Кошмар, кока-кола и костер

Рано или поздно всему приходит конец. Так и подошел конец трем дням отдыха в лазарете. Это был обычное солнечное утро в Лагере, в котором вовсю уже кипела жизнь: начинались тренировочные показательные бои на мечах на арене, раздавался стук молотов в кузнеце Гефеста и голос Хирона, натаскивающего новичков в стрельбе из лука, готовились колесницы для гонок, до уха Нико доносился смех дриад и музыка дудочек сатиров с полей клубники, у озера слышался плеск воды и прозрачное пение наяд, полукровки возвращались с завтрака и начинали заниматься своими делами. Когда сын Аида проснулся, у входной двери стояла девочка лет тринадцати и смотрела на него так, будто он стащил ее любимый лук. Увидев, что он открыл глаза, девочка вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Нико просыпался до этого несколько раз. Чаще всего рядом с ним был Уилл, проверяя температуру и давая очередной стакан отвара, каждый раз разного. Нико протер глаза и переносицу, нахмурившись. Прошлая ночная встреча принесла много сюрпризов, сын Аида случайно залез в кошмар уснувшего рядом с ним Уилла. И это заставило его пересмотреть многое о сыне Аполлона, проявить не жалость, нет, а понимание. Конечно, жизнь многих полубогов была горькой и наполненной потерями, как у того же Нико. Но он не думал, что именно это может их объединить. Уилл казался ему совершенно другим, не тронутым горем, безучастным, возможно, единственным полубогом, которого можно назвать счастливым. Нико ошибался. Довольно сильно ошибался. Уилл был таким же, как и другие полубоги, но он был не похож на своих братьев и сестер. Что-то его от них кардинально отличало, из всей толпы выводка Аполлона его было заметно сразу. И что делало его таким? Какое его качество?.. Когда в комнату вошел Уилл, за которым плелась его сестра, Нико сидел на кровати, крутя на пальце кольцо. Сын Аполлона широко улыбнулся. Его взгляд упал на Нико, при этом оставаясь немного потерянным. У него в руках была толстая папка, в которую он что-то записывал. На нем были обрезанные внизу шорты, подтрёпанная медицинская рубашка, из кармана которой торчал стетоскоп. На его лице не было и тени от того кошмара, он был таким же раздражающе солнечным, как обычно. Уилл остановился перед Нико. — Ну, как тебе наш фирменный трехдневный сон? — усмехнувшись, спросил он. — Что? Я проспал три дня? — Почти. Как себя чувствуешь? Он пожал плечами. Уилл вздохнул, записал что-то в папке, положил ее на пустую тумбочку и сел рядом с Нико. — Так, посмотрим, — он взял его руку, проверяя пульс, — жара нет, — он приложил ладонь к его лбу, — а твои кошмары? Он вопросительно посмотрел на сына Аида, невольно вспомнившего прошлую ночь и кошмар Уилла. Нико поджал губы. — Мои? Как обычно. — Хм, хорошо. Он провел еще ряд исследований: послушал его сердцебиение, посмотрел горло и глаза, попросил вытянуть вперед руки и дотянуться до носа указательными пальцами с закрытыми глазами, и прочая врачебная фигня. Нико должен был покраснеть от так нелюбимого им физического контакта, но он не чувствовал румянца на щеках. Возможно, за эти три дня он привык к руке, постоянно касающейся его лба, хоть этого ой как не хотелось признавать. Нико чувствовал себя вполне отдохнувшим, глаза не слипались от желания спать, кости не ломило от усталости. Теперь он мог смело приниматься за дела, брошенные на эти три дня. — Ну, — Уилл положил стетоскоп обратно в карман и улыбнулся, — заключение врача: удовлетворительно. — Что это значит? — Посмотрим на твое состояние, ближе к вечеру выпишем. — Ух ты, — сын Аида не сдержал удивленно-радостного возгласа. Уилл широко улыбнулся. — Есть хочешь? Тот только сейчас заметил, что проголодался так, что желудок будто сузился. Волей-неволей захочешь есть за три дня-то. Он живо кивнул. — До обеда еще часа три. Потерпишь? И именно в этот момент живот Нико его предательски сдал, громко заурчав. Сын Аполлона усмехнулся, вскинув брови. — Твой желудок говорит: «нет», — констатировал он. Нико пихнул его локтем в бок. Тот посмеялся. — О'кей, Эппи, — он посмотрел на девочку в дверях, — у нас ведь что-то осталось? Она встряхнула короткими кудряшками, кивнув. — Что ты будешь? — Уилл перевел взгляд на Нико, но тут же задумался и, глядя в его голодные глаза, протянул: — хотя… думаю, все. Полубог кивнул. Сын Аполлона усмехнулся и, посмотрев на Эппи, вежливо попросил ее принести еды. Девочка кивнула и в вихре своих кудрявых волос убежала прочь, оставив дверь открытой. Оттуда доносились крики других ребят, застрявших здесь. — Кто спер мой кошелек?! — Откровенно не понимаю, зачем тебе он здесь? — Что? Так это ты! Эти разборки перебил другой выкрик, видимо, сына Деметры: — Почему вокруг меня опять цветы?! Достало! — Near, far, whatever you are… — дочь Аполлона увлеклась пением. Может, она была пациенткой. Может, просто решила попеть. Уилл поднялся с места и, взъерошив и без того растрепанные волосы Нико, который тут же отстранился, встал рядом, уперев руки боки. — Ну, чем займешься? Нико пожал плечами и поднялся следом, одергивая свою единственную нормальную, то есть черную футболку, оставшуюся здесь. — Думаю, — у Уилла был оценивающий вид, он оглядел подтрёпанную одежду Нико, его беспорядок на голове, — тебя надо привести в порядок. — Э-э-э... — Тут есть душ, — продолжил он, — и тебе нужна свежая одежда. У тебя с собой есть? Сын Аида призадумался. Все футболки, оставшиеся в его домике, странным образом оказались ему малы. Сказались его редкие ночевки в Лагере. Он растерянно покачал головой. — Вообще? — Уилл задумался, почесав затылок, — хм, у меня есть здесь одна, но она, кхм, немного не в твоем стиле. — Насколько? Сын Аполлона посмотрел в сторону. — Ну-у-у, думаю, голубой цвет тебе подойдет. — Да иди ты! — Нико скрестил руки на груди. — Да ладно тебе! — он хлопнул его по плечу, — В лавке вполне может найтись что-нибудь черное. — В лавке? Серьезно? Ты уверен, что они тебе свинью не подсунут? — Нет, надежные ребята, — заверил его Уилл. Нико вопросительно на него посмотрел. А тот только лучезарно улыбнулся. Он не понимал, каким волшебным свойством обладала улыбка старосты домика Аполлона, но, видя ее на его губах, тоже хотелось улыбнуться, сын Аида почувствовал, как напрягаются мышцы на его лице, как теплеет взгляд, и он быстро остановился, силой воли прекратил движение уголков его губ вверх. Вскоре вернулась Эппи с корзинкой для пикника, полной еды. Сухо поблагодарив ее, сын Аида удобно разместился на кровати и принялся поглощать все, что было внутри: десяток сэндвичей, несколько пончиков, пара яблок, гроздь винограда, картошка фри, хоть и уже остывшая, также остывший омлет с беконом, очень много бекона. — И как ты не толстеешь? — недоумевал Уилл, наблюдая, как Нико расправился с содержанием корзины. Жрет столько, а все равно выглядит так, будто не ел неделями: щеки и глазницы впали, вокруг глаз, несмотря на долгий сон, были темные круги, кожа по-прежнему оставалась бледной, почти прозрачной и казалась такой тонкой, что только она покрывала его кости, которые отчетливо выступали, был виден буквально каждый сустав. Но в то же время, не беря во внимание видимую нескладность, у него было не такое уж худощавое телосложение. Острые плечи и локти, но при этом довольно сильные руки, Уилл знал, что физически Нико был отлично развит, но не понимал, откуда это берется. Уилл сидел на другой кровати, когда сын Аида потянулся, и врач мог увидеть как напрягалась его шея и мускулы на предплечьях. Определенно, в нем было море силы, не только физической. Сын Аполлона порой задавался вопросом, как Нико остался на этой стороне, учитывая то, что он пережил, но был крайне рад видеть его здесь. Солас что-то записывал в свою папку, видимо, врачебное заключение, Нико это не волновало. Он отставил в сторону уже пустую корзину, вытер руки о собственные штаны и посмотрел на свои ладони. Серебряное кольцо с черепом болталось на пальце. Интересно, сможет ли он призвать кого-нибудь сейчас? Хотя бы одного скелета. Полубог чувствовал себя прекрасно. Кажется, он, наконец-таки, восстановился. Он почувствовал, как кончики пальцев начало покалывать, а по спине пробежал приятный холодок, когда раздалось: — А вот этого не надо. Нико уставился на Уилла, требовательно смотревшего на него. — Что? Я же здоров. — Повремени пока со своей магией. — Да с чего бы?.. — А с того! Предписание врача. Два дня без магии, понял? — Уилл пригрозил ему ручкой. Они вперились друг в друга глазами. Нико мог чувствовать, как недовольство так и прет из него. Почему он всегда раздражал его своей заботой? Зачем заботиться о нем, сыне Аида? И как он может так легко выдерживать его взгляд? Почему он не опасается и не сторониться его? Нико только сейчас заметил под голубыми глазами Уилла темные пятна. Конечно, он знал, откуда они. От недосыпа, но совсем недавно их не было, и веснушки, рассыпанные по его щекам и носу, не вступали с ними в контраст. Нико теперь обратил внимание на тонкий кожаный браслет на запястье сына Аполлона. Ему даже на секунду показалось, что на его пальцах все еще осталась кровь. Это все говорило о реальности того, что он видел, о реальности тех чувств, что когда-то испытывал Уилл. Или испытывает до сих пор, если хранит бережно этот браслет? Да разве Нико это касается? О чем он вообще думает? Нико почувствовал себя неуютно, словно он случайно залез в старый фотоальбом другого человека, а тот вдруг оказался у него за спиной. И Нико не хотел так себя чувствовать. Но он ни за что бы не рассказал Уиллу. Нет, он уважал его чувства и знал, что попади он сам в похожую ситуацию, убил бы. Или просто возненавидел. И в этот момент Уилл лучезарно улыбнулся. — Ну что, мистер Смерть?.. — Хватит придумывать мне прозвища, Солас! — Нико подскочил на месте и поднялся. Тот усмехнулся, прикрыв глаза. — А то что? Сын Аида скрипнул зубами, подходя ближе. — Ты ведь придешь? — вдруг спросил староста домика Аполлона, и Нико остановился. — Что? — Ну, навестить меня в лазарете. Эту неделю я еще дежурю. — Мне кажется, ты всю жизнь здесь дежурить будешь, — он скрестил руки на груди. Уилл как-то невесело посмеялся. — Так придешь? — он уставился на Нико, широко раскрыв глаза. — Не знаю. А надо? — Не говори ерунды, ди Анжело. Конечно, надо. — Ну... — И не спорь! И он снова улыбнулся. Нико резко отвернулся и подошел к окну. И лишь с одной целью, не выдать улыбку, усердно проступающую на своем лице.