Пропасть под нами не пропасть III

Part II Официальная часть бала близилась к концу. Грант вышел из большого актового зала и снова распахнул свой пиджак, расстегнув пуговицу на вороте рубашки. Он посмотрел на лестницу, на ступеньках которой сидела Паркер, из-за которой он и вышел сюда, и, выразительно вздохнув, направился к ней, не спеша поднимаясь по лестнице. Девушка подняла свой тяжелый взгляд на Фостейна, а когда убедилась, что это был он, а не кто-то из тех, кого можно было легко послать куда подальше, быстро поднесла руку к лицу и стерла две мокрые дорожки от слез на своих щеках. Не то чтобы она сейчас рыдала или что-то в этом роде. Скорее, она просто не заметила, как это началось, но закончилось это достаточно быстро, потому что просто так слезы она лить не собиралась, особенно когда это кто-то мог увидеть. Поэтому она часто вообще выходила из зала «проветриться», подолгу стоя на улице и глядя на ночное небо, на котором не было ни одной звезды. Под конец бала она и ушла сюда, на лестницу в холле, сев практически на самые первые ступеньки второго этажа, в таком случае она могла видеть, как люди иногда проходят мимо лестницы, уезжая из Раундвью или выходя покурить, но вот заметить, что было у нее с лицом и настроением вообще уже никто не мог. Она не стала прятать от Гранта слезы, она только легко их стерла, снова посмотрев вперед себя, на ступеньку, что была ниже, подождав, пока он поднимется и сядет рядом с ней, вытянув одну ногу, а вторую согнув в колене, положив на это колено свое предплечье. Не было смысла хоть что-то скрывать от Гранта, потому что он видел ее любой, был знаком с каждым ее состоянием, пережил с ней каждое из возможных ее настроений, платя тем, что она видела то же самое только с ним. Он не знал, что с ней сейчас происходило, но мог догадываться об этом. И Грант пришел, чтобы показать ей, что, что бы ни произошло, ему это тоже не нравилось, как и ей. Они сидели некоторое время в тишине и смотрели вперед, наблюдая за переливами света, которые выливались в уже не так ярко освещенный холл. Туфли Паркер были сняты и стояли рядом с ней на ступеньках, а ноги она согнула в коленях, опираясь о них локтями. Грант меланхоличным взглядом смотрел куда-то вверх, будто на люстру, а на его лице зависло какое-то легкое выражение усталости. То ли от бала и танцев, то ли от жизни. Создавалось впечатление, будто они оба думают об одном и том же, но это было неправдой. Грант просто выжидал, когда Паркер что-то скажет. Он знал, что нужно подождать, не пытаться заводить разговор первым и не спрашивать, что случилось и что было не так. Важно было, чтобы она сама завела разговор. И она это сделала, когда прошло достаточно времени. -Как ты с этим справляешься, Грант? — спросила она негромко, и он понял, что голос она больше не повысит, поэтому решил говорить с ней на такой же тональности. -С тем, что никто не хочет, чтобы я и Кай были вместе? -Да. Как тебе удается забивать на это все и спокойно выслушивать претензии твоих родителей? Ты побежал тогда в ресторан к Каю и его матери, готовый выслушивать гадости и угрозы, но тебя это совершенно не волновало на тот момент. -В эти самые моменты я думаю, что если я не смогу с этим справляться, все полетит к чертям. А я не готов потерять Абеля только из-за того, что сам не могу справляться с давлением, которое оказывают на меня другие люди. В таком случае выйдет, что это я буду виноват, а вовсе не другие люди, которые не хотят, чтобы я был с ним, — Грант пожал плечами, повернув голову на свою подругу, которая по-прежнему смотрела вперед.- Другие люди не могут нам указывать или приказывать. Все, что они делают, так это просто говорят. А то, что происходит потом- вина или заслуга нашей реакции. А разве эти люди заслуживают того, чтобы наша реакция была в их пользу? -А мы? Мы вообще заслуживаем этого, Грант? — Фостейн заметил, как Паркер покачала головой, будто говорила о какой-то утопии или о чем-то, что только что осознала. -Чего, Паркер? -Любви, конечно же. Хоть чего-то, что нельзя продать за деньги? — она наконец повернула к нему в голову и посмотрела прямо в глаза своими немного красными и уставшими от всего глазами. Фостейн молчал, переводя взгляд с одного ее глаза на другой и прикусывая зубами кольцо в своей губе. -Я думаю, что только другие люди могут решать, заслуживаем ли мы их или нет, — ответил он, растянув уголок губ в ухмылке, — и если мы заслуживаем других людей, то мы заслуживаем всего, что не продается за деньги. Ты думаешь иначе? -Я думаю…- начала Паркер, вдруг прервав себя и на мгновение о чем-то задумавшись, оторвав от друга взгляд, — что традиции могут нехило так разрушить жизнь человека. Если им поддаться. -Именно поэтому мы идем против. Паркер мысленно с ним согласилась, принявшись кусать губы, с которых почти стерлась алая помада. Она смотрела на тени людей, что были в большом зале. Тени ходили из стороны в сторону, кружились в танце, стояли на месте, скупо жестикулируя или смеясь. Паркер наблюдала, как эти тени разбредались по полу, уходили, пропадали, а затем появлялись новые. Из зала вышли Лэтчерсон и Джейд, громко и оживленно о чем-то разговаривая и, даже не обратив внимание на Гранта и Паркер, которые внимательно на них посмотрели, побежали в один из коридоров, которые вели на задний двор и во второй корпус. Снова стало тихо, и Грант чему-то усмехнулся, наверное, его слишком удивляло то, что эти двое сошлись. -Они ожидают, что мы поженимся, — негромко сказала Паркер, продолжив прозрачно наблюдать за тенями, — мы с тобой. Будто мы должны. -Знаю, мне только недавно промывали этим мозг, — кивнул Фостейн, и по его голосу Паркер заметила, что он хотел скрыть от нее то, в чем его убеждали родители, но не вышло, к его сожалению.- Они не хотят слышать отказ, я это уже понял. -Мишель сказал, что это- долг нашей семьи. Что был уговор, и что я должна не предать веру родителей. Знаешь, я именно после этих слов задумалась об этом всем. Мне не хотелось танцевать или разговаривать с гостями. Потому что я думала о том, что у меня есть два долга: перед семьей и перед самой собой. Я понимаю, что мы все родились в совсем не обычных семьях и многое за нас определяют наши фамилии. Глупо этого не знать и все время идти против, как Джеймс. Глупо думать, что это так легко- взять и отказаться от всего, что тебе было дано твоей фамилией, — Паркер дернула головой, на мгновение замолчав, — это вообще нелегко. Это даже больно, когда твоя семья не принимает твой выбор. Когда он идет против твоей фамилии. И тогда я начинаю вспоминать про тот долг, который у меня есть перед самой собой. Быть с тем, кто нужен мне больше, чем моя фамилия. И это паршиво- понимать, что мне трудно просто так идти против семьи, но с легкостью могу сделать выбор не в ее пользу, — рыжеволосая староста повернула голову на Гранта, который, не моргая, смотрел ей в глаза своим привычным ей «фостеновским» взглядом, — в такие моменты начинаешь запутываться в том, что вообще делаешь. -А мне кажется, что в такие моменты, ты, напротив, все совершенно прекрасно осознаешь. Как никогда прекрасно. Потому что принимаешь решения не головой, а чувствами. Когда я понял, что могу поступить так, как ты сказала, я осознал, что это не значит, что я плохой сын и недостойный наследник своей семьи. Это значит лишь только то, что я люблю Абеля, — Грант пожал плечами, подвинувшись чуть в сторону и прислонившись спиной к перилам, — послушай, я впервые видел тебя такой, какой я видел тебя с Лейтоном. Ты любишь его совсем не детской и не подростковой любовью, потому что ты не видишь преград. Ни в болезни, ни в семье. -Знаешь, Мишель не сказал мне… но, по его словам было слишком заметно, что он очень хочет сказать, что еще одна причина, по которой я не могу быть с Лейтоном, — это то, что он не может ходить. В каждой его фразе сквозило то, что это станет помехой, что я не могу встречаться с парализованным, ведь это…недостаточно престижно, — Паркер хмыкнула, прикрыв глаза и снова обращая на себя внимание Фостейна. Но теперь он ее лица не смог увидеть, потому что его занавесили волосы, которые упали с ее плеча на грудь.- Знаешь, каждый раз, когда кто-то заостряет свое внимание на том, что Лейтон не может ходить, я все отчетливее понимаю, что для меня это совсем неважно. Я понимаю, как же мне все-таки плевать на то, ходит он или нет. -Наверное, когда кто-то постоянно напоминает нам о недостатках тех, кто нам дорог, мы осознаем, что совершенно не замечаем эти недостатки. Или же замечаем, но любим эти недостатки, как часть их самих, — Паркер кивнула, согласившись, ведь Грант ее сейчас понимал, как никто другой. У них были совершенно похожие ситуации, различавшиеся только тем, что Лейтон был парализован, а родители Гранта ненавидели родителей Кая. Они проходили сейчас одну и ту же стадию. Вместе, как и всегда. Что бы ни случилось, эти двое всегда оставались в конце, в финалах всех историй, которые делали своеобразное кольцо, ведь начинались эти истории тоже с них двоих. -Это был самый длинный год, да? — спросила Паркер, после недолгой паузы, во время которой не хотелось ни о чем думать. -Верно. Слишком много всего было за один только год. И сколько еще будет, аж представить странно. -Да. Здесь почему-то начинаешь отдавать себе отчет в том, что время идет, только в конце года. -Такое ощущение, будто стрелки часов останавливаются в сентябре, как только сюда приходишь, — усмехнулся Фостейн, —, а потом в июне они начинают бешено прокручивать все то время, что прошло и что мы не замечали. -Знаешь, мне иногда кажется, что все, что происходит, это заслуга Раундвью, — Грант не видел, но готов был поклясться, что глаза у Паркер снова заслезились. -Думаешь, у Раундвью есть душа? -Я охотнее поверю в то, что у Раундвью есть душа, чем в существование Бога, — усмехнулась девушка, — иногда она будто играет с нами. Некоторые вещи так легко даются нам в руки, чтобы мы потом расплачивались за них всю жизнь. Мы не планировали влюбляться в этих людей…мы не знаем, навсегда ли это, но уже делаем такие выборы, от которых может зависеть наша жизнь. Будто она толкает нас на это. -Паркер, — с какой-то хитрой улыбкой сказал Грант, отчего девушка перевела на него глаза, вопросительно выгнув бровь, — я думаю, что мы- в.с.е. что происходит в Раундвью. Мы ее правители, мы -душа. Нас с Абелем считают королями Раундвью, а тебя- бесспорной королевой. Но мы…мы-то знаем, кто мы такие, — Паркер видела, как в глазах что-то сверкнуло, и ей захотелось ухмыльнуться своей т.о.й.с.а.м.о.й. ухмылкой, которая почти всегда и у всех вызывала мурашки и чувство, что Паркер вот-вот приведет какой-то свой коварный план в действие, — мы- лидеры, — вкрадчиво произнес Грант, приблизившись корпусом тела к девушке и заглянув ей в лицо, — и мы всегда были лидерами. Мы не стали ими в Раундвью, нас не сделали ими другие. Мы с тобой были ими с рождения. Мы всегда получали то, что хотели, а теряли только то, что нам не нужно. Мы добивались своего любой ценой и не позволяли никому занять наши места. И мы всегда останемся этими лидерами, что бы ни произошло. Потому что это не статус, Паркер. Это наша жизнь, — Грант мог говорить ей это вечно, а она могла вечно его слушать, потому что это было их истиной, и Паркер всегда это знала. Но иногда ей необходимо было напомнить об этом, если она начинала сомневаться в своих словах, решениях, когда ей становилось погано и она начинала задаваться философскими вопросами. Фостейн понимал, что в такие моменты, нужно было показать ей, кем она на самом деле являлась и как ей стоило смотреть на все проблемы, какие ей стоило давать сомой себе ответы. Иногда это нужно было показывать и Гранту, и он помнил, что она это всегда делала. Паркер, возможно, и хотела что-то ответить, но явно не успела бы, потому что из большого зала с шумом вышли, а если быть точнее, просто выбежали с громкими выкриками те, кого не вышло бы вот так просто проигнорировать. Паркер оторвала взгляд от друга и посмотрела вниз, где у лестницы остановились Мэриел, Нилан, Сэм, Дэйн, Вилли с Лори, Кай, Ноа и даже Джеймс Кортвуд, которого до самого конца бала просто никто не видел. Грант невольно улыбнулся, когда заметил, что у них всех были такие лица, будто они только что обсуждали что-то смешное, а они с Паркер их прервали, и эти улыбки застыли на их лицах, отчего они казались очень счастливыми. Нилан так и замер в нелепой позе, постоянно переминаясь с ноги на ногу и держа за талию Мэриел, у которого в руках были две какие-то бутылки. Ноа и Сэм тоже обнимались, смотря на Гранта и Паркер, а Вилли и Лори все еще терпели и осторожничали, зато по лицу Кравитца было прекрасно видно, как он был рад наконец-то отделаться от Аарона. Кортвуд с Абелем стояли рядом и тоже держали в руках бутылки, улыбаясь совсем не трезвыми и адекватными улыбками, и когда Паркер наконец заметила, что некоторые из них держали в руках, то чуть ли не прыснула, покачав головой. -Мы собираемся напиться и забыть всех, с кем только что познакомились, — громко оповестил Мэриел, вытянув руки вперед и показывая те бутылки, которе держал в руках. При этом лицо у него было такое счастливое, будто он только что подписал контракт с самым известным во всем мире модным домом. Все остальные тут же подтвердили слова Стэйси громкими возгласами и, сорвавшись с места, поплелись куда-то в сторону одного из коридоров, что вели наружу и к внутреннему двору. Они собирались пойти к общежитиям или зависнуть где-то в на лестницах, затерявшись среди темноты и тишины, что сейчас стояли в них. -Эй, подождите нас, — крикнул Грант, поднимаясь и протягивая руку Паркер, которая, взяв в руки свои туфли, встала с помощью Фостейна, быстро сбежав с ним по лестнице и нагнав тех, кто чуть притормозил, чтобы подождать отстающих. Бал завершился ровно в четыре часа утра, но только официально. В большом зале все еще были люди, там горел свет и играла тихая музыка. Учителя и гости ушли, предоставив этот зал тем ученикам, которые слишком привязались друг к другу и не хотели уходить, директриса будто испарилась, на самом деле поднявшись в свой кабинет, чтобы сделать пару звонков. Школа снова будто замерла, только иногда взрываясь живыми искрами в виде голосов, смеха, неуклюжих движений и звона бутылок с бокалами. Большинство выпускников уехало в город продолжать веселье, остальные же оккупировали свои территории, собираясь в плотные и закрытые компании. Раундвью, собранная вместе на большой и последний бал в году, снова разделялась, но стихала, будто чувствуя еще один конец еще одного года. Она готовилась к чему-то новому, будто к другой, отличной от прежней, эре, которая настала прямо сейчас, когда Гордон ушел с поста старосты школы и этот пост приняла Паркер, когда выпускники закончили обучение, а семикурсники неформально считались учащимися восьмого курса. Скоро должен был грянуть гром, который оповестил бы всех о том, что настали новые времена, что стоит ждать новых событий, переворотов, управления. А также проблем, новеньких, секретов, слухов, сплетен и, конечно же, чувств, которым и необязательно быть новыми. До этого всего оставалось совсем немного времени, несколько месяцев, проведенных каждым вдали от Раундвью и ее законов. А сейчас они могли пока забыть о том, кем они были, являются, и станут совсем скоро. Они могли забыть что угодно и не потому, что им так хотелось, а потому что алкоголь уже слишком ударил в голову, заставляя совершать безумные вещи и реагировать на подобные безумные вещи так же неадекватно. Поэтому когда Вилли и Паркер планировали отойти и принести еще выпивки и наткнулись на целующихся у лестницы второго этажа общежитий Лэтчерсона и Джейда Спарка, то только рассмеялись и убежали обратно, перед этим с минуту все-таки понаблюдав за этой странной и ненормальной парочкой, то и дело пихая друг друга в бока, намекая, что нужно вести себя потише. Или когда они играли в странную игру, о которой рассказал (и придумал, вероятно, тоже) им всем Вилли, и Мэриел мог выбрать любого, с кем нужно было поцеловаться, он выбрал Паркер, аргументируя это тем, что с Ниланом он сможет целоваться всегда, а вот просто так к старосте на трезвую голову он бы не полез. Причем Паркер согласилась, сделав еще глоток дорого вина и подтянувшись к Мэриел, обняв его руками за шею, а Вилли вообще признался, что это был самый горячий поцелуй, который он только видел. Правда, Лори этому не обрадовался и принялся доказывать ему своими губами, что самые горячие поцелуи были у них. В таком темпе ночь казалась бесконечной, и у всех было стойкое ощущение того, что они застряли где-то, где совершенно не было времени, и у них была возможность сделать все, что только можно было и что вообще позволял сделать алкоголь, выпитый в таком количестве. С первыми лучами солнца, которые осветили мрачную после ночи академию, они все, уже порядком уставшие, но такие же веселые и шумные, бежали по внутреннему двору академии через арки, направляясь куда-то в сторону озера. Паркер и Мэриел уже давно оставили где-то свои туфли, а прическа Стэйси совсем распалась и волнистые упругие волосы при беге подпрыгивали и рассыпались по его спине и груди. Причем свой узкий подол платья, ему пришлось закатать выше чем до середины бедра, а Паркер просто собрала руками свое пышное и тяжелое платье, и сейчас была похожа на сбежавшую невесту. Грант и Абель бежали позади всех, держась за руки и постоянно подгоняя друг друга, а вот Вилли отставал от Лори, потому что продолжал смеяться над шуткой, которую рассказал ему Дэйн внутри здания. Дэйн тоже отставал, но только потому, что на ходу опустошал бутылку. запрокинув голову назад и пару раз чуть не облившись терпким на вкус алкоголем. Сэм нес Ноа на спине, и Ларсен так крепко обнимал его за шею, почувствовав к принцу снова прилив нежности и обожания, что Стаффорд пару раз почувствовал явную нехвтку воздуха. Рядом бежал и Кортвуд, снимая свой пиджак и расстегивая верхние пуговицы рубашки, пытаясь спастись от жары, которая стояла внутри академии в эту ночь. Прохладное утро быстро освежило их тела, но явно не мысли, которые были насквозь пропитаны сарказмами, алкоголем и счастьем. Они бежали и чувствовали себя самыми свободными из всех ныне живущих. Они бежали и чувствовали, как ветер дует им в спину, словно подгоняя их, заставляя бежать вперед и никогда не останавливаться. Н.и.к.о.г.д.а. в своей жизни. Очень важно было запомнить это состояние свободы. Важно было пронести его потом через всю свою жизнь, постоянно чувствуя, что ветер дует в спину, что он подгоняет, а не тормозит. Им всем хотелось скинуть с себя какой-то груз, и он только что упас с их плеч, и не думалось больше ни о чем, ни единой мысли не проскользнуло у них в головах за то время, что они бежали к часовне и озеру, постоянно обгоняя друг друга и разворачиваясь, чтобы заразить кого-то своими по-прежнему гордыми и красивыми улыбками. Это был глоток свежего воздуха, которым хотелось задохнуться. -Итак, -громко сказал Джеймс, поднимая руку вверх и замедляя свой шаг. Остальные тоже уже слишком устали бежать, поэтому перешли с бега на шаг, проходя под аркой у часовни и пытаясь отдышаться, — спорим, что в этот раз Кравитц не сможет забраться на крышу часовни, сняв всю свою одежду? -Только не это, — протянул Лори, одновременно с громким смехом Паркер, которая, услышав эту фразу от Джеймса уже в которй раз, не смогла сдержать смех, рвущийся наружу. Она чуть ли не согнулась пополам, зажмурившись, а Мэриел, заразившись ее смехом, упал на траву, вытянув болящие от каблуков и танцев ноги и тоже зайдясь приступом смеха. -Это уже превращается в традицию, — Грант хлопнул ладонью Джеймса по плечу и с улыбкой заметил, как глаза Кравитца сверкнули, когда он обернулся и уставился с вызовом на Корвтуда. -Господи, нет, Вилли, — пролепетал сквозь нервных смех Лори, положив свои руки ему на грудь и попытавшись его остановить, но Кравитц без особых усилий подвинул Хэйла с места, закатив глаза. -Да раз плюнуть же, — сказал он ему, будто Лори когда-то в нем вообще сомневался. Но Хэйла заботило лишь то, что Кравитц разденется у всех навиду, хотя эти «все» видели подобную сцену уже два раза до этого. -Сейчас ты еще пьянее, чем был в прошлом году, — заметил Абель, поймав руками пиджак, который Вилли кинул куда-то в сторону, легким движением сняв его с себя. -Когда Вилли Кравитц пьяный, для него нет ничего опасного и невозможного, — оповестил он их, подняв указательный палец вверх и направившись к выступу, который был у часовни и с помощью которого он смог бы вскорабкаться на ее стену. Все со смехом и улыбками наблюдали за этим ежегодным ритуалом, задрав головы вверх и советуя Вилли, куда ему лучше поставить ногу и с какой стороны легче забраться на саму крышу. Ирония была в том, что они этого не делали ни разу, да и почти каждый из них страдал близорукостью, а Вилли делал это уже в третий раз, но все равно почему-то их слушался. Их громкие и пьяные указания были слышны даже на большой башне, на которой находился сейчас Мэд, сидя прямо на ее ограждениях и свесив одну ногу вниз. Он наблюдал за своими однокурсниками, которые сидели и стояли около часовни и что-то кричали Кравитцу, который лез прямо на ее крышу, пару раз оступившись и чуть не рухнув вниз. Мэд усмехнулся, наблюдая за ними и крутя в руке зажигалку, поднеся позже ее к сигарете, которую держал губами все это время. ***

If I didn’t die with you, I don’t think I’ve ever lived. If I didn’t try to save you, it just shows my selfishness.

Музыка была совсем тихой. Ее могли слышать только те, кто не разговаривал вообще и не думал о чем-то постороннем. В зале осталось пар пять, не больше, и еще несколько учеников, стоящих возле окон и потягивающих шампанское со своих бокалов, которые они не выпускали из рук всю ночь. Лучи солнца уже дотронулись до внешних стен Раундвью, но в этих окнах их было не видать. Просто внезапно стало светло и как-то …устало. Некоторые уже давно заснули, некоторые только засыпали, а Джинкс и Эшли, крепко обнявшись, покачивались из стороны в сторону, слушая какую-то даже грустную мелодию на фоне. Такое ощущение, будто жизнь сама подбирала им саундтреки, словно они находились в фильмах. Эшли любил обнимать Джинкса так, чтобы носом касаться его волос, вдыхать их вкусный и резкий запах, который обычно отдавал лаком или свежим шампунем для волос, а руки он любил скрестить на его шее, так ему казалось, что он чувствует его всем телом. Джерман же всегда опускал голову и упирался челюстью или носом в плечо Эшли, чувствуя запах его парфюма, а не волос. У них были какие-то особенные объятия. Наполненные только им понятным смыслом и такие больные, что вряд ли кто-то хотел испытать подобное, обнимая любимого человека. Они молчали все это время. Познакомившись с гостями, пошутив над Гордоном, пустив еще несколько сплетен и представ перед всеми в последний раз как самый известный сплетник Раундвью и самый тихий и мрачный ее представитель, составляющие эффектную пару, под конец они стерли все это со своих лиц, со своих образов так же легко, как Эшли стирал карандаш с глаз каждый раз перед сном. Их никто не видел сейчас, никто не обращал на них внимания, никто ничего не знал. И было ощущение, будто они вообще были одни во всей академии, будто она подчинялась им, будто специально хранила их секрет, помогая им уйти незамеченными, а потом…а что будет потом, уже неизвестно. И неважно, на самом деле. Джинкс отстранился от Эшли и выразительно посмотрел ему в глаза, кивнув в сторону выхода из зала. -Сейчас? — решил все-таки уточнить Эшли, когда Джерман взял его за руки и крепко сжал его пальцы. -Да, хочу сейчас. -Я думал, тебе нужно больше времени, — не без тоски в голосе произнес Мюррей, чуть склонив голову набок. -Не хочу задерживаться, — не отрывая своего многозначительного взгляда от Эшли, произнес Джинкс, и прежде чем Мюррей сказал бы, что он мог остаться еще немного с ним здесь, он еще раз качнул головой, только настойчивей, — давай сделаем это. Эшли помедлил немного, но все-таки кивнул, тоже сжав руку Джинкса и, посмотрев по сторонам, будто попрощавшись взглядом с большим залом, пошел с ним на выход. Все то время, пока они в молчании шли во второй корпус к комнате Эшли, в которую не так давно мечтал переехать Джинкс, Джерман думал о том, что собирался сейчас сделать. Нет, ни тени сомнения сейчас не появилось в его мыслях, он ни на секунду не пожалел о том, что согласился, не хотел поменять свое решение, отпустить руку Эшли и сбежать. Ему просто было страшно умирать. Он боялся боли, он не знал, как это и что будет потом. Именно поэтому он никогда не отпустил бы руку Эшли и не отказался от своего решения. Он не отпустил бы его т.у.д.а. одного. Если это будет больно- им о.б.о.и.м. будет больно. Если это будет страшно- они о.б.а. почувствуют страх. А когда они были вместе, даже такие вещи, как смерть, не казались такими ужасными и пугающими. Он чувствовал, как сильно Эшли сжимает его руку, а еще как его собственное сердце колотится, отбивая каждый его шаг, будто считая секунды, которые ему осталось прожить. Не было грустно. Было тоскливо оттого, что он не смог помочь Эшли, не смог привить ему любовь к жизни, не смог вылечить его. Ему казалось, что это было его долгом, который он не выполнил. Но он не собирался его кидать. Отступать, отказываться от него, а после смерти забывать, только иногда приходя на могилу. Он собирался уйти с ним, потому что лучше так, чем совсем без него и тут, где у него не осталось бы никого, кому можно доверять, кого можно так любить и кто так же любил бы его. В коридоре на четвертом этаже, где жил Эшли, было совсем темно из-за того, что во время бала свет во всей академии отключался, потому что где-где, а во втором корпусе никого точно не должно быть. Сейчас же солнце постепенно вставало над академией, и пусть город спал, не спали некоторые ученики, а Раундвью постепенно оживала, потому что кто-то будил ее, нарушал тишину и покой, разрезал темноту своими шагами. Эшли открыл дверь ключом, и когда он открыл ее, прозрачная штора заметно шевельнулась из-за сквозняка. Джерман прислонил руки к своим плечам, поежившись, сразу почувствовав, как мурашки от холода, стоявшего в комнате, пробежали по его спине. Пиджак он снял еще несколько часов назад, оставив в своей комнате, но ему почему-то все равно казалось, что ему стало холодно вовсе не из-за этого. -Джинкс, — Эшли повернулся к Джерману, как только за ним закрылась дверь, и посмотрел ему в глаза своим беспокойным взглядом. Джерман не понял, что он хотел ему сказать, поэтому вопросительно выгнул бровь, осматривая лицо Мюррея. -Что-то не так? -Ты можешь передумать, — вкрадчиво сказал он, и Джинкс услышал в его словах не предложение, а скорее просьбу. Эшли все еще надеялся, что Джерман отступит назад, все обдумает и поймет, что его решение было ошибкой. Он, наверное, до последнего мысленно просил его одуматься, развернуться и уйти, или же просто остаться с ним в том зале, чтобы Эшли сделал это позже сам, без него. Н.е. т.о.п.я.е.г.о.в.м.е.с.т.е.с.с.о.б.о.й.- Я знаю, что ты любишль меня. Не нужно мне это доказывать. Не нужно идти на такое и отказываться от своей жизни. -Ты тоже отказываешься от своей жизни, Эшли, — произнес Джинкс, отведя глаза, таким тоном, будто говорил ему: «я не знаю, о чем ты говоришь», — легко и будто бы наотмашь. -Я люблю тебя, поэтому хочу, чтобы ты жил. Это естественно. Так и должно быть. Но, Джинкс, если ты любишь меня, ты должен позволить мне умереть, это… тоже нормально. Для меня, — с запинкой произнес Эшли, взяв в руки лицо Джинкса и повернув его на себя, чтобы он не убегал от него глазами. Джерман же сузил глаза и встретился с ним взглядом, зацепившись за это слово «нормально». -Ты хочешь, чтобы я сейчас вышел из комнаты с тобой или без тебя, прожил бы эту ночь, зная, что в любой момент ты можешь умереть, а я все еще жив? Как ты прикажешь мне жить это время, зная это? — строгим голосом спросил Джинкс, положив руки поверх прохладных рук Эшли и убрав их от своего лица, опустив их вниз, но продолжая сжимать, — я не дурак, Эшли. Я обдумал свое решение, понятно? Я не пущу туда тебя одного. Либо ты делаешь это со мной, либо борешься со мной же и живешь несчастливо всю свою оставшуюся жизнь. Я понимаю, что это было бы именно так. И мне не обидно. Мне вообще неважно, ясно? Живу- не живу. Главное с тобой, — Джинкс пожал плечами и поддался вперед, ненадолго прижавшись губами к челюсти Эшли.- Давай, Эш. Мюррей в какой-то прострации сглотнул и коротко кивнул, судорожно отвернувшись от Джинкса, чтобы скрыть то, что его глаза предательски заблестели. Он подошел к своему столу и сел на корточки перед тумбочкой, открыв ее и принявшись в ней рыться. Джерман почувствовал, что может дышать, как только замолчал и Эшли отошел от него. Его руки дрогнули, то ли от холода, то ли оттого, что в его груди поселилось щекочущее чувство непонятности сейчас. Джерман не любил не знать, что его ждет, поэтому эти минуты ожидания были слишком томительные и невыносимые. Он бы предпочел открыть дверь в комнату Эшли и чтобы в него сразу выстрелили — прямо в сердце, от этого он сможет сразу умереть, сам не успеет опомниться. Странно, ведь Джинкс никогда не спрашивал у Эшли, что он чувствовал все те разы, когда пытался покончить с собой. О чем он думал в тот момент? Что ощущал? Не успевал ли он пожалеть за секунду до? Он много раз хотел спросить, но все никак не спрашивал, хотя знал, что Мюррей бы ему обязательно ответил. Но ответил бы в красках, чтобы Джерман отказался от этой затеи, чтобы он испугался. Джинкс провел руками по своим идеально уложенным волосам и усмехнулся про себя. «Хорошо, что хоть найдут меня в хорошем состоянии и приличном виде», — немного иронично было думать так перед собственной смертью, но Джерман старательно себя убеждал, что это было лучше, чем сейчас включить панику и пытаться успокоить взбесившееся сердце. Странно, но сердце болело вовсе не за себя и вовсе не от страха. Оно болело за Эшли, как и все эти годы, которые сейчас застряли в памяти у Джермана и все никак не хотели исчезать. Он смотрел сейчас на Мюррея, который чем-то занимался, разложив что-то на столе и чем-то там звеня. Джинкс не видел, что он делал, и даже не подошел посмотреть, просто решив, что это было точно по части Эшли. Поэтому он просто смотрел на него, иногда видя его профиль, когда он поворачивал голову, иногда руки, иногда замечал, как выступал верхний позвонок у него на шее, когда он слишком склонял голову над столом. Джерману становилось спокойно и хорошо, когда он вот так за ним наблюдал, когда рассматривал его в деталях, когда понимал, что любит его. Сейчас все смешалось в его голове, и мозг сам выдавал какие-то картинки. Он внезапно вспомнил все. Все то, что они пережили вместе, то, какой была их маленькая на словах, но такая длинная жизнь. Он вспомнил, как часто Эшли и его семья появлялись у него дома, как хорошо общались их родители, и как они, будучи ровесниками, сразу поладили, уже на второй день не представляя друг без друга жизнь. Вспомнил, как они играли в пиратов на задних дворах своих домов, и особенно у их любимой речки. Вспомнил, как они шутили над слугами, а те не докладывали родителям, потому что воспринимали эти шалости, как обычный период взросления и способ убить время. Джинкс вспомнил, как, ссорясь с родителями, всегда прибегал в дом Мюрреев, зная, что может оставаться там сколько угодно, пока не полегчает и пока он не отойдет. А Эшли все время сидел рядом, совсем тихо, даже не играя, потому что ему не хотелось играть, когда Джинксу было не так хорошо, как ему. Он вспомнил, как сам с тоской каждое лето смотрел в окно своей комнаты на дом Эшли, который прекрасно было видно из-за отсутствия в той стороне деревьев, ожидая его приезда из отпуска или возвращения из какой-то важной поездки в два дня. Он помнил, как начинал сходить с ума уже к вечеру и жаловаться, что ему нечем было заняться. Вспомнил, как они начали взрослеть… Как постепенно менялись их мнения и взгляды, как стали появляться мелкие ссоры, перемирие после которых только сильнее укрепляло их отношения. Вспомнил, как они в первый раз решили напиться и как им обоим было плохо после. Вспомнил, как они клялись на крови в вечной дружбе, в тот раз даже Джинкс наплевал на то, что боялся боли и ненавидел запах и вид крови. Он вспомнил, когда Эшли влюбился в него. Он всегда это замечал и узнал об этом намного раньше, чем Эшли сам ему об этом решился сказать. Это было заметно уже в 12 лет, потому что взгляд Эшли поменялся, как и его улыбки, и возросло желание сделать Джинксу приятно любым способом, попыткой угадать его мысли и желания, старанием успокоить его после очередной ссоры с родителями, желанием постоянно быть рядом, даже если они и так провели весь день вместе. Эшли становился ранимым по отношению к Джинксу, и его могло обидеть любое неправильно сказанное слово. Раньше это было не так заметно, как тогда, когда Джерман начал понимать, что в этом было что-то не так. Джинкс вспомнил и еще кое-что. То, как Эшли вздрагивал каждый раз, когда он к нему прикасался. Он вспомнил, как Мюррей признался ему в любви тогда у озера. Вспомнил, как испугался тогда за то, что было между ними, и как решил сделать вид, что это совершенно не помешает им дружить. Джинкс не мог вспомнить только одного, самого важного…он не помнил, когда сам полюбил Эшли, в какой момент это произошло. Раньше это все не казалось ему любовью, о существовании которой в его сердце он догадался только недавно. Но ведь он чувствовал подобное к Эшли практически всю свою жизнь. Значит ли это, что он любил его всегда? Может быть так, что он полюбил его даже раньше, чем Эшли полюбил его? Джинкс громко выдохнул и мотнул головой, сделав несколько шагов к Эшли, но остановившись, когда тот дернулся, выпрямляясь и поднося к себе какую-то колбочку. Глаза Джинкса приковались к его худой спине, на которую он смотрел, почти не моргая. Он почувствовал такую тяжесть на сердце, подумав о том, что он прекрасно помнил момент, когда Эшли начал меняться. Меняться не в смысле приобретать новый опыт, изменять своим принципам, отказываться от своих убеждений… Он начал меняться глубоко внутри, как будто там что-то происходило без его ведома. Джинкс вспомнил, как поменялся его взгляд. Не при виде Джермана, а вообще его обычный взгляд, который стал спокойным, совершенно спокойным, не выражающим никаких эмоций. Иногда даже казалось, что Эшли совсем не испытывал этих эмоций больше, и Джерман думал, что он их просто скрывал из-за переходного возраста или еще чего-то. Эшли всегда был тихим, не привыкшим к шуму и суматохе, но тогда он стал совершенно молчаливым, а позже превратился в тень Джинкса- он постоянно был рядом, но его редко замечал даже сам Джинкс, который отдалился от него из-за этого, подумав, что из-за его отказа от чувств Эшли он больше не хотел с ним общаться. Джинкс помнил его первую попытку суицида. Джинкс помнил свой шок, который продлился минуту, потому что он будто бы ожидал этого от того Эшли, каким стал Мюррей. Джинкс помнил его потерянный взгляд, разговоры о смерти, постоянные раны на руках. Он помнил, как Эшли постепенно стал воспринимать смерть, как что-то необходимое ему, как другим людям жизнь. Джинкс помнил тот день, когда родители попытались отдать его в клинику, но он сбежал оттуда уже через четыре дня, крича о том, что он нормальный и что он возненавидит своих родителей, если они еще раз поступят с ним так. Джинкс помнил каждый раз, когда Эшли называл себя нормальным и объяснял ему, что-то, что происходит с ним, это его «нормально». Что так должно быть. Что в этом нет ничего страшного. Что это вовсе не депрессия. Джинкс ненавидел себя за то, что позволял ему это. Он почувствовал себя так, будто все это время покрывал убийцу. Но нет, он все это время защищал того, кого любил. Причем не от смерти, а от людей. -Можно я кое-что тебе скажу? — произнес Джинкс, сев на кровать Эшли и увидев, как Мюррей развернулся, держа в руках две колбы и настороженно глядя на него. Джерман помедлил немного, глядя ему в глаза, а потом, глубоко вздохнув, отвел от него взгляд, — ты болен, Эшли. Ты все это время был болен, но продолжал убеждать всех, что с тобой все в порядке… -Джи…- попытался его прервать Эшли, но Джинкс лишь выставил руку вперед, снова посмотрев в глаза Эшли. -Я просто хочу сказать тебе, что-то, что происходило с тобой — ненормально. Ты не в порядке, это не просто так появилось в твоей голове в один день, — Джинкс указал пальцем на свою голову и так же медленно опустил руку, покусав нижнюю губу в недолгую паузу, — когда родители попытались отдать тебя в клинику, тебе успели поставить диагноз — биполярное расстройство. И когда ты сбежал, уверяя, что с тобой все хорошо и признавая, что ты просто хочешь умереть, они подвердили этот диагноз. Ты вряд ли это помнишь, потому что, когда мы все пытались это тебе сказать, ты не слушал, твердя, что все н.о.р.м.а.л.ь.н.о, — Джинкс замолчал, глядя на то, как Эшли судорожно вздохнул, ненадолго прикрыв глаза, — я уже ненавижу это слово, если честно. Врачи сказали твоим родителям тогда, что это заболевание лечится всю жизнь. И что оно хроническое, и чтобы поддерживать свою жизнь, ты должен постоянно принимать таблетки и находиться под наблюдением. Но ты уже тогда, в те четыре дня в больнице, ощущал себя хуже, чем когда-либо еще. Они подумали, что пока могут справляться с этим сами, они не станут вмешивать в это врачей и клинику. И я им ничего не сказал про то, что сейчас они уже не могут справляться с этим. Не сказал, потому что ты будешь страдать всю жизнь, если останешься. И все равно найдешь способ умереть, — Джинкс горько усмехнулся, посмотрев в влажные глаза Эшли, который только недавно сумел успокоить желание заплакать. Глаза его совершенно не слушались сейчас. Он понимал, что умрет совсем скоро и ему не должно было быть дела…Но он слушал Джинкса и чувствовал, как к горлу подкатывал ком, а руки начинали трястись, — я сказал тебе это, чтобы ты знал, что ты болен. И чтобы ты не винил себя за то, что я хочу умереть с тобой. Потому что это не твоя вина. А моя. Это вина всех, кто был рядом с тобой. Но не твоя. Если бы ты мог остаться, ты бы остался. Но я понимаю, что ты не можешь, что это…у тебя в голове, — Джинкс снова указал пальцем на свою голову и опустил глаза в пол, потому что веки будто сами потяжелели, упав. Эшли глубоко вздохнул, будто успокаивая себя, прежде чем что-то произнести, потому что ему показалось, что иначе его голос дрогнет. -Спасибо, — искренне проговорил Эшли, подходя к Джинксу и садясь рядом с ним на кровать к нему лицом, упираясь коленями в его ногу. Мюррей взял обе колбочки в одну руку, а вторую положил Джинксу на шею, прижавшись щекой к его щеке, — спасибо, что сказал мне. Пусть я и сам не осознаю того, что я болен, я благодарен тебе, что ты не даешь мне лечь в больницу, мне было бы там ужасно… -Я знаю, — кивнул Джерман, на мгновение закрыв глаза и почувствовав запах волос Эшли, которые по-прежнему были красиво уложены. Эшли отстранился от него и снова заглянул в его светлые глаза, выжидая. Джерман помедлил поднимать глаза на Эшли, потому что знал, что как только это сделает, то назад дороги не будет. Он смотрел на его руку, которая лежала у него же на колене и чуть сжимала его, отчего его пальцы напряглись. Если быть точнее, то Джинкс смотрел на кольцо, которое носил Эшли на среднем пальце. Оно никогда не бывало теплым из-за его рук, которые были такими же холодными. Джинкс любил это кольцо, как и его руки. Для него, они были самыми теплыми на свете. Эшли не торопил его все это время, а когда Джерман, стерев с лица все напряжение, все же поднял на него глаза, кивнув, он протянул ему одну из колбочек, которые держал в одной руке. Джинкс внимательно посмотрел на бутылек, держа его двумя пальцами перед своим лицом, рассмотрев прозрачную жидкость, которой он был заполнел практически весь. -Эшли, это больно? -тихо спросил у него Джинкс, переведя взгляд от колбы на лицо Эшли, которое было таким же спокойным, как и всегда, и немного успокаивало Джермана. Он не паниковал. Не боялся. Он был таким же, как и всегда. Будто ничего не происходит. Будто они не умрут через некоторое время. -Ты просто заснешь, — пообещал своим мягким шепотом Эшли, и Джерман кивнул, сглотнув ком, который застрял в его горле. -Пропасть под нами не пропасть, верно? -Верно. -Вместе? — уточнил он, подняв колбу и сжав ее еще сильнее пальцами, которые начинали неприятно подрагивать. -Конечно. -Раз, — произнес Джинкс, еще раз почувствовав, как вся жизнь, которую он успел прожить, сейчас лежала на его плечах, заставляя их тяжелеть. -Два, — Эшли смотрел на лицо Джинкса, пообещав себе, что не оторвет от него взгляда до своего последнего вздоха, потому что Джерман обязан был быть тем, что он видит последним в этой жизни. -Три, — выдохнул Джинкс, поднеся колбу к губам и одновременно с Эшли опустошив ее, только раз поморщившись оттого, что жидкость в нем была горькой и какой-то вязкой. Когда Джинкс опустил руку с колбой, сделав последние глотки и перестав морщиться, он попытался прокашляться, потому что как только жидкость спустилась по его пищеводу, его рот внутри вдруг обожгло, и ему очень захотелось ледяной воды. Джинкс схватился рукой за свою шею, открыв рот и ловя им воздух, который казался таким холодный по сравнению с тем, что творилось у него во рту. Его колба скатилась по кровати и упала на ковер практически беззвучно, но Эшли, который молча смотрел вниз, пытаясь сдержать рвотные рефлексы из-за неприятного вкуса и горечи во рту, заметил то, как она упала, и опустил свою тоже, только она осталась лежать рядом с ним. -Это то, что Нейтан тогда дал Лейтону? — проговорил Джинкс с паузами, вздрагивая от неприятного послевкусия. -Нет, это действует быстрее и не так болезненно, — так же не спеша проговорил Эшли, взглянув на Джермана, на котором не мог сфокусировать свои глаза. Очертания Джинкса стали будто размываться, и единственной четкой точкой были его глаза. Джинкс почувствовал то же, что и Эшли. Сначала его стало подводить зрение, отчего ему хотелось протереть свои глаза, перед которыми будто была какая-то пленка. А затем началось сильное головокружение, из-за которого ему показалось, будто он вообще не чувствует, как сидит и как позвоночник держит ровно его спину и голову. Перед глазами все медленно начинало кружиться, как это бывало, когда только сходишь с американских горок, даже сердце начало так же сильно биться, будто пытаясь пробить собой грудную клетку и вылететь прямо наружу, Джинксу в руки. Он и Эшли упали на кровать практически одновременно, как только их тела стали слишком тяжелыми и кости будто отказались им подчиняться. Внутри происходило что-то, что невозможно было описать словами, ведь это нельзя было даже назвать болью, это было что-то гораздо неприятнее ее, гораздо тяжелее и невыносимее. Мысль, которая посетила, должно быть, обоих в этот момент, была о том, что их сердца сейчас стараются словить удары всей жизни, которую они резко укоротили, чтобы в один момент не выдержать и остановиться. Их дыхания участились и стали совсем отчаянными. У Джинкса стали срываться всхлипы, которые он не смог контролировать, а Эшли прочно сжимал челюсть, не давая ни единому звуку выбраться наружу, но позволив слезам литься по его вискам прямо на покрывало, которое впитывало их так же, как и несколько капель яда, которые пролились из колбы Эшли. Джинксу очень хотелось что-то сказать. Что-то очень важное, нужное сейчас, что-то, что можно было прокричать, как признание в любви, потому что он смотрел сейчас на лицо Эшли через пелену слез и понимал, как он этого заслуживает. Самых лучших слов. Самых безумных поступков. Самой лучшей жизни, которая ему никогда не достанется. То, почему они оба не могли сдержать слезы, никак не было связано с тем, что каждая клетка и организма сейчас отравлялась, вызывая ужасные ощущения внутри и дикую слабость, которую очень хотелось перестать чувствовать. Просто сейчас выходили те слезы, которые они когда-либо сдерживали в своей жизни. Им невыносимо было смотреть на лица друг друга и понимать, что человек, лежащий рядом, умирает. Но они бы никогда не оторвали свои взгляды друг от друга, потому что это было свидетельством еще не покинутой жизни. -Джи…- прошептал Эшли, улыбнувшись совсем на мгновение сквозь слезы и громко всхлипнув. Его рука, совсем на секунду исчезнув из поля зрения Джермана, который тяжело дышал ртом, снова упала прямо перед ним, а его дрожащие пальцы сжимали что-то, похожее на тот бутылек, что они оба держали недавно в руках. -Ч-что это? -Противоядие, — вкрадчиво и понятно постарался сказать Эшли, переворачиваясь на бок и практически касаясь носом носа Джинкса, — ты еще можешь успеть, просто выпей его, если ты передумал и хочешь жить… Эшли оборвал сам себя, как только Джинкс, поморщившись, ударил его по руке, и этот бутылек вылетел у него из рук, упав вниз, на ковер. Мюррей сжал губы, но не отрывал взгляда от потускневших глаз Джинкса, который казались сейчас живыми только из-за стоявших в них слез. Его веки подрагивали. -Если я не умру сейчас с тобой… не думаю, что я вообще когда-либо жил, — так же тихо прошептал Джинкс, и он даже попытался улыбнуться, растянув уголки рта и обнажая свои белые зубы, — я люблю тебя. -Ты такой красивый сейчас, — Эшли положил свою тяжелую руку Джинксу на лицо, погладив его щеку, которая показалась ему очень горячей, будто температура его тела была под сорок или даже выше. Он смотрел на Джинкса и любовался им. Его красотой. Его прекрасными глазами, ухоженными волосами и неповторимым голосом, который становится каким-то совершенно особенным, когда он произносит «я люблю тебя», — прости, что соврал… -Соврал? -Тебе больно, — пояснил Эшли, видя отражение этой боли в глазах у Джинкса, которые он часто закрывал, медленно моргая, но каждый раз снова их открывая, чтобы взглянуть на Эшли еще раз. -Неважно просто…просто поцелуй меня. Еще раз. Последний, — попросил Джинкс, вдруг почувствовав, что если он вдруг сейчас шевельнется, у него точно что-то внутри взорвется или сожмется так сильно, что в конечном итоге разорвется. Что это было: органы, мышцы или кости, Джерман не знал. Но он все равно потянулся к Эшли и лег ему на грудь своей грудью, утопая в его руках, которые обнимали его настолько сильно, будто хотели заставить организм Джинкса разрываться внутри на части. Их губы соединились в поцелуе, который отдавал горечью яда, отчаянием и противным словом «прощай». Поэтому Джинкс сильно зажмурился, попытавшись чувствовать только этот поцелуй и сделать его совершенно другим, говорящим «я с тобой, я рядом, я все так же тебя люблю». По щеке Эшли по-прежнему текли слезы, но уже не так часто, как было буквально минуту назад. Эти слезы были медленными и горячими, и на секунду Джинксу показалось, что он почувствовал их на его губах. Он целовал Эшли, и Мюррею вдруг показалось, что еще немного, и он накроет его своим одеялом, как раньше бывало, и тихо ляжет рядом, согревая его теплом своего тела, и они просто заснут. В этом поцелуе было все: от боли до восторга, от крепкой любви до горечи яда. Джинкс опустился головой на грудь Эшли, повернув ее в сторону и слыша ухом бешеные удары чужого сердца, когда как его собственное, видимо, сойдя с ума от стольких ударов, наконец замедлилось, но настолько, что теперь он его вообще не чувствовал. Его пальцы похолодели, как и все тело, а дыхание стало глубоким, редким и сиплым- Джерману будто не хватало воздуха. Он чувствовал, как руки Эшли по-прежнему его обнимали и как они больше не грели его, потому что…в комнате стало невероятно холодно. Джинксу даже захотелось попросить его закрыть окно и принести что-то из теплых вещей, пока он не понял, что погружается в какой-то глупый бред каждый раз, когда закрывает глаза. Слабость начала брать над ним верх. -И правда…- тихо, совсем тихо прошептал Джинкс, чувствуя, что похоже именно сейчас его сердце делало последние удары, — просто…засыпаешь… Эшли моргнул, смахнув ресницами еще две слезы со своих глаз, и так же медленно открыл глаза, уставившись в потолок, который начинал чернеть прямо перед ними. Джинкс уже закрыл глаза, оставив на своем лице слабую и какую-то натянутую улыбку на приоткрытых от его последней фразы губах. -Спокойной ночи, Джи, — одними губами, которые стали очень бледными, произнес Эшли, расслабив руки, которыми сжимал его плечи и спину. «Пропасть под нами не пропасть» Через несколько секунд глаза закрыл и Эшли Мюррей. *** Неизвестно, сколько прошло времени, но это было что-то в районе двадцати минут или же получаса. Лори и Вилли, достаточно пьяные и веселые, чтобы заботиться о тишине вокруг себя, пробирались через четвертый этаж, держась друг за друга и постоянно целуясь, из-за чего они запинались и снова смеялись. Они вдвоем продержались дольше всех, потому что после того, как Кравитц слез с крыши и начал одеваться, они провели на улице еще минут двадцать, а потом разбрелись кто куда, но в основном все ушли именно спать, а эти двое пошли в комнату часовни, собираясь совершить то, о чем Лори думал все то время, пока Кравитц раздевался стоя на крыше. Но когда охрана совершала свой обычный обход по расписанию, эти двое поняли, что им нужно найти место укромнее, чем комнатка с дверью, которую очень легко взломать или выломать в случае чего. Странно, но эти двое в пьяном состоянии любили увлекаться параноей. -Тс-с-с, вдруг тут все спят, — попытался прошептать Лори, улыбаясь и пытаясь вставить ключ в замочную скважину своей комнаты. Вилли, который в этот момент целовал его шею, только улыбнулся, прикусив мочку его уха. -Спать в выпускной как-то совсем уныло… -Ну ладно, — с усмешкой согласился Хэйл, понимая, что дверь была не заперта, но когда он потянул ключ обратно, он будто застрял в скважине и не поддавался, что вообще случалось часто с дверью в их с Эшли комнату, которую должны были починить вообще-то. -Дай…- нетерпеливо промурлыкал Кравитц, взявшись за ключ, пока Лори развернулся и обвил руками его шею, отчего на Хэйла слишком захотелось отвлечься. Ключ с громким звяканьем резко вышел из замочной скважины, и Вилли потом уже не вспомнил, куда дел его, потому что Лори его вернуть возможности не было. Они оба завалились с шумом в комнату, не отрываясь от губ друг от друга и наплевав на то, что в комнате было прохладно после того, как она всю ночь проветривалась. Вилли крепко сжимал талию Лори своими большими руками, а Хэйл так же крепко держался за его шею, поэтому он не упал, потеряв равновесие, когда заступил на что-то круглое, из-за чего его нога подогнулась и он только сильнее вцепился руками в старосту. -Ой…черт, — выругался он, оторвавшись губами от Кравитца и быстро посмотрев вниз недовольным взглядом, увидев, как на полу что-то блеснуло, — подожди, что это? — Лори согнулся, сев на корточки, и взял в руки какой-то бутылек с прозрачной жидкостью и пробкой, которой этот бутылек был прочно закрыт. Хэйл непонятливо покрутил его в руке, даже подумав, что, может быть, Эшли так хранит спирт или еще какие-то растворы для его шрамов…но он не припомнил, чтобы видел что-то подобное у него. Кравитц же в это время был занят совершенно другим. Он, когда Лори от него оторвался, только потер уставшие глаза рукой, а затем, открыв их, уставился на кровать Эшли, на которой лежал сам Эшли, а еще и Джинкс. Вилли даже испугался, увидев их тут, но быстро успокоился, вздохнув и чуть ли не дав себе рукой по лбу. Он хотел было оповестить Хэйла о том, что здесь было занято, но вдруг остановился, только протянув руку к Лори, его глаза округлились, и он, кажется, за мгновение протрезвел, увидев, что эти двое лежали не в совсем нормальных для сна позах. Могло показаться, что эти двое просто обессиленно упали на кровать, забыв раздеться или даже укрыться одеялом. На Них были надеты даже их лакированные дорогие туфли, а ноги были опущены вниз и касались пола. Эшли лежал на спине, чуть приоткрыв рот и до ужаса бледный. Он слабо обнимал руками Джинкса, лицо которого не было видно, потому что его занавесили волосы, и он вообще был повернут к окну. Его рука неестественно изогнулась, а голова вот-вот норовила упасть с груди Эшли, с которой свесились все его волосы. Это могло бы быть очень красиво, елси бы не было так пугающе страшно, потому что даже у Кравитца дыхание перехватило от увиденного, ведь не похоже было, что эти двое вообще спали. -Хэйл…- шепнул он, все-таки тронув рукой Лориана, который оторвался наконец от бутылька, собираясь сказать Вилли, что ума не приложит, что это вообще может быть. Но когда он повернул голову и увидел Эшли и Джинкса, а затем перевел глаза на Кравитца, в ужасе уронив бутылек и сделав пару шагов к кровати своего соседа, чтобы только посмотреть, заглянуть в их лица. Крик Лори тогда, кажется, раздался на весь этаж, разбудив даже тех, кто спал мертвым сном в соседних комнатах. Двери в коридоре пооткрывались, все выходили наружу, чтобы посмотреть, что случилось. Поднялась суматоха. Спустя несколько минут в комнату Нилана Стормака ворвался Грант Фостейн, не постучав и даже не подумав о том, что за этой дверью могло что-то происходить. Он искал своих. Он искал Паркер, которой не оказалось в их с Грантом комнате. Нилан сидел на подоконнике, вертя в руке какую-то книгу и покуривая сигарету, к которым он притрагивался только после того, как выпьет. Паркер и Мэриел спали в обнимку на кровати Нилана, укрывшись одним одеялом и даже не удосужившись снять с себя платья. И когда Грант распахнул дверь их комнаты, его взгляд тут же упал на рыжие волосы, которые рассыпались по всей подушке. -У нас большие проблемы, Паркер, Мэри, — Фостейн залетел в комнату и быстрым движением откинул одеяло в сторону, отчего Паркер недовольно поморщилась, а Мэриел резко открыл свои соные глаза, уставившись на Гранта в какой-то прострации. Нилан тоже непонимающе взглянул на Гранта, перехватив губами сигарету и собираясь выяснить, зачем было так врываться, как его опередила Паркер, которая приподнялась на локте, вздохнув. -Какого? … -Эшли и Джинкс, — отрезал Грант каким-то мертвым голосом, не выражающим абсолютно никаких эмоций. Он обернулся и взглянул на Нилана, который встал с подоконника, вопросительно подняв брови, — похоже, они намеревались покончить с собой этой ночью. -Что?! — в один голос произнесли Мэриел и Паркер, переглянувшись и быстро вскочив с кровати, чуть не запнувшись из-за своих длинных платьев. -Это не тупая шутка, Грант? Эшли и Джи, они? ..- громким голосом произнесла Паркер, встав напротив Гранта и заглянув ему в глаза своими широко распахнутыми глазами, в которых не осталось ни намека на недавний крепкий сон. -Их сейчас забирает скорая. Лори и Кравитц нашли их в комнате. Стаффорд был там, и он додумался проверить пульс. Я спрашивал у него, и он… -Господи, что?! — сорвался на крик Мэриел, зарывшись руками в свои волосы. В дверях тут же появился Абель, который прибежал, спустившись с третьего этажа, как только узнал о том, что произошло, от Сэма. Ноа, который уже срывался на слезы и истерику, и побледневший Дэйн были с ним. -Сказал, что ничего не почувствовал, — помедлив, ответил Грант, встретив глазами Нилана, который обошел его, опустив руку с зажатой в пальцах сигаретой, и с открытым от шока ртом страшными глазами смотрел на Фостейна. -Покончили с собой? Эшли? И Джерман? — пролепетал он, и Грант только кивнул, посмотрев на Паркер, которая стояла, глядя в одну точку, куда-то в шею Фостейна, практически не моргая. Он дотронулся до ее плеча, и девушка заметила, как дрожат пальцы у стойкого Гранта, который говорил с ними каменным голосом. -Паркз, Гордона нет, нам нужно спуститься. Директриса приказала всем сидеть в своих комнатах и придти только старостам, но там сейчас практически все и паника…- Грант быстрым движением смахнул с лица Паркер ее же неправильно лежащие волосы и теперь посмотрел в ее открытое от них лицо, которое побледнело так же, как и у Дэйна, а глаза стали стеклянными и неподвижными. -Кай…- проговорил Мэриел, резко обернувшись и взглянув на Абеля, который даже вздрогнул от обращения к себе, - они? ..- Стэйси не закончил, оборвав себя, а Кай опустил глаза, даже не представляя, что ответить тому, кто находился на грани истерики. Но этих опущенных глаз было достаточно, чтобы Мэриел согнулся пополам, закрыв лицо руками и позволив истерике взять над ним верх. -Ты сможешь? — спросил Грант у Паркер, которая по-прежнему не шевелилась, только глубоко вздохнув и наконец моргнув. Она забыла про то, что только несколько часов назад была пьяна и ужасно хотела спать. Что у нее ломило все тело. Что ноги болели от каблуков, а грудь по-прежнему сдавливало корсетом. Она забыла о том, что было до этого, только вспомнив о том, как видела Эшли и Джинкса на балу. В этом ярком воспоминании, не покидавшем ее голову, они танцевали, — если не хочешь, то не… -Нет, я пойду, — перебила его тихим голосом Паркер, положив руку поверх трясущейся руки Гранта и опустив ее с ее плеча, — только пойдем со мной, — еще тише попросила она его, совсем ненадолго посмотрев в его глаза. Грант кивнул, и Паркер развернулась, очень медленно выйдя из комнаты, будто под ней был не пол, а раскаленные угли. Никто и не думал, что главная ночь в Раундвью закончится без последствий и совершенно спокойно. Но никто не представлял, что в этот раз она унесет чьи-то жизни. Английское утро всегда было холодным, не важно, лето ли это было или зима. Взошедшее солнце было слишком холодным, и не прогретый воздух морозил обнаженную кожу, поэтому, когда скорая увезла Эшли и Джинкса, многие незамедлительно пошли обратно в академию, не проронив и слова. Паркер, Грант и еще несколько семикурсников продолжали стоять на большом крыльце и провожать машину скорой помощи взглядом. Здесь же стояла и директриса, а еще и ее заместитель, Паркер не знала, но они, возможно, дожидались приезда полиции. Староста медленно отвела глаза от директрисы и перевела их на Вилли и Лори, которые стояли неподалеку, у дерева, совсем близко друг к другу. Кравитц что-то говорил Лори, отдав ему свой пиджак и иногда косясь на Гранта и остальных. Паркер решила не подходить к ним, потому что узнала от Сэма только что, что это именно они обнаружили Эшли и Джинкса в комнате. У рыжеволосой старосты сейчас было что-то вроде дежавю, потому что что-то подобное уже происходило, когда умер Тим Трей. И пусть в этот раз все было по-другому, она узнавала этот момент во взглядах, неловком молчании и по утреннему холоду. По ее телу пробежали мурашки, которые передались и Гранту, что поежился от неприятного холода. Он, переглянувшись с серьезным на вид Абелем, посмотрел на Паркер, приобняв рукой ее за плечи. -Я не понимаю, — тихо шепнул Ноа Сэму, стоя к нему боком и смотря в его плечо тоскливым взглядом, — почему они… -Не делай вид, что не догадываешься, — услышав его слова, проговорил Абель, обернувшись и скосив глаза на Ларсена, — похоже, Эшли просто утянул его за собой. Или же Джерман…хотя нет, — дернув головой, оборвал он себя, — не представляю, чтобы он сам… -Все будет хорошо, — сказал Дэйн им всем, хотя наблюдал именно на Паркер, что смотрела в сторону Йорка своим меланхоличным взглядом, — Они ведь не сказали нам, что Эш и Джинкс умерли. Если бы они были мертвы, их бы тела скрыли от всех, когда погружали в машину. -Ты прав, вероятно, — согласился Грант, так устало вздохнув, что в этом вздохе все услышали последствия не только этой ночи, но, такое ощущение, что и всей его жизни, - но, нет, Дэйн, ничего уже не будет хорошо. Дэйн сдвинул брови к переносице и посмотрел на Фостейна, на которого, по правде говоря, покосились все. -Все будет нормально. Нормально, обычно, как всегда- называй, как хочешь. Ты не можешь обещать, что все будет хорошо, но зато ты точно можешь знать, что все будет нормально, — Грант встретился глазами с потрепанным за ночь Дэйном, который с каким-то растерянным выражением лица перемнулся с ноги на ногу и сжал руками свои предплечья, - все, что происходит в нашей жизни- нормально. -Значит, нам нужно просто дождаться, когда наступит это «нормально»? -Пропасть под нами не пропасть, да, Дэйн? — вместо ответа произнесла Паркер, тоже вздохнув и поежившись от холода. -Скорее, под ними, — тихо поправил Абель, и Паркер, поджав губы, обернулась на одного из школьных лидеров. -Будем надеяться, что и их пропасть вовсе не пропасть. Они часть Раундвью, а еще наши друзья. И они в любом случае ими останутся, — староста повела плечом и пошла к главным дверям первого корпуса, придерживая одной рукой подол своего платья, —, а теперь пошлите, вы же не хотите заболеть. -О хладности и спокойствии следующей старосты школы будут ходить легенды, — проговорил невзначай Мэд, усмехнувшись, но все же последовав за ней, проходя мимо Фостейна, который оторвался глазами от ворот школы, посмотрев вслед Уэлстрику, который, догнав Паркер, поравнялся с ней. -И что дальше? — произнес Ноа, как-то обреченно покачав головой и посмотрев на тех, кто по-прежнему стоял рядом и кого этот вопрос тоже мало обрадовал, — что будет дальше? -Мы не знаем, — пожав плечами, как бы между прочим сказал Грант, заглянув Ларсену в голубые глаза, — и это нормально. Пока мы не знаем, что будет дальше, мы живем. Люди часто говорят, что в ссоре главное- знать, когда вовремя остановиться. Но проблема в том, что никто не знает, когда вовремя останавливаться и что вообще делать, когда решишь остановиться. Так было и с жизнью, потому что в этом случае жизнь- это та самая ссора, с которой не знаешь, что делать. Пока человек не знает, когда с ним произойдет все то, что должно произойти, он продолжает ждать и надеяться или не ждать вовсе, даже не думая об этом. Никто не знает, какой их ждет сюжет и когда следует новая глава его книги. И это прекрасно. Не знать, когда это произойдет, — это счастье, о котором люди никогда не задумываются.