послушай, я знаю, как это прозвучит, но ты должен рассказать Гранту, что они еще могут спасти свой бизнес, если они продадут свои акции этому человеку. — Акции? Мам, акции — единственное, что осталось у Гранта и его семьи, ты хоть понимаешь… — Понимаю, — прервала его Роза, серьезным взглядом заглянув в глаза сыну.- Продажа этих акций именно этому человеку поможет спасти их бизнес. — Подожди, а…, а разве Уинслоу не работает на н.а.с.? — кажется, в чем-то запутавшись, спросил Кай, припоминая, что отец уже произносил однажды его имя, когда говорил о банкротстве Фостейнов. — Уинслоу работает на тех, на кого ему выгодно работать. Он работал на нас, потому что твой отец хорошо ему заплатил в обмен на информацию, — так тихо проговорила Роза, будто бы ей было очень неудобно об этом говорить.- Я знаю, какими акциями владеет отец Гранта, и они имеют большую ценность для Уинслоу. Поэтому он должен продать их не за деньги, он должен обменять их на то предприятие, которое находилось под его руководством до того, как оно перешло к Дереку. — Уинслоу отобрал предприятия у Фостейнов? — с заметным недовольством проговорил Абель, только сейчас начиная осознавать, сколько всего он попросту не знал до этого времени и сколько еще не знает Грант. — С бизнесом Фостейнов все очень сложно, Кай. После того как отец Гранта потерял права на предприятия, одним из них завладел Уинслоу, а остальные, как ты уже знаешь, перешли в руки той фирме, что помогла им обанкротиться. После того, как она попыталась положить глаз на Раундвью, прикрывая свои мотивы желанием сотрудничать, многие ополчились против нее, и в итоге все их планы и уже совершенные преступления открылись властям. Но у Фостейнов не было возможности вернуться бизнес, потому что они потеряли почти все, — покачав головой, произнес Роза со вздохом.- Если отец Гранта вернет права на то, чем владеет Уинслоу, он сможет поднять бизнес и вернуть все остальное. Твой отец тоже это понимает, но он не думает, что Фостейны действительно пойдут на такой риск. — Но они должны, — догадался Абель, глядя в глаза матери, которая одобрительно кивнула, поджав губы. — Как только они это сделают… — Я понял, — быстро прервал ее Кай, поднеся руку ко лбу и вздохнув так, будто его голова сейчас разрывалась то ли от количества новой информации, то ли от облегчения и радости, что он сейчас испытывал, — господи, это же… это же замечательная новость. — Да, Кай, это все исправит. — Но почему? — вдруг задал он вопрос, который только сейчас появился у него в голове. Возможно, ему просто не верилось, что хоть кто-то из его семьи был на его стороне и полностью поддерживал его отношения с Грантом.- Почему ты рассказала мне об этом? -Потому что я не хочу радоваться чужому горю, — пожав плечами, произнесла Роза, найдя глазами Гранта Фостейна, который стоял вместе со своим отцом и со скучающим видом его слушал.- Мне нравится Грант. И я знаю, что это очень важно для тебя, поэтому я не смогу и дальше жить, скрывая это. — Спасибо, — искренне поблагодарил ее Кай, сжав рукой ее руку, облаченную в белую красивую перчатку, — я должен все ему рассказать, поэтому… — Конечно, иди, — коротко кивнула Роза, и когда сын, отпустив ее руку, сорвался с места и быстрым шагом подошел к Гранту, вклиниваясь в его разговор с отцом и отводя его в сторону, она выдохнула, прикрыв глаза и понимая, что ей нужно было срочно выпить. Сравнение с Ромео и Джульеттой уже превратилось в привычку при виде Абеля и Гранта. Самое смешное, что от Ромео и Джульетты им досталась только вражда семей и ничего боле. Хотя… может, и это все-таки было поправимо? «Им суждено было любить друг друга так долго, насколько хватило бы ударов их сердец». *** По сути, каждый человек сам решает, как распоряжаться своей жизнью. Он решает, как будет выглядеть, какие решения принимать, какие люди будут его окружать день ото дня, кому он будет доверять и стоит ли доверять кому-то вообще. Жизнь лишь подкидывает задачи различной степени сложности, но человек сам принимает решения, как с ними поступать и как к ним относиться. Все время, которое есть у человека, он тратит на игры с жизнью, это как прохождение какого-то квеста. Она изворачивается и ставит человека в совершенно неожиданные положения, окружает совершенно непредсказуемыми людьми, пытается поставить в безвыходные ситуации, а человек тратит время на поиск этого выхода, отсева ненужных людей и анализ собственных действий. Как только он выигрывает, он получает от нее снисхождение, которое не будет длиться долго, балуя наградами особо упорных и не сумевших в ходе ее игр понять ее замысел и не потерять при этом свое лицо. Иногда может показаться, что вокруг ничего не происходит и кому-то удалось скрыться из поля ее внимания и избежать всего того, что обрушивается на плечи других. А иногда, напротив, кажется, будто все идет навстречу человеку, его решениям, желаниям, его действиям и словам. Он находится на самой сцене, прямо перед ее носом, выступая будто ее любимцем, самым преданным и избалованным наградами ее ребенком, одним из сильнейших, кого надломить и, тем более, прогнать со сцены было не так просто. Обычно на таких людей — на скрывшихся и тех, кто всегда был на виду — у жизни другие особые планы. На таких людей у нее всегда был какой-то козырь, который неизвестно как мог отразиться на их судьбах. И она держала этот козырь при себе до самого конца, до самого нужного времени, иногда оттягивая и дожидаясь, когда эти люди будут меньше всего готовы к ее шагу. Она всегда их читала. Л.ю.д.е.й. Их эмоциональные состояния, их мысли и настоящие лица, которые они зачастую могли прятать за масками. Она всегда знала, как поступать. И порой самые ее жестокие решения по отношению к людям, к скрывающимся, к любимчикам и всем остальным были не наказанием и не намерением ударить побольнее. Эти решения служили проверкой, а иногда необходимым шагом, чтобы помочь человеку что-то разглядеть или понять. Жизнь отнимает у человека одних людей, чтобы он смог обратить свое внимание на других или чтобы он позже встретил кого-то, кого бы никогда не встретил, будь он с теми, кого пришлось отнять. Жизнь мешает человеку добиться своей цели, чтобы он понял, что совершит ошибку, если продолжить биться в ворота, которые она для него закрыла. Бывают, конечно, строгие исключения из правил этой самой жизни, поражавшие ее тем, что они делают с ней. Иногда, когда жизнь уже истратила все свои козыри против кого-то и осталась ни с чем, пытаясь отдышаться и отдохнуть с чувством, что она все сделала правильно, ее собственные дети восстают против нее и ее решений, и все ее козыри трещат по швам и попросту начинают выдавать сбой. Иногда у нее не получается укротить кого-то, открыть кому-то глаза, отодвинуть кого-то от своей цели. И тогда она с чувством трепета и смиренности должна будет признать свое поражение. Ученик всегда лучше. Жизнь учит людей слишком многому, чтобы потом надеяться, что они не поняли, как с ней нужно играть. Человек способен привыкнуть к чему угодно, и это факт. Факт, с которым Лейтон Кроссвэлл готов был поспорить. И у него были железные аргументы, доказывающие то, что когда жизнь ставит тебя в тупик, то это просто невозможно — привыкнуть к этому тупику. Были вещи, к которым человек никогда не сможет привыкнуть. Человек не может привыкнуть проигрывать. Человек не может привыкнуть терять людей. Человек не может привыкнуть к своей беспомощности. Лейтон получше других знал, что значит быть беспомощным. Речь не идет о беспомощности по отношению к чему-то, что нужно сделать, речь идет о беспомощности перед самим собой. Когда тебе кажется, что своей слабостью ты просто предаешь себя и то, каким ты всегда был, о чем думал, чем жил. Лейтон был тем самым человеком, кто всегда находился на сцене жизни, был ее любимцем, постоянно срывающим награды и лавры. Жизнь вовсе не баловала его этим, потому что каждая награда и право стоять на сцене Лейтону доставались его каждодневным трудом. Не только физическим трудом, но и трудом быть самим собой. То, каким был Лейтон Кроссвэлл, во многом определило то, что он никогда не будет стоять в стороне и наблюдать, как жизнь проходит мимо него. У него были раскрытые глаза, он будто видел саму жизнь насквозь, все ее замыслы, повороты, еще не сделанные решения. Он умел этим пользоваться и обходить стороной любую нападку. Он любил вмешиваться в ее ход и раскрывать глаза другим. Он видел и слышал людей, он понимал их, как никто другой, потому что умел не позволять своим эмоциям и проблемам затмить его зрения и затуманить его разум. Он понимал все, что ему говорили, он находил решения любой проблемы, и, когда жизнь пресекала его планы, он изворачивался и никогда не позволял себе растеряться или упасть духом. Другие падали духом. И он считал, что еще одного упавшего духом будет чересчур много. Кому-то необходимо было оставаться в сознании, когда весь мир сходил с ума. Лейтон притягивал других людей, похожих на него, притягивал настолько, что они становились одержимы им и тем, как он разговаривает и какие вещи говорит. Он отталкивал слабых, боящихся его ярких глаз, в которых нельзя было увидеть душу, как считали многие. Лейтон играл именно такую роль. И умением быть именно т.а.к.и.м, несмотря на все попытки людей и ситуаций прижать его и заставить действовать по-другому, он заслужил право быть на сцене. И жизнь побаивалась таких, как он. Потому что Лейтон Кроссвэлл был кем-то вроде не самого преданного, зато самого сильного воина — в один прекрасный момент он мог направить свое оружие на саму жизнь. Наверное, именно это заставило ее использовать свой козырь против Лейтона именно в тот момент, когда он меньше всего этого ожидал. Она решила увести его со сцены, показать, что его время вышло и у него было достаточно минут, чтобы насладиться ей сполна и использовать то, что он мог ходить. Отняв эту способность у Лейтона, она надломила его, нанесла поражающий удар мечом, использовав запрещенную технику. И Лейтону казалось теперь, что он каждый день предает самого себя, того, кто играл ту самую роль все эти годы, такую важную роль, которую очень легко предать смиренностью. В случай Лейтона, к этому невозможно было привыкнуть, с этим невозможно было смириться. Именно поэтому он ощущал беспомощность по отношению к себе, потому что все прекрасно понимал и видел, но ничего не мог сделать. Наверное, сделав такой ход, жизнь с опаской ожидала, что Лейтон возненавидит ее и действительно захочет направить свое оружие против нее, выйдя из-под контроля. Но в таком случае, вероятно, ничего бы не вышло, потому что это оружие жизнь успешно сломала. По крайней мере, она так думала. Сейчас же она, молча и тяжело переводя дыхание от осознания своего проступка, наблюдала за Стэфани Гонсалез. Нет, эта девушка вовсе не было одна. Джером Кроссвэлл, Грант Фостейн, Мэриел Стэйси и прочие и прочие, кто по-прежнему был рядом с Лейтоном и кто помог ему пережить самое трудное для него время. Все они вызывали в жизни трепет, потому что сейчас ей казалось, что она ошиблась и оружие по-прежнему было здесь. Нет, оно не пряталось в окружении Лейтона, оно было в нем самом, но те, кто был рядом, особенно Стэфани, помогали этому оружию не исчезать под натиском разочарований и бесконечных депрессий. В этой девушке, что все это время была рядом с ним, не сдаваясь даже тогда, когда пытался сдаться Лейтон, и стоя прочно на своих ногах, когда этого не мог делать он, жизнь увидела того, кто смог бы настроить е.г.о. против н.е.е. И ей не верилось, что это она, сама жизнь, поспособствовала тому, чтобы сила влияния Стэфани на Лейтона так выросла, а то, что было между ними, стало таким прочным и безумным. И ей оставалось только смотреть. Наблюдать за ними, не вмешиваясь, потому что следующих ход, как по закону шахмат, был за Лейтоном, и она уже не имела права отнимать этот ход у него. — Я была в больнице вчера. Как только проснулась и ушла от тебя, перед тем, как заехать домой, я заезжала в больницу, побыла там немного с Эшли и Джинксом, — спокойным голосом произнесла Паркер, поправив на плече лямку летнего белого платья и подтянув юбку, оголяя свои колени. На эти колени она положила ноги Лейтона и легким движением закатала его джинсы до колен и, оторвавшись спиной от мягкой спинки дивана, принялась медленно мять руками его игры, опускаясь к стопам.- Знаешь, у них довольно милые родители. Я, конечно, слышала о том, что они поссорились сначала, потому что родители Джермана обвинили во всем Эшли, но я думаю, это было из-за того, что они очень подавлены и места себе найти не могут. И видел бы ты маму Эшли, на ней просто нет лица. Прошло уже пять недель, как они в коме, а их родители ни дня нормально не провели дома, — Паркер вздохнула, легко пожав плечами, но Лейтон, лежащий на диване и смотрящий на ее профиль, заметил, как ее лицо напряглось.- Я говорила с ними. С Эшли и Джи. Сказала им, что мы все очень скучаем и хотим поскорее с ними увидеться и поговорить. И я оставила им обоим фотографию с альбома, которую мы сделали в твоем доме. Она такая классная. Только вот, увидев ее, мама Джинкса заплакала еще сильнее… — Не представляю, что они чувствуют. Всю жизнь семьи жили бок о бок, а теперь их сыновья на грани жизни и смерти, — Лейтон покусал губу, теребя пальцами кончики своих распущенных волос, лежащие у него на груди. -Пять недель — это так много. По себе знаю, ведь для кого-то июль пролетел очень незаметно. Но я очень четко ощущаю, как тянется время, когда я просто сижу в коляске или лежу. Время будто замедляется, серьезно. И то, мое положение скрашиваешь ты, Джером и все те, кто приходят. Я хотя бы живу, понимаешь? — Паркер покивала, продолжая усердно массажировать ноги Лейтона, повторяя действия врача, которая раньше дважды в день делала ему этот массаж, а Паркер тем временем всегда за ней наблюдала. Она хотела его расслабить. Лейтон полностью впустил ее в свою жизнь, только вот старался не позволять ей постоянно за них ухаживать, потому что он сразу чувствовал себя неловко, и она это замечала. Но ей хотелось быть ближе. Эта близость была такой же приятной, как и больной, но за этот месяц Паркер, кажется, ни разу не позволила себе заплакать, даже тогда, когда у Лейтона случался очередной приступ слабости. Она просто была рядом, а он безумно ее любил. И они жили. Поэтому да, Паркер понимала, о чем ей говорил Лейтон.- Ожидание, когда твой сын выйдет из комы, ужасно томительно. И каждый день все больше приближает их либо к смерти, либо к этой постоянной коме, из которой им выйти все сложнее и сложнее. — Но они в коме. Задумайся, мы сейчас спокойно об этом говорим, потому что да, это кома и это ужасно, но это значит и то, что они все еще живы. А если… — Если они умрут? — усмехнулся Лейтон, дернув головой и рассматривая волосы Паркер, которые спускались по ее спине и блестели огненно-рыжим из-за солнца, которое через открытый балкон попадало в комнату.- Да, я задумывался об этом. Но это слишком неприятно, чтобы действительно об этом думать. Мы ведь не знаем, что с ними будет, верно? Они могут выжить и быть совершенно несчастливы тем, что им дали еще один шанс. И даже не знаешь, что же лучше в этом случае. Поэтому я считаю, что нет смысла пугать себя «а если, а вдруг». Нам остается только ждать, — Паркер задумчиво выпятила нижнюю губу и немного прищурилась, согласно кивнув Лейтону. И тот вдруг улыбнулся совсем легко, но очень красиво, Паркер любила эту его улыбку, особенно сейчас, когда его улыбки были такими ценными.- И ты не обязана это делать, если что, — проговорил он, имея в виду то, что она сейчас делала, на что Паркер лишь усмехнулась, мельком посмотрев в глаза Лейтона. — Но я могу. И хочу, мне совершенно не сложно это делать. А еще я считаю, что у меня получается совсем неплохо, — самодовольно сказала Паркер, и Лейтон издал смешок, опустив глаза на ее руки, наблюдая за тем, как она своими красивыми пальцами с прекрасным маникюром на длинных ногтях массирует его ноги.- К тому же, ты только что делал упражнения с Джеромом, и массаж нужно делать, когда твои хоть немного разогреты, так их можно разогреть еще больше, а это очень полезно, ты и сам это знаешь. — Полезно, когда это дает хоть какой-то результат, — не так громко сказал Лейтон, обреченным взглядом глядя на свои ноги. Паркер медленно перевела на него глаза, сжав губы в плотную линию, но Лейтон ей невесело улыбнулся, склонив голову набок.- Я ценю то, что ты делаешь, правда. Но мне кажется, что Джером зря тратит свое время. Врачи отказались от терапии, сказав, что в моем случае то, что она принесет результат, равняется одному проценту. А он все равно делает все это со мной, как и много лет назад, не слушая никого. И ты ему потакаешь. — Я… — Скажи, Стэф, — прервал ее Лейтон, когда понял, что, открыв рот, Паркер не сможет продолжить и сказать то, что она хотела, — ты хоть немного веришь в то, что я встану на ноги? Паркер вовсе не поразил этот вопрос, хотя он способен был любого заставить впасть в ступор и, нервно улыбаясь, промямлить что-то нечленораздельно. Наверное, она знала, что он когда-нибудь спросит ее об этом. Каждый день видя, как Джером и родители Лейтона стараются убедить его, что ничего еще не потеряно и всегда есть надежда и шанс, каждый раз замечая, как это все выслушивает Лейтон, как он кивает, делая эти упражнения, но какой при этом у него грустных взгляд и совершенно не настроенное на победы состояние, Паркер становилось больно и ужасно не по себе, потому что в такие моменты ей казалось, что это все зря, а от этого ощущения ей становилось только хуже, ведь она искренне желала Лейтону снова почувствовать себя собой. Паркер повернула голову в сторону Лейтона, но посмотрела на Джерома, который стоял на балконе к ним спиной и курил, похоже, совсем не слыша, о чем они разговаривали. И она смотрела на него все то время, пока молчала, пока Лейтон терпеливо выжидал ее ответа. — Да, — кивнула наконец она, — я верю в это. — Правда? — Да, потому что… потому что, знаешь, я могу в это не верить. Просто не верить в это и все, от этого мое отношение к тебе не измениться, — Паркер пожала плечами, снова опустив глаза на его ноги, —, но в чем тогда смысл? В чем смысл, если не верить? Лейтон, каждый раз, когда ты решаешь сдаться, вспомни, к.о.м.у. ты сдаешься. Хочешь сдаться жизни? Самому себе? — рыжеволосая Гонсалез хмыкнула, скривив свои губы в привычной Лейтону усмешке.- Кроссвэлл, которого я знаю, скорее, бросится вдогонку жизни и в итоге пробежит мимо нее, чем сдастся и будет следовать ее указке. Именно ты заставляешь меня верить. А еще ты считаешь, что это пустая трата времени, но продолжаешь выполнять то, что говорит тебе он… — Я делаю это, потому что не хочу его расстраивать, — тоже украдкой обернувшись на Джерома, проговорил Лейтон, — он всегда помогал мне, но у меня такое чувство, будто я его подвожу. И чтобы загладить эту вину, я и выполняю все то, что он мне говорит. Так он хотя бы видит, что я пытаюсь. — Это лучше, чем ничего, — со вздохом сказала девушка. — Я слышал, кстати, как утром вы опять ругались, — как бы между прочим проговорил Лейтон, заглянув Паркер в лицо. — Я думаю, это наше нормальное состояние, — она фальшиво улыбнулась, массируя стопы Лейтона, — наверное, Джером все еще против моих появлений в вашем доме. — Это неправда, — с усмешкой покачал головой блондин, — он знает, как ты для меня важна. — Это не мешает ему меня раздражать. — Брось, ваши ссоры даже несерьезные. Вам так, лишь бы словами друг в друга побросаться. — Ну, это у вас семейное, — Паркер вдруг вспомнила первые дни Лейтона в Раундвью, когда они только и делали, что ссорились по пустякам и давили друг другу на нервы. Лейтон тогда раздражал ее буквально всем, даже тем, что просто дышал и существовал, и она, как и он, постоянно искала причину, чтобы «побросаться словами» и на взводе разойтись до следующей ссоры. Сейчас казалось, будто это было так давно, что в это даже с трудом верилось. — Стэфани, я хотел, на самом деле, попросить тебя кое о чем, — Паркер вынырнула из своих воспоминаний и стерла с лицо какую-то легкую и глупую усмешку, снова став серьезной и внимательной. — Да? О чем? — Я хочу, чтобы ты приняла участие в следующих этапах чемпионата по фехтованию вместо меня, — Паркер чуть приподняла брови, покосившись на Лейтона в каком-то давящем молчании. Он хмыкнул.- Они все равно ищут мне замену, ты и сама говорила. И им пора вспомнить, к.т.о. тогда принес поведу школе. Я хочу, чтобы это была ты. Если ты согласишься участвовать в следующем этапе, что будет через полторы недели, то в сентябре ты, возможно, принесешь окончательную победу Раундвью, — Лейтон легко пожал плечами, улыбнувшись.- Ты ведь тоже хочешь этого, разве нет? — Очень хочу, — не сдержав ухмылки, проговорила девушка, задумавшись лишь на мгновение, — и я приму участие, — кивнула она, заглянув в проницательные глаза Лейтону.- Постараюсь не подвести тебя. — Я уверен, что твой допуск к соревнованием будет лучшим решением, которое только может принять Раундвью. У других просто не будет шансов против тебя. — Ты мне льстишь, Лэй, — хитро сощурив глаза, проговорила Паркер. Лейтон посмеялся. — Как я могу? Лейтон некоторое время в тишине наблюдал за Паркер, прядь волос у которой свесилась с плеча и закрыла ее лицо от его взгляда. Девушка не обратила на это внимания, а вот Лейтон приподнялся, опираясь рукой о спинку дивана, и второй рукой медленно заправил эту прядь ей за ухо, заметив, как она сразу легко улыбнулась. — Черт! — О боже! — одновременно с Лейтоном вскрикнула Паркер, выпрямившись и подняв руки от неожиданности. Нога Лейтона только что дернулась и на мгновение согнулась, затем снова приняв исходное положение, и Паркер незамедлительно положила на нее свои руки, будто проверяя, все ли было в порядке.- Господи, я испугалась, — нервно проговорила она, пытаясь заставить сердце биться медленнее.- Прости, Лэй, я, наверное, что-то сделала… — Нет-нет, это просто… мне просто стало щекотно, ты провела ногтями по стопе, — пояснил Лейтон, тоже нервно улыбаясь. Похоже, это напугало их обоих. Он окончательно сел на диване, приблизившись к Паркер и буквально слыша, как она переводит дыхание. — Черт, это было так резко. — Да сам не ожидал. — Как ты это сделал? — придя в себя, вдруг спросила Паркер, приковав взгляд к его ноге, которую она сейчас сжала рукой. До нее постепенно что-то начало доходить, что не дошло сразу из-за шока. Похоже, то же самое происходило и с Лейтоном? — Ч-что? — Как ты сделал это? — настойчиво повторила Паркер, широко распахивая глаза.- Как ты так смог согнуть ее? — она оторвала взгляд от ног Лейтона и так быстро перевела на него самого, что он задержал дыхание от неожиданности, растерянно забегав глазами по ее лицу. — Я… — Лейтон… — Я не знаю, она сама, — быстро проговорил Лейтон, четко почувствовав, что сердце у него забилось в разы сильнее, — мне просто стало щекотно, и… это как рефлекс. Так… бывает. — Н.е.т, не бывает, — низким голосом проговорила Паркер, мысленно прокручивая в голове этот момент. Момент, когда нога Лейтона сама дернулась, оторвавшись от ее коленей, и согнулась будто сама по себе. Это длилось считанные секунды, но даже эти секунды могли говорить о том, что это было не просто так. Это все не могло произойти из-за какого-то там рефлекса, нет. И Лейтон тоже это понимал, Паркер это видела по его большим глазам, в которых вдруг что-то загорелось.- Лейтон, ты… ты пробовал после каждой тренировки вставать с поддержкой? — Шутишь? — Мы ведь говорили об этом, — укоризненно покачав головой, сказала она, на что Лейтон только вздохнул, нервно сглотнув. — Я не хотел разочаровываться, вот и все. Я знал, что не выйдет. Паркер еще несколько минут смотрела в его большие от шока глаза, а затем, медленно поставив ноги Лейтона на пол, встала, поправив платье и выжидающе глядя на блондина. Лейтон понимал, чего она хотела, но сейчас он боялся этого, как никогда. Он смотрел на свою ногу, которая неподвижно стояла на полу, понимая, что именно эта нога, е.г.о. нога согнулась несколько минут назад, как и нога любого другого человека, когда ему становилось щекотно. Он помнил это ощущение. Он хорошо почувствовал, как мышцы сократились и как нога оторвалась от коленей Паркер, выразительно дернувшись. Это невозможно было воспринимать спокойно, и Лейтон сейчас делал все, чтобы вести себя адекватно, но ему действительно было страшно разочароваться в том, что он только что почувствовал. — Похоже, ты ошибся. — Стэф… — Лейтон, давай, — перебила его Паркер, дернув рукой в коротком жесте, — обними меня за шею и попытайся, я выдержу тебя. Даже если у тебя выйдет совсем чуть-чуть, это уже позволит тебе начать терапию или… или плевать на эту терапию! Ты сам видел, что только что произошло, Лэй. Давай, — Паркер произнесла это голосом, который немного подрагивал, причем нельзя было определить, почему именно. У нее было такое чувство, что она готова была разрыдаться прямо сейчас или же, наоборот, нервно засмеяться в тупой истерике. Наверное, ей тоже было страшно. По крайней мере, Лейтон видел, как подрагивали пальцы на ее руке, которую она вытянула к нему в выжидающем жесте. Кроссвэлл вздохнул как-то неуверенно, но все равно протянул обе руки вверх, к Паркер, которая тут же нагнулась, позволяя ему крепко обнять себя за шею. Она же вцепилась руками в его спину, сжав руками его пуловер и медленно выпрямляясь. Лейтону в этот момент хотелось зажмуриться или вообще задержать дыхание, как люди делают на очень волнительном моменте, смотря фильм или читая книгу. То, что произошло дальше, вообще больше походило на этот самый фильм, потому что Лейтону казалось, что это происходило не с ним. Паркер чувствовала тяжесть на свои плечах и крепко держала Лейтона, не давая ему упасть, а он каким-то чудом пытался разогнуть колени, что до конца у него так и не получилось. Но разве сейчас это было важно? Ведь Паркер только что почувствовала, как что-то коснулось ее туфли, и, опустив голову вниз, уткнувшись носом с волосы Лейтона, лежащие на его плече, она увидела, что этим «чем-то» была его нога, которую он сам к ней подвинул, практически не отрывая ее от земли. В этот момент, осознав это, Паркер громко выдохнула, и этот выдох показался даже ей самой слишком выразительным и истеричным, и она только сильнее обняла Лейтона, прижавшись щекой к его щеке и зажмурившись. Лейтон тоже судорожно вздохнул, почувствовав, как его грудь изнутри обжигает зародившийся вновь огонь надежды, которая медленно превращалась в его личную свободу. Это совершенно неописуемое чувство он ощутил второй раз за свою жизнь пускай и раньше «положенного срока». И только когда Паркер открыла глаза, она заметила, как, прислонившись плечом к прозрачной двери балкона, на них большими глазами смотрел Джером, который, увидев ее взгляд, заглянул в ее будто что-то говорящие ему глаза. И он кивнул ей, почувствовав необходимость это сделать, потому что не столько то, что к Лейтону возвращался контроль над своим телом, было невероятно, сколько она сама была невероятна. Она, находившаяся сейчас рядом и помогающая ему снова поднять оружие и в этот раз направить его на жизнь, держа ее на прицеле. И сколько бы времени это ни заняло, Лейтон Кроссвэлл еще поднимется на сцену, и на этот раз жизни придется признать свое поражение. «Каждый раз, когда ты решаешь сдаться, вспомни, кому ты сдаешься». *** «Я хотел спасти тебя». Почему-то именно эта фраза звучала у него в голове уже не первый раз. Такое ощущение, будто ее произносил кто-то другой, внедряя ее в его мысли. Хотя… это сложно было назвать мыслями или тем, что обычно обитает у людей в головах все остальное время, пока они не находятся во сне или же в коме. То, что происходило все это время, больше походило на затянутый сон, на бесконечную череду снов, которые вовсе не снились. Это не было черным пространством или дырой, да и света в конце тоннеля тоже не предвиделось. В таком состоянии можно было провести свою вечность и потом не пожалеть об этом. Хотя в таком состоянии даже чувствовать чего-то не можешь. Не можешь собрать мысли в кучу и нормально о чем-то подумать. Не можешь даже понять, откуда берется одна-единственная фраза, которую кто-то повторяет в голове несколько тысяч раз. Даже не осознаешь, твой ли это голос ее произносит или нет. Она появляется будто из неоткуда и застревает в голове, в этом странном пространстве, что сейчас окружало его со всех сторон. Она не была надоедливой или неприятной. На самом деле, даже если бы она была неприятной, он бы все равно не смог бы этого осознать. Все-таки у сна и комы были отличия. Когда находишься в коме, абсолютно не осознаешь, что это кома. Не осознаешь, что ты вообще существуешь и что ты когда-то жил. Ты даже не понимаешь, что такое «жил». Ему казалось, что-то, что происходило сейчас, было единственной «жизнью», и ничего другого не существует. Он зажмурился, напрягая что-то извне, то, что не находилось внутри этого пространства или его головы. И голос, неизвестно чей, перестал повторять эту фразу, которая оборвалась на втором слове. Она просто пропала, потому что он смог ее прогнать. И в этот же момент что-то пошло не так. Определенно что-то произошло, потому что раньше он бы не смог этого сделать. Фраза исчезла, но тише от этого не стало, потому что уже что-то другое забралось к нему в голову. Шаги, какой-то шелест, стук стекла, затем снова шаги. Звук, с которым обычно распахивают шторы или занавески, вздох, затем снова шаги. Он забегал глазами по пространству, и его ресницы заметно задрожали, намекая ему на то, что есть что-то за пределами того, где он находился. Он снова зажмурился. Эта палата находилась на солнечной стороне больницы, поэтому днем в нее всегда заглядывало солнце, а в последние дни оно радовало жителей города все чаще. Он чувствовал тепло на своей коже, чувствовал, как лучи солнца греют его лицо и руки, которые не были накрыты одеялом. Он не понимал, откуда берется это тепло и почему было ощущение, будто его руку кто-то только что бережно погладил. Невозможно было отличить: был ли это кто-то другой или же это лучи солнца были настолько теплыми и ощутимыми. Его рука дернулась, и несколько пальцев приподнялись над койкой, будто пытаясь поймать то, что сейчас грело их. Он снова немного зажмурился, а, когда расслабился, почувствовал сладкий запах, который появился только что, а еще и тень, которая легла на его лицо, закрыв его от солнца. Этот сладкий аромат цветов или ягод (невозможно было понять) завис над ним, и ему хотелось сделать глубокий вдох, чтобы почувствовать его сильнее, потому что пахло так вкусно. Но у него не получилось, что-то внутри будто противилось этому, отчего в груди все сжалось, и от этого дыхание замедлилось, и стало очень тяжело. Это было жутко неприятно, и он чувствовал это, все пытаясь и пытаясь сделать полноценный вдох, но сладкий аромат лишь ускользал у него, а он даже не мог его догнать или попытаться задержать в себе хоть на мгновение. Его начала охватывать паника, потому что он слышал потусторонние звуки, ощущал тепло солнца, чувствовал аромат, но не мог сделать то, что ему было необходимо. Паника в его груди росла, заставляя все вокруг рушиться и исчезать, и это было ужасное состояние, потому что, когда паника охватывает человека, его необходимо было глубоко и быстро дышать, тело как бы на автомате делало эти вдохи, только вот его тело все еще противилось, и это перерастало в настоящую катастрофу, потому что он стал ощущать эту панику всем своим телом и разумом. «Я хотел спасти тебя». Громкий вздох разорвал тишину палаты, когда одновременно с ним он резко сел на кровати, широко распахнув глаза и забегав ими по палате, буквально не видя ничего из того, на что он смотрел. Он так тяжело и панически дышал, что складывалось ощущение, будто он увидел что-то очень страшное или попал в экстренную ситуацию, но он всего лишь пришел в себя. Медсестра, находившаяся в палате и до этого спокойно менявшая раствор в его капельнице, сначала испуганно смотрела на него, но потом, громко выдохнув и все осознав, быстро подскочила к нему, заметив, что он находился в состоянии паники. — Господи, ну наконец-то, — пробормотала с глубоким облегчением она, беря одной рукой его за плечо и вытаскивая другой рацию.- Тише-тише, смотри на меня, все хорошо, ты просто очнулся, все в порядке. Смотри на меня, ладно? Просто посмотри… Позовите врача в триста вторую, повторяю, позовите врача, он очнулся от комы, — убедительно просила она в рацию, аккуратно беря его за лицо и поворачивая на себя, потому что его глаза смотрели куда-то вверх, будто осматривали потолок палаты. Она видела, как широко были распахнуты его красивые синие глаза, которые она увидела впервые за все это время и взгляд которых мечтали увидеть все те, кто знал как и почему он попал в эту больницу. — Вот так, хорошо… Его дыхание начало замедляться, когда он посмотрел на ее лицо, точнее, когда он сумел разглядеть ее довольно красивое вытянутое лицо с глубокими карими глазами, смотрящими на него так спокойно и мило, и пухлыми губами, которые слабо ему улыбались. Он слышал собственное дыхание и понимал, что может поднять руку или ногу, если захочет. Он контролировал собственное дыхание и видел ее лицо. Это спасало. Паника отступала. — Слава богам, ты пришел в себя, Джинкс. «Я хотел спасти тебя». Как только она произнесла это, он резко зажмурился, почувствовав, как его голову пронзила дикая боль. Только вот эта боль была искусственной, не вызванной препаратами или светом, который наконец ударил ему в глаза после стольких дней полнейшей тьмы. Эта боль была оттого, что в голову вдруг забралось все то, что произошло, и все это так быстро проносилось перед его глазами, что это вызывало ментальную и очень неприятную боль, из-за которой сфокусироваться на чем-то было очень сложно. Например, Джинкс вовсе не понял, сколько прошло времени и когда в палату зашел врач и его родители. Они все звали его, и он поднимал на них голову и осматривал взглядом, который показался каждому из них каким-то пустым и отсутствующим. Они что-то говорили ему…, а он не отвечал, хотя слышал, что они произносили. Мама крепко обняла его за плечи, и он почувствовал резкий запах ее шампуня, а потом его обнял и отец, похлопав рукой по спине, как он обычно это делал, и от него пахло мятой. Странно было понимать это, но не реагировать. Его память сейчас будто парализовала все то, чем он мог контактировать с миром, и пока она не перестанет показывать ему все то, что было до этого, он не очнется до конца. Джинкс находился в очень странном состоянии: он будто пришел в себя после комы, а его разум еще нет, и его приходилось «будить» насильно. — Что происходит, Джинкс? — услышал он совершенно незнакомый ему голос. Должно быть, это был доктор, сидящий рядом с ним на кровати.- О чем ты сейчас думаешь? — Запах… — Что? — вырвалось у миссис Джерман, которая отодвинула руку ото рта и всхлипнула, даже не пытаясь унять эти слезы от радости и облегчения, которое она сейчас испытывала. — Сладкий запах, — еще раз и более четко произнес Джинкс, глядя на свою руку, что лежала у него на коленях, — очень сильный запах, я его чувствовал. Пару секунд все в палате, включая и медсестру, которая убирала одну капельницу, чтобы присоединить другую, просто замерли, переглядываясь вопросительными взглядами, пока доктор не щелкнул пальцами, слабо улыбнувшись. — Вчера здесь была эта девушка, Стэфани. У нее очень сладкие духи. — Паркер, сынок. Она приходила к тебе, ты ведь… помнишь ее, да? — уточнила его мать, тоже садясь рядом с ним и аккуратно беря его руку в свою, пытаясь заглянуть Джинксу в его бледное и даже похудевшее лицо.- Ты ведь помнишь все, что произошло? — Джинкс, ты знаешь, почему ты здесь? — решил перефразировать вопрос врач, глядя через очки на Джинкса, который тоже медленно поднял на него глаза, окончательно приведя свое дыхание в норму. Его движения и реакции по-прежнему были заторможены, и на понимание сказанного уходило больше времени, чем обычно, потому что в этот момент он был занят еще и тем, что думал. Д. у.м.а.л. — Мы с Эшли хотели…- прервав давящую тишину в палате, произнес Джерман слабым голосом.- Мы хотели вместе… — Вы с Эшли пытались покончить с собой, — попытался помочь ему врач, видя, что Джинкс прекрасно понимает, что говорит, просто слова будто не идут к нему.- Вы вместе приняли яд, который способен был убить человека. Но когда вас обнаружили ваши однокурсники и вызвали скорую помощь, вы все еще дышали, поэтому нам пришлось ввести вас обоих в состояние искусственной комы, чтобы провести операции. Это все было очень рискованно, поэтому мы до конца не знали, сможете ли вы выйти из комы или нет. Ты, Джинкс, пробыл в коме шесть с половиной недель. Сейчас восьмое августа, если… — Где он? — Джинкс вдруг редко пришел в себя окончательно, снова посмотрев на доктора, а затем и на каждого, кто находился в палате. — Где Эшли? — Дорогой, он…- начала миссис Джерман, прервав себя и судорожно выдохнув, а Джинкс успел заметить, как ее взгляд метнулся в сторону, осознанно на что-то посмотрев. Джинкс дернул головой, пытаясь взглядом заставить ее продолжить, но потом все же повернул голову, увидев слева от себя еще одну койку, на которой, такое ощущение, что никто никогда и не лежал, потому что она была заправлена и не тронута, а все приборы выключены. — Где Эшли? Он уже очнулся или его перевели? Почему ты молчишь? — спросил у матери Джинкс, качнув головой, но не отрываясь глазами от этой койки, которая будто говорила о том, что на ней уже давно никого не было. Его дыхание становилось тяжелее и тяжелее, но он будто не осознавал, что снова не может его контролировать.- Эшли умер? — даже не вопросительно, а скорее утвердительно произнес Джинкс, оставив губы приоткрытыми и громко вздыхая. — Неделю назад, Джи, — тихим шепотом проговорила миссис Джерман, сжав руку сына и быстро заморгав, чтобы смахнуть с глаз слезы. Никто не ожидал, что Джинкс закричит. Хотя нет, это было бы полным враньем, потому что они ожидали этого, они ожидали какой угодно реакции, только не спокойной, поэтому им было так страшно говорить ему об этом. Никто не ожидал, что его крик будет настолько громким и пугающим всех, кто тогда находился рядом с его палатой. Но разве это кого-то волновало? Джинксу хотелось кричать еще громче, если бы это было возможным, ему хотелось кричать так громко, как ему было больно внутри, но ни один крик не был способен передать то, как сдавили ребра его легкие и как сердце медленно разрывалось на самые маленькие кусочки. Его крик был беспомощным, отчаянным и больным, и он мгновенно перерос в истерику и горячие слезы, которые побежали по его щекам и падали на белое одеяло. Он резко дернул рукой, в которую медсестра устанавливала капельницу, вырвав ее и задев саму установку, которая, пошатнувшись, упала, и раствор в прозрачной баночке с грохотом разбился. Звук разбившегося о пол стекла смешался с трещащим звуком, который послышался Джинксу изнутри. С этим звуком раскалывались замки, которые простояли нетронутыми так много лет. Они всегда казались прочными, потому что Джинкс всячески защищал их, не давая никому к ним притронуться. А сейчас они разрывались на куски и падали обломками вниз, куда-то в пустоту, откуда слышалось зловещее эхо от их столкновения с ней. Они рушились, потому что исчезла их самая крепкая опора, поддерживающая их столько лет. И пусть это было неправильно, пусть нельзя было делать других людей опорой своих замков, сейчас Джинкс уже ничего не мог изменить, даже если бы очень захотел или постарался. Это было намного больнее, чем когда боль причиняют телу. Одна мысль о том, что Эшли больше не было, заставляла его рассудок сходить с ума и что-то внутри медленно отщепляться от тела. Такое ощущение, что это была душа, которая больше не хотела оставаться в его пределах. И это было настолько больно, что хотелось кричать, плакать и вести себя неадекватно. Потому что сейчас Джерман просто не понимал, как подобное вообще можно было воспринимать адекватно, ведь этот самый человек был важней и любимей всех вокруг, ведь за него самому можно было с легкостью отдать жизнь. Джинкс думал об этом сотню тысяч раз. Еще до того, как принял решение умереть с ним. Еще тогда, когда Эшли предпринял первую попытку самоубийства. Джинкс задумался тогда, что случится, если он умрет и оставит его здесь, и с тех пор он думал об этом буквально каждый день, наблюдая за Эшли и постоянно находясь рядом. Ответ на этот вопрос не давал ему покоя все сильнее и сильнее и окончательно начал давить на него, когда он стал понимать, что очень любил Эшли. Тогда стало еще страшнее, потому что он не представлял, как это «жить без Эшли», «жить, когда Эшли умер». Он захотел умереть, чтобы не жить в мире, где не было е.г.о. Он захотел умереть, чтобы не было «продолжения» этой жизни, чтобы не было новой главы и других людей, чтобы он прожил эту жизнь только с ним, а потом они умерли в один день, как в самой лучшей сказке. Джинкс был слишком большим, чтобы не верить в подобные сказки, но он не ожидал, что жизнь станет вмешиваться на этот раз, что она не позволит случиться тому, что д. о.л.ж.н.о. было случиться. Очнувшись, он запаниковал оттого, что все еще был жив, прекрасно понимая, что должен был умереть несмотря ни на что. Потому что они так решили. Потому что им не нужна была помощь. Потому что лучшей помощью для Джинкса было позволить ему уйти вместе с тем, без кого он не представляет жизни. Вместе с тем, с кем он вообще мог позволить себе умереть, потому что один он этого делать не стал бы. Но он выжил. И выжил он один. А у Эшли, который все это время находился, как и он, в коме, недавно остановилось сердце. Неделю назад стук его сердца прекратился, а сердце Джинкса при этом не дрогнуло. Это было подло. Это было нечестно, и такого никогда не должно было случиться. Каждый раз, когда Джинкс открывал глаза, чтобы смахнуть слезы, он только еще больше осознавал, что этими слезами его не вернуть. Его вообще теперь было не вернуть, он будто пропал, исчез навсегда, перестал дышать, а его тело, к которому Джинксу хотелось еще раз прикоснуться, похоронили в земле, и он его больше никогда не увидит. И Джинксу было больно. Больно, потому что он в одно мгновение потерял и любимого человека и хоть какой-то смысл жизни. Больно, потому что он позволил ему умереть. Больно, потому что он не боролся за него, когда это было нужно. Больно, потому что он сам остался жив. Больно, потому что не мог простить себя за то, что у них было так мало времени. Почему у них, черт возьми, было так мало времени? «Ты выжил только благодаря Эшли, Джинкс. Он дал тебе яд, но его содержание в жидкости было намного меньше того, что принял он сам. По сути, он разбавил его противоядием, которое должно было спасти тебя, если тебе вовремя оказали бы помощь. Он помог нам выиграть для тебя время, и твое сердце все это время билось намного громче, чем его. А когда он умер, буквально в эту же ночь ты смог дышать самостоятельно. Похоже, он очень не хотел, чтобы ты совершал его ошибки». Сейчас слова доктора, которые он сказал Джинксу, когда ему ввели успокоительное вместе с дозой снотворного, казались полным бредом, но он в это верил. Потому что он легко мог представить себе, как Эшли поступает именно так. Потому что это было так на него похоже, что в глубине души Джинкс этого на самом деле опасался. И ему очень хотелось обидеться на Эшли за то, что он поступил с ним так, но он попросту не мог. Потому что он безумно скучал и простил бы ему что угодно, если бы он появился сейчас перед ним, совершенно живой, такой, как раньше, со своими глубокими выразительными глазами и легкой полуулыбкой, смотрящий на Джинкса с таким выражением, которое больше никому, кроме него, не доставалось. На Джинкса в.о.т. т.а.к. больше никто не посмотрит. И никто не сможет снова отстроить те замки, которые рухнули тогда, когда у него остановилось сердце. И никто другой был не нужен. Таким был только его Эшли. — Когда Эшли умер, буквально каждый был в трауре. Я помню, какими большими и разочарованными глазами врач смотрел на него и как он потом перевел их на тебя. Никто не знал тогда, что значит его взгляд, но ничего хорошего он точно не сулил. Он будто ждал, что сейчас сердце остановится и у тебя, и мы… стали думать, что потеряем тебя, мы так… боялись этого. Но ты боролся, Джинкс. Ты боролся с этим… — Я не боролся, — мрачным голосом прервал свою мать Джинкс, подтянув колени к груди и отведя от нее глаза, потому что она смотрела прямо на него своими большими и все еще мокрыми глазами. Она до сих пор не могла успокоиться, видя, как Джинкс страдает сейчас, но она ничем не могла сейчас помочь. Она и мистер Джерман были бессильны против того, что чувствовал сейчас их сын, и все, что они могли сделать, так это не лезть к нему с расспросами о том, почему он не говорил родителям о своих отношениях с Эшли и почему вообще смог принять такое ужасное решение. Да, они злились на то, что он подверг себя такой опасности, но в глубине души они все прекрасно понимали и молчали сейчас, потому что он все равно их не услышал бы.- Я не должен был выжить, ты и сама это понимаешь. Я не боролся, потому что все, что мне тогда нужно было, — это умереть, как и он. — Эшли был болен… — Именно поэтому я не мог заставить его жить, — повысив голос, сказал Джинкс, дернувшись и с силой сжав руками собственные предплечья, отчего ногти сильно впились в его кожу. — Мы должны были сделать это вместе. Зачем он так поступил? Мы ведь договаривались, мы ведь…- уже тише проговорил Джерман куда-то больше в пустоту, чем сидящей рядом матери. Она с минуту в молчании на него смотрела, а потом открыла сумку, запустив туда руку. — Он оставил тебе кое-что, — миссис Джерман протянула Джинксу какой-то листочек, свернутый вчетверо и немного потертый, и Джинкс, посмотрев на него непонимающим и каким-то больным взглядом, все-таки взял его в руки, — это нашли в его вещах. Похоже, он был уверен, что ты будешь жить. Джинкс аккуратно немного подрагивающими пальцами развернул записку, а потом дотянулся рукой до лампы, что стояла у него на тумбочке возле койки. Там было написано всего несколько строчек, в которых он сразу же узнал немного непонятный и размашистый почерк Эшли. «Ты согласился на смерть ради меня. Поэтому я обязан был сделать все, чтобы ты выжил. Ты нужен этой жизни, Джи. И она тебе нужна. Так живи же. Я люблю тебя». Чернила на последней строчке сразу же немного потекли, когда на них попали слезы Джинкса, поэтому он поднял голову, прикрыв глаза, и глубоко вздохнул, дрожащими руками снова сложив записку вчетверо. — Мам… у Эшли ведь день рождения первого августа. А умер он ночью второго, — проговорил он, не скрывая какой-то совсем не веселой, а, скорее, нервной и больной улыбки. Миссис Джерман растерянно сдвинула брови к переносице, чуть склонив голову набок, вопросительно глядя на сына, который продолжал улыбаться.- Он дожил до своего совершеннолетия. А говорил, что не доживет. — О, Джинкс, — прошептала его мать, протянув к нему руки и обняв Джинкса так крепко, как только могла. И он поддался ей, положив голову ей на плечо и глядя куда-то в сторону окна, плотно задвинутого шторами, отчего в палате было так темно. Джинксу снова было безумно грустно и тоскливо, и то, что поселилось у него внутри, снова напомнило о своем существовании, прожирая изнутри огромную дыру.- Джи, Мюрреи похоронили его рядом с парком у их дома, поэтому… ты в любой момент сможешь прийти туда. Самым страшным для Джинкса было закрывать глаза. Не только во время сна, а вообще, страшно было даже моргать. Потому что как только он закрывал глаза, он видел его. Видел все то, что было, кажется, совсем недавно, когда ничего еще не намекало на то, что все кончится именно так. Перед глазами стояло все то, что они переживали вместе. Джинкс вспоминал, как они танцевали на балу, и пусть у них получалось довольно нелепо и не так идеально, как у остальных, им было весело и им хотелось танцевать всю ночь. Он вспоминал, как Эшли держал его за руку в тот момент, как крепко его пальцы переплетались с пальцами Джинкса. И какими они были холодными, это было у Эшли от природы. Он вспоминал, как им нравилось нарушать правила и проникать в кабинет директора, что казалось тогда полным абсурдом, от которого у них в груди что-то вспыхивало, словно огонь. Как Эшли уговаривал его, что все будет в порядке и у них получится. Как его глаза горели в тот момент. Он видел перед глазами его улыбку. П.о.с.т.о.я.н.н.о. Каждый раз, когда закрывал глаза и пытался ни о чем не думать. Эшли улыбался так ему на выпускном. И он казался таким… счастливым. Трудно было поверить, что он больше ему так не улыбнется. Больше не возьмет его осторожно за руку и не прижмет к себе так сильно, будто бы он очень по нему скучал, не видя всю ночь. Он больше не назовет его так неповторимо и особенно «Джи», не посмотрит на него украдкой в душе, столкнувшись с его глазами. Джинкс больше не услышит его смех, и он больше не пригладит его волосы, которые поднимет ветер. В это просто не верилось. Он видел все эти счастливые моменты их жизни и не понимал почему. Почему он должен все это видеть, почему он смог остаться здесь без него. Нет, Джинкс явно соврал бы, если бы решил, что именно это было самым страшным. Потому что это было полной ложью. Самым страшным было видеть могилу Эшли. Он пришел на нее в первый же день, как его выписали из больницы. Сначала страшно было видеть убитых горем родителей Эшли, которые улыбались ему и говорили о том, что он может приходить сюда, когда захочет. Затем было страшно идти по их большому и пустому дому к задней двери. А потом было страшно пересекать их красивый сад, выходя к парку, рядом с которым, прямо под навесом деревьев, в тени, была могила Эшли. Над надгробной плитой возвышалась большая статуя плачущего ангела, который закрывал себе лицо руками, склонив голову к самой могиле. И это вовсе не было мрачно, ведь и сам Эшли не был мрачным, таким его видели лишь остальные, они не знали его так, как знал Джинкс. И было страшно смотреть на этого плачущего ангела с большими крыльями, а затем опускать взгляд вниз до тех пор, пока он не увидел надпись «Эшли-Коул Мюррей». Вот что было действительно страшно. Видеть его имя на надгробной плите и точно знать, что Эшли находился там, под землей, в красивом костюме и идеально уложенными волосами. Бледный и не живой. Успевший дожить до своего совершеннолетия. Джерман нагнулся и опустил на его могилу, прямо у надгробной плиты, букет белых цветов, потому что Эшли намного больше всего шел именно белый цвет, а не черный, как все привыкли думать. Джинкс громко и, не сдержавшись, выдохнул, позволив слезам снова обжечь его глаза, и сначала медленно опустился коленями, а затем и обессиленно лег, прислонившись щекой к холодной земле и сжимая в одной руке записку, что оставил ему Эшли. Он лежал прямо на его могиле, прямо над самим Эшли, подумав, что т.а.к он находится к нему ближе всего, а ему это было необходимо. Страшнее всего было видеть его могилу и понимать, что он находился именно там, под ним. Джинкс в этот момент не чувствовал ничего, кроме холода. И какими бы холодными ни были бы руки Эшли, он все равно был очень теплым. Джинксу казалось невозможным даже просто представить, что теперь он такой же холодный, как и эта земля. «Я хотел спасти тебя». — Я тоже хотел спасти тебя, Эшли, — всхлипнув, прошептал Джинкс, глядя на свою руку, в которой был зажата записка от Эшли, которую он просто не выпускал последнее время.- Но у меня не вышло. Я знаю, что бы ты сказал мне. Ты бы определенно попросил меня не винить себя ни в чем. Но у меня не получается. Я не виню себя в твоей смерти или в том, что я вообще выжил, когда должен был умереть. Я виню себя за то, что не сделал твою жизнь лучше, виню себя за то, что у нас было так мало времени, — Джинкс зажмурился, почувствовав то же самое, что чувствовал в больнице в первый же день, как очнулся. Панику. Панику, которая даже не могла вырваться наружу из-за того, что у Джинкса просто не было сил хоть что-то делать, даже сдерживать слезы, поэтому они просто текли бесконечным потоком вниз и впитывались в землю, обжигая ее.- Я просто хотел любить тебя всю свою жизнь, чтобы ты это чувствовал. Но я не знаю, что теперь делать. Я не хочу без тебя… я не хочу без тебя ничего. Солнце начало садиться так скоро, что Джинкс и не заметил, как оно постепенно осветило ангела, спускаясь на могилу Эшли, и табличка красиво блеснула, как и волосы Джинкса, небрежно рассыпанные по земле. Начало холодать, но этот холод явно не сравнился бы с тем, что поселился у Джермана внутри. Здесь было слишком тихо, чтобы было реально услышать собственные мысли, но их почему-то снова не было. Все, что в этот момент стояло перед глазами, — это улыбка Эшли, которая будто очень хотела показать ему, что его жизнь вовсе не была такой плохой и Джинкс делал его счастливым. Но все равно было больно. И время казалось слишком ничтожным, чтобы действительно залечить собой эту рану и прикрыть навязчивое отсутствие нужного человека. — Я люблю тебя, Эшли Мюррей. Что происходит, когда внутри все замки до единого с треском и грохотом рухнули? На их месте вырастают цветы, живые и красивые цветы, чтобы будто почтить их память. Чтобы обозначить, что эти замки вообще когда-то существовали. Рука Джинкса, сжимающая записку, ослабла, и он перестал жмуриться, напрягая до боли все мышцы лица. Слезы на его лице замерли, и только одна из них медленно скатилась, тут же пропав в земле. Погружаясь в сон, Джинксу вдруг показалось, что чья-то холодная рука бережно пригладила его волосы, убрав их от его лица. «Я хотел спасти тебя». *** Они все ошибались. Все те, кто когда-либо их встречал и думал, что она могли их так легко прочесть, как кажется на первый взгляд. Самая распространенная ошибка, которую делает человек, — это ошибаться в других людях. Они вешают на других ярлыки, а потом искренне удивляются, когда человек ведет себя не так, как ему было предназначено этим ярлыком себя вести. Человек подсознательно ожидает от других определенной формы поведения и набора типичных черт характера, вешая на кого-то ярлык и причисляя этого кого-то к какой-то группе определенных людей. И это было нормально. Делить людей на классы бедных и богатых было нормально. Отделять людей со странностями от обычных людей было нормально. Считать, что все аристократы были помешанными на деньгах и связях бездушными существами, готовыми любого предать ради своей выгоды, было нормально. Все потому что люди живут в обществе, которое требует от них практически всегда находиться в зоне своего комфорта. Вешая на людей ярлыки и ожидая от них определенной формы поведения, люди заранее готовятся вступить с ними в контакт, продумывая свою речь и мимику, будто бы подстраиваясь под каждого определенного человека. Это жутко смахивало на защитную реакцию: никто не хочет выйти из зоны своего комфорта и проверить, действительно ли перекаченные красавчики-спортсмены были глупыми и самодовольными, а аристократы такими плохими. Всем проще верить тому, что говорят, но почему-то никто и не задумывается, что и чувствуют они то, что им говорят. Людям гораздо проще жилось бы без ярлыков, но тогда в обществе не было бы никакого смысла. И баланса тоже. Глупые люди позволяют существовать умным. Симпатичные уравнивают некрасивых. Единицы богатых затмевают сотню бедных. Так было задумано. Вероятно, аристократы заслужили такую репутацию среди людей среднего класса, просто так никто не причислял бы им бесчисленное количество пороков и плохих черт характера. Большинство их детей были избалованы с самого рождения самой жизнью, и то, чему радуются все остальные, им заменяло все то, что можно было купить за деньги. Именно поэтому некоторые из них иногда задумывались, а чаще именно сталкивались с теми вещами, которые нельзя купить или потребовать, как ни старайся и сколько ни плати. И тогда они понимали цену этим вещам, а если по-честному, они становились для них бесценными, а когда что-то затмевало деньги, эти деньги просто обесценивались, и каждому из них хотелось стать по-настоящему богатыми. Им хотелось окружить себя нужными и важными людьми. Им хотелось любить и чувствовать взаимность, им хотелось утопить себя в этом чувстве с головой и никогда не всплывать на поверхность. Им хотелось верить, что деньги и фамилия действительно не имели значения во многих жизненных вещах. Им хотелось всегда чувствовать себя сильными и уверенными в тех, кто был рядом и знал о них многое. Просто они никогда об этом не скажут. Их природу и то, чему их научила жизнь, нельзя было изменить, ведь все это было пережитками их прошлого, даже если это прошлое уходит корнями в поколения их семей. Но и они уставали постоянно никому не доверять и не заводить тех знакомств, которые могут испортить их имидж в глазах других. И они тоже не понимали, почему не могут быть с теми, с кем хотят, даже если их брак не принесет пользы их семьям. Они бросали вызов буквально всему: и жизни, и обществу, решая разрушить свой привычный имидж хотя бы для самих себя, доказывая, что они могли по-другому, что они тоже были достойны, что они были теми самыми и.с.к.л.ю.ч.е.н.и.я.м.и. Когда Лейтон пришел в Раундвью, пытаясь начать все с чистого листа и приглядываясь к окружающим его людям, он искренне желал найти в этой толпе эти исключения, чтобы доказать хотя бы самому себе, что они вообще существовали, что были такие же, как и он, не помешенные на своей фамилии и не верящие, что все в жизни могут решать только деньги. Он искал тех, чьи проблемы действительно являлись проблемами, а не очередной придуманной историей, которая им так понравилась, что ей вполне можно было загнаться для виду на неделю. Он искал улыбки, не прикрытые фальшью, он искал растерянные глаза и неловкость в движениях, он искал боль от отказа, смелость добиваться своего и отчаянность принятых решений. Он искал того, чего не было видно на первый взгляд, потому что все их миры были прикрыты надменными взглядами, снисходительными улыбками и иронией. Наверное, Лейтон уже никогда не узнает, случайно ли тот, к кому его подселили изначально, окажется в будущем его лучшим другом, и все, кто потом из-за него будет окружать Лейтона, станут неотъемлемой частью его жизни. Но в одном Лейтон Кроссвэлл был уверен на все сто процентов. Они все ошибались. Все те, кто когда-либо их встречал и думал, что они их так легко прочесть, как кажется на первый взгляд. Они были слишком сложными для их оценивающих взглядов и нежелания покидать свои зоны комфорта. Они все были просто людьми, которые хотят того же, что и остальные. Они были людьми. Несчастнее, чем сотни, счастливее, чем тысячи. — Они придут. А ты испортишь свой маникюр, если не перестанешь нервно кусать ногти, — вкрадчиво проговорил Нилан, повернувшись лицом к Мэриел и убирая его же руку от его лица, опустив ее вниз и переплетя с ним пальцы. Нервный взгляд Мэриел скользнул по терминалу и снова вернулся к Нилану. У него не получилось. Стормак знал, что вот это вот движение глазами Мэриел делал всегда, когда хотел скрыть от него беспокойство или излишнюю нервозность. — У нас уже скоро посадка… — Они придут, — снова и еще убедительней повторил Нилан, внимательно глядя в не накрашенные глаза Мэриел, которые без косметики смотрелись намного лучше, да и казались больше. — Я просто подумал… что если мы выбрали немного не то время, чтобы улетать? — тихо проговорил Стэйси, в неловкой улыбкой посмотрев на своего парня.- Две недели назад умер Эшли, все в таком трауре. Может, нам стоило остаться и побыть здесь с Джинксом, как-то помочь ему. — Разве не помнишь, что было, когда мы в последний раз пытались с ним заговорить? — выдержав паузу, выразительно спросил Нилан, понимая, на самом деле, что причина такой неуверенности Мэриел крылась вовсе не в смерти друга.- Джинкс дал нам всем понять, что он не хочет ни с кем говорить, и я согласен, ему сейчас никто не поможет, кроме его самого. Давай просто дадим ему время все обдумать, ладно? Наше присутствие не требуется. А заниматься своими делами всегда лучше, чем сидеть в пустой комнате и рыдать, скорбя. Это никому пользы не принесет. — Да, конечно, ты прав, — закивал Мэриел, перемнувшись с ноги на ногу и засунув одну руку в карман темно-синих джинсов, — мы не можем помочь… — Ничем, Мэри. Мэриел не удалось погрузиться в собственные мысли, он услышал, как по всему терминалу объявили, что регистрация на их с Ниланом рейс до Парижа закончилась, а на информационном табло уже появился номер выхода на посадку. Стэйси увидел его, тяжело сглотнув и чувствуя, как с этими объявлениями он начинает нервничать все больше, ведь совсем скоро они улетят во Францию, оставив здесь… буквально все. Даже жизнь, которую немного страшно было оставлять. И Нилан чувствовал этот его страх, поэтому только сильнее сжал его худую руку, заглядывая ему в лицо. — Я просто волнуюсь, — увидев его заинтересованный взгляд, признался наконец Мэриел, — я никогда не жил далеко от дома и от свой работы. Пока у меня это было, я был уверен в завтрашнем дне, а сейчас… сейчас только ты даешь мне эту уверенность. Это непривычно, и мне страшно, да. Я боюсь улетать отсюда и начинать с чистого листа, всегда боюсь, что что-то пойдет не так. — Наша жизнь была слишком крута, чтобы так просто ее отпускать, да? — с усмешкой сказал Нилан, погладив пальцами Мэриел по щеке.- Но в ней было и много плохого, что просто необходимо отпустить. Не забыть, нет, свою историю нельзя забывать. Просто иногда необходимо будто… перешагнуть через все. — Перешагнуть? — усмехнулся не совсем корректному слову Нилана Мэриел. — Ты понял, что я хотел сказать. В конце концов, пропасть под нами не пропасть. — Почему вы все это повторяете? — с улыбкой спросил Мэриел, закатив глаза.- Что это, черт возьми, значит? — Ну…- Нилан замялся, пытаясь подобрать нужные слова, — это своеобразная метафора, которая не дает тебе окончательно убиться. — Метафора? — Да. Это значит то, что когда тебе кажется, что все слишком плохо, чтобы быть правдой, или тебе очень страшно разгребать все проблемы или что-то начинать, просто посмотри вниз. Мэриел приподнял вопросительно брови, быстро заморгав. — И что я там увижу? — Пол. — Пол? — он не удержался от смешка. Нилан тоже улыбнулся. — Именно пол. А не пропасть с кучей проблем, в которую ты падаешь, — Стормак пожал плечами, а Мэриел перестал насмешливо улыбаться, сузив глаза и явно о чем-то задумавшись. — Значит, пропасть… не пропасть? — скорее утвердительно, чем вопросительно пробормотал он, обвивая шею Нилана руками. Брюнет тоже обнял его, только за спину, прижимая к себе покрепче. — Именно, — выдохнул он в его губы, тут же их поймав и сжав в убедительно успокаивающем поцелуе. Аэропорт буквально разрывался от множества разных звуков, голосов, вздохов и оповещений, но Мэриел готов был поклясться, что их тысячи бы узнал этот громкий стук каблуков, потому что, возможно, больше никто не мог ходить так узнаваемо. — А вот и мы, — голос Паркер заставил Мэриел и Нилана оторваться друг от друга и резко обернуться к лестнице, откуда к ним приближалась не только будущая староста школы, но и все те, кто не был просто однокурсниками, которых так реально было забыть. Это были больше, чем знакомые. Друзья. — Мы опоздали, но, на самом деле, мы уже и не ждали, что действительно успеем вас увидеть перед вылетом, потому что там ужасная пробка на подъезде к Хитроу, — выдал Абель, который, остановившись, чуть нагнулся, уперев руки в колени и пытаясь отдышаться. — Такое ощущение, будто всему Лондону вдруг понадобилось куда-то улетать, — Грант похлопал Кая по плечу, улыбаясь. — Всей Англии, скорее, — Мэриел опешил, когда услышал голос Лори, которого загораживал Вилли, обмахивающий себя каким-то журналом и, как всегда, сладко и красиво улыбающийся. — И Хэйл приехал? Да ну, — с неподдельной радостью сказал Мэриел, обнимая Лори, который скорчил гримасу на смешки остальных. — И почему все так удивляются? — Потому что кого-то союз с Кравитцем испортил окончательно. — Так, кто это сейчас сказал? — резко обернувшись и выставив палец вперед, спросил громко Лори, подозрительно прищуренными глазами оглядывая тех, кто стоял впереди. — Ваша посадка уже началась? — с беспокойством спросил Ноа, сделав шаг вперед и тоже в качестве приветствия приобнимая Мэриел, что был выше него чуть ли не на голову. — Ничего, еще минута ничего не решит, — отмахнулся Нилан. Мэриел осматривал их всех, переговаривающихся между собой и улыбающихся каждый чему-то своему с искренней радостью в глазах. Далеко не все они переживали лучшие времена своей жизни; кого ни возьми, у каждого были причины винить жизнь за ее несправедливость, злиться или даже плакать. Каждый из них знал, что такое несчастье, боль и предательство, но сейчас они были вместе. В последний раз они все вместе виделись на похоронах Эшли, из-за которых Паркер и Грант даже отложили поездку на неделю, как и Дэйн Дэверли. И если честно, Мэриел уже не думал, что когда-то еще увидит их такими, как сейчас. Такими, какими он их увидел тогда, в первый раз, стоящими на лестнице и улыбающимися чему-то своему, пока они не заметили его и не стали рассматривать. Знал ли он тогда, что все обернется именно так? Определенно нет. И он не жалел ни об одном принятом решении, потому что это все стоило Нилана Стормака и их потрясающих улыбок сейчас. Правда, кое-кого заметно не хватало. Паркер крепко обняла Нилана, шлепнув ему что-то про то, что она будет очень скучать по их совместным посиделкам на физике, которую они оба не понимали, и постоянно маялись ерундой на этих уроках, делясь какими-то интересными вещами. Нилан тоже сказал, что ему будет не хватать ее постоянного присутствия рядом, которое как-то скрасило то, что Джеймса целый год не было в академии. — Я думал, что Лейтон будет с тобой, — сказал Мэриел Паркер, которая перевела на него свои ярко-зеленые глаза, усмехнувшись. — Нет, он все-таки остался и просил передать, что обязательно напишет тебе, — проговорила Паркер, заправляя свои распущенные волосы, от которых Мэриел был в восторге, за уши.- С тех пор, как к нему начала возвращаться чувствительность, он сам не свой. Постоянно тренируется и обещает в скором времени бегать, — девушка не сдержала легкой улыбки, и Мэриел тоже радостно улыбнулся, хлопнув ладонями. — Я ужасно рад за него. — Да, — кивнула Паркер, — мы все рады. Мэриел обернулся, взглянув на часы, которые уже намекали ему и Нилану и о том, что им пора было идти в самолет, и снова повернулся к Паркер, которая заметила этот его уже не очень радостный взгляд, тоже убрав улыбку с лица. Они одновременно дернулись, чуть не столкнувшись лбами, и с нелепыми усмешками крепки обняли друг друга, зависнув в этих объятиях на минуту точно. — Я буду очень скучать по тебе, правда. — Я тоже. Ты же мой друг, — тихо произнесла Паркер, будто это было каким-то очень большим секретом. Мэриел улыбнулся, отрываясь от нее. — И ты мой. Лучший, — убедительно кивнул он, сжав рукой руку Паркер. Она опустила взгляд, посмотрев на это и глубоко вздохнув, чтобы не расстраиваться сейчас очень сильно из-за их отъезда. — Мы скоро опять увидимся. Нилан сказал, что вы можете приехать уже в октябре, так что, — Паркер пожала плечами, — осталось не так долго. — Это еще если я соглашусь там жить, а не вернусь обратно, — решил все-таки уточнить Мэриел, чуть сузив глаза, на что Паркер только устало склонила голову набок, покачав ей. — Серьезно, Мэриел? Мы оба знаем, что тебе все понравится. Ты ведь будешь с ним, — Паркер перевела глаза на Нилана, который пожимал руку Гранту, и Мэриел тоже на него обернулся, с улыбкой встретившись с ним взглядом, подумав, что Паркер была права. Во всем и всегда. — Нас стало меньше, — со вздохом сказала Паркер, наблюдая за тем, как Мэриел и Нилан, держась за руки, протягивали свои билеты женщине в форме, что стояла у нужного им выхода. — А мне кажется, что нас стало больше, — с привычной фостейновской ухмылкой проговорил Грант, перекинув руку через шею Паркер и прижав ее к себе.- После этого года нас определенно стало больше. И я не про количество сейчас говорю. — В нас стало больше, — поняв, о чем он, немного поправил его Абель, посмотрев Гранту в глаза и медленно соединяя с ним пальцы, - в.с.е.г.о. Перед тем, как скрыться из виду, Мэриел бросил на них последний взгляд, увидев, как Ноа, Паркер и Вилли подняли руки, легко им с Ниланом помахав. И он снова улыбнулся им, тоже помахав рукой на прощание. Кто-то сказал, что сила в единстве. Кто это был и почему он это сказал, Мэриел не знал, да и это было неважно, ведь этот человек явно что-то понимал в таких вещах. Правда, сейчас эту фразу можно было дополнить разными вариациями типа того, что сила была в том, чтобы сохранить свои убеждения и самого себя. Сила была в прошлом, которое ты помнишь, но которому ты не даешь застлать тебе глаза. Сила была в том, чтобы уметь признать свой промах и вовремя что-то изменить. Сила была в том, что нельзя купить за деньги и продать за бриллианты. Сила была в глазах людей, которые всегда ждут, когда ты снова прочно встанешь на ноги и продолжишь сражаться. Сила была в чужой руке, которая никогда не выпускала твою руку. И пусть в это иногда не верилось, да и минуты слабости могли говорить об обратном, но сила была во внутренних ранах. И неважно, что их всех ждало и через какие препятствия им еще только предстояло пройти. Ведь сила была в них самих. «Пропасть под нами не пропасть».