All I want

      Доминик не хотел рассказывать о том, что беремен. Данное обстоятельство было единственной его тайной, непосредственно ему принадлежащей. Это было что-то страшное, отдающее глухой болью в самой груди, от подобного чувства хотелось выть, беспробудно плакать и резать свою кожу до тех пор, пока вся квартира не заполнится отвратительной алой кровью.       Доминик монотонно постучал в дверь. Томас открыл почти сразу же, встретив друга, как и всегда, самой теплой на свете улыбкой.       Трейси раздражала жизнерадостность Томаса. Он был слишком оптимистичен, мечтателен и жизнерадостен. Хотелось сломать его внутренний стержень, потушить огонь надежды глубоко в душе, заставить чувствовать ту же боль. - Ну, - нетерпеливо протянул светловолосый омега, - какой новостью поделишься?       Доминик молчал. Чертовски не хотелось говорить! Трейси насупил брови, стараясь хорошенько разозлиться и накричать на друга. Однако вместо ожидаемого скандала омега дал волю слезам: он, правда, не хотел и даже сам не заметил, как несколько прозрачных капель стали течь по его щекам. Как же он презирал излишне сентиментальных омег, их гормональные вспышки, переменчивое настроение, глупые истерики. Теперь он и себя ненавидел.       А Томас понял все без слов. Он крепко обнял друга, успокаивающе гладя по спине и нашептывая слова поддержки. Доминику не хотелось слушать, он всего лишь желал забыться. Часики тикали, в гостиной пахло горелым пирогом, его, кажется, друг собирался подавать к обеду. — Я не буду рожать, — отчеканил Трейси, вытирая тыльной стороной ладони влажную кожу лица, — даже не смей отговаривать меня. — Но! Но! Но, — Светловолосый омега был крайне возмущен, — почему?! — Серьезно? Ты спрашиваешь, почему?! — Разозлился Доминик, — наверное, потому, что его отцу на него наплевать. Из-за того, что нам негде будет жить. Из-за того, что зарплаты простого ветеринара не хватит для того, чтобы прокормить ребенка, позволить ему получить полноценное образование и реализовать себя в жизни. У тебя вообще мозги на месте?       Томас с долей разочарования глядел на друга. Трейси сразу же пожалел о сказанном, понимая, как сильно обидел искренне переживающего друга. — Прости, Том ми, — прошептал Доминик, — я не хотел обидеть тебя, ты ведь знаешь. Томас, принюхавшись, отправился на кухню, дабы выключить духовку и спасти дом от пожара. Доминик медленно последовал за ним, понимая, что нужно вымолить прощение любой ценой. — Ты меня очень обидел, Доминик, — крайне серьезно произнес Томми, — ты думаешь, тебе негде жить? А как же моя квартира? Разве я хоть как-то намекал на то, чтобы ты покинул ее? — Но, Томас, понимаешь, — Трейси уставился в пол, не решившись взглянуть в глаза друга, — я не могу всегда жить с тобой. Признайся, когда-нибудь ты все-таки согласишься на отношения с альфой, тебе захочется полноценной семьи и большой любви. Тогда я точно буду лишним, совесть не позволит мне стеснять вас. В таком случае, куда мне идти с ребенком? Сдать его в приют, а самому в бордель, да? — Что ты такое говоришь?! — Гневно кричал Томми, — у тебя же есть образование! Не утрируй, ветеринары получают сносную сумму. И с чего ты взял, что, если даже я выйду замуж, ты станешь не нужен мне? Я всегда буду помогать! Мы не просто друзья, Ники! Мы – братья! Твои родители взяли меня под опеку в самый болезненный момент моей жизни! Я никому не был нужен! Знаешь, как отчаянно ревел пятнадцатилетний Томми, рассказывая своему любимому родному папочке о случившемся с ним? Соседи слышали его плач! Они пришли и стали расспрашивать, все ли хорошо. Мой папочка гаденько улыбался, сказав, будто я всего-навсего капризничаю из-за очередного испортившегося гаджета! Затем, когда соседи ушли, он избил меня. Меня тошнило, я плевался кровью, хотелось плакать, но слез не оставалось. Мысли о самоубийстве стали чаще посещать меня. Я знал, где находится отцовское оружие. Раздобыть его ничего для меня не стоило. Попрощаться я решил только с тобой, да и то – сделал это косвенно, отправил СМС. Ты сразу раскусил меня. Тогда я сидел на нашей любимой крыше, любуясь ночным небом, усыпанным уймой идеальных звездочек. Я планировал застрелиться на рассвете, позволив себе в последний раз полюбоваться всепоглощающим небосводом. Ты пришел ко мне. Знал, где я нахожусь. Сказал, что тебе пришлось выбраться из окна, взять с собой нож и перцовой баллончик, ведь на дворе – ночь, всякое может быть. Мы просто болтали обо всем на свете до самого рассвета, ты говорил мне такие пронзительные, трогающие слова. Мне расхотелось умирать. Ты вселил в меня надежду, Доминик. Как только показался рассвет, ты отобрал оружие, угрожая тем, что если я буду противиться, незамедлительно спрыгнешь с крыши. Ты был слишком дорог мне, я бы не позволил тебе умереть, поэтому и поддался. Затем, через парочку дней, пистолет был положен на законное место, однако ты пожаловался копам насчет того, что лицензии на использование оружия нет. Потом пришла опека. Я отвечал искренне на все вопросы, из-за чего вскоре оказался в детском доме. Долго находиться там мне не пришлось – через день со своими родителями заявился ты собственной персоны. Я стал Томасом Трейси на следующий день, помнишь? Разве ты мог забыть о том, что нас связывает?             Доминик болезненно улыбался, вспоминая о делах минувших дней. Он помнил, как переживал за Томаса, как сочувствовал ему, его страшному горю. Трейси стало неловко. Он заметил блеск в глазах друга, распознал дрожь в голосе. — Прости меня, — с долей отчаяния в голосе молвил Доминик, — я ни в чем не уверен сейчас. Не хочу оправдываться, но действительно не понимаю, кем являюсь на данный момент. Знаешь, я будто бы потерял себя... — Да, — сказал в подтверждение Томми, — ничего от тебя прежнего не осталось. Тот Ники, которого я знал, и думать бы об аборте не стал, даже в столь безвыходной ситуации. Ты уже не Ники. Не тот юноша со светлой душой и до чертиков непорочной чистотой в глазах. Сейчас ты настоящий Доминик. Жесткий, потрепанный, злой на весь мир. Тобой уже не хочется восхищаться. Знаешь, ты всегда был для меня неким идеалом настоящего омеги. Ты не устраивал истерик, всегда готов был прийти на помощь дорогому человеку, ты бы душу отдал за тех, кого любишь. Помнишь, что ты испытывал, когда вернулся домой после того, как лишился девственности с Ричардом? Ты ненавидел себя за то, что ослушался родителей, ведь они были против ваших отношений. Я негодовал, ведь это не их жизнь, только ты имеешь право выбирать себе партнера. Но ты не злился на них даже после того, как отец выставил тебя за порог дома, узнав о серьезности ваших отношений. Я видел слезы в его глазах, ему трудно далось решение. Он сказал тебе много не очень приятных слов, однако ты все равно очень любил его. Ты так надеялся на то, что когда-нибудь родители все поймут, приходил к ним не раз, а они постоянно прогоняли тебя. Ты сумел сохранить в себе добро тогда, невзирая на то, что от тебя отказались собственные родители! Я просто хочу донести до тебя одну важную мысль. Ты не должен меняться из-за него. Береги добро в душе, избавься от губительной злобы. Тебе тяжело, да. Ваши отношения развивались медленно, но верно и, в конце концов, должны были прийти к наилучшему исходу. Я знаю, как ты хотел услышать заветные слова самого важного в жизни предложения, увидеть долгожданное колечко на пальце. Но он молчал, не воспринимал тебя всерьез. Ты был бесплатным приложением, игрушкой, всего лишь куклой в его грязных лапах… — Заткнись, — прошипел Доминик, стараясь сдержать очередной наплыв слез, — пожалуйста, замолчи. — Он просто иногда спал с тобой! Даже не каждый день, Ники. Как ты думаешь, только ли с тобой он сексом занимался? - Злился Томас, — Думаешь, альфа может терпеть несколько дней воздержания? Он ведь частенько не появлялся дома, ты сам рассказывал. По-твоему, он работал без перерыва? Был ли ты нужен ему когда-нибудь? Ты должен смириться, принять все так, как оно есть. Уже ничего не исправишь, нужно двигаться дальше.       Доминик понимал: Томас был прав. Он не может страдать из-за разрыва с альфой вечно, ему следует идти вперед по жизни. Только вот сердце отказывалось принимать реальность. Оно бессовестно обливалось кровью, полностью противореча мозгу и, будучи разбитым на мельчайшие кусочки, изнывало. Томас вынул злосчастный пирог. Доминик беззвучно сел на стул. Томми распахнул широкие окна, велев Доминику расположиться в гостиной.       Дни проходили. Приближалось Рождество. Люди испытывали эйфорию перед столь знаменательным праздником. Во дворах красовались прекрасные ели, украшенные яркими гирляндами и различными игрушками. Раздавался громкий смех неугомонных детей, резвящихся на заснеженных улицах. Доминик уже записался на аборт. Томас злился, обижался и просто негодовал по этому поводу, однако Трейси было все равно. Он старался заглушить душевную боль, нацепив на себя маску хладнокровного безразличия. Казалось, будто сердце превратилось в огромную ледяную глыбу, а в животе умерли все бабочки.       Теперь он не выглядел ослепительно красивым. Его волосы потеряли здоровый блеск, милые щечки исчезли – их место заняли грубые острые скулы. Омега с некогда ладной фигуркой стал походить на дистрофика. Старая одежда была велика ему, а идти за новой омеге совсем не хотелось.        Постепенно приближался роковой день аборта. Доминик морально готовил себя к этому, зная, что вся его настойчивость может быстро исчезнуть. Трейси оповестили об особенностях операции и тонкостях процедур, которые следует осуществить перед ней. Ему полностью запретили пить и есть в назначенный день, поэтому Ники чуть не выронил полный стакан воды, когда вспомнил об этом.       Доминику снились кошмары, главным героем которых почему-то был истекающий кровью и просящий о помощи Ричард. Доминик отчаянно пытался помочь, однако ноги не сдвигались с места, а дикий дьявольский хохот доводил до безумия, заставляя просыпаться в холодном поту.       В тот день Доминик особенно долго рассматривал себя в зеркале. Он ничего не ощущал, не испытывал желания глядеть. Трейси пытался разобраться в себе, узнать себя прежнего в этом дряхлом непривлекательном теле, но не мог. Ничего от Ники Трейси не осталось.       Его постоянно тошнило и хотелось плакать. Во рту пересохло из-за полного запрета на еду и питье.       Операция была назначена на девять часов утра. На улицах Чикаго давно уже посветлело, счастливые семьи погрузились в предрождественскую суету, резвые детки смеялись, кидая снежки друг в друга и занимаясь прочими шалостями.       Доминик паниковал. Он понимал, что скоро умрет его дитя. Тайком Трейси уже успел полюбить малыша, медленно, но верно растущего в нем, но не позволял эмоциям господствовать, стараясь действовать разумно и объективно оценивать ситуацию.       Придя в клинику, Доминик первым делом надел бахилы и прошел регистрацию, а затем направился в нужный кабинет. Его шаги были монотонными, взгляд затуманенным, выглядел он каким-то потерянным.       Когда Трейси вошел, то был поражен. Широко улыбаясь, его встречал молоденький низенький омега. Доминик фальшиво улыбнулся в ответ, вместе с тем раздумывая о том, как вообще врач может так искренне улыбаться, учитывая тот факт, что ему предстоит убить ребенка.             Трейси раздевался медленно, из-за чего ощутил недовольный взгляд врача. Его руки дрожали, на глаза наворачивались слезы. Так хотел выговориться, найти оправдание своему поступку, отыскать того, кто понял бы его. Только за кукольным личиком и приятной улыбкой скрывалась мерзкая сущность, как показалось Трейси. Врач брезгливо пялился на Доминика, покорно ожидая, пока тот разденется. Вскоре Домиником был надет халат. Трейси разместился на гинекологическом кресле, его ноги были зафиксированы в стременах. Врач стал обрабатывать вход и внутренние стенки ануса антисептическим раствором. Доминика переполняли смущение и дискомфорт, желание защититься, зарядить ногой по лицу гинеколога, хотя Трейси осознавал, что тот отнюдь не виноват в его бедах. — Про классификацию абортов рассказывать? Вы хоть в курсе, какой вид я собираюсь применить при операции? — С неохотой поинтересовался врач. — Обойдусь, — лениво произнес Доминик.       После того, как гинеколог провел подготовительные процедуры, Доминик стал переживать. Какая-то смутная тревога разрывала его истекающее кровью сердце! Врач потянулся за незнакомым прибором, напоминающим трубку. — Я досчитаю до трех, после чего введу в твою матку канюлю, — оповестил доктор, пристально глядя в глаза Доминика.       Трейси кивнул против воли. Врач жевал жвачку совершенно по-коровьи, Доминику действовало это на нервы.       Душа болела. Он начал вспоминать счастливые моменты с Ричардом, помнил, как сам мечтал об общем с Истинным ребенке. Его переполняли наивные детские ожидания когда-то, он верил в то, что жизнь может быть прекрасной. — Оди-и-ин, — мерзопакостно протянул доктор.       Трейси пытался набраться храбрости. Он старался глядеть уверенно, убеждать себя в правильности принятого решения. Ничего не выходило. Впервые захотелось прижаться к груди нежно любящего папы, услышать мудрый совет, ощутить уют, почувствовать крепкие объятия и знать о том, что все в обязательном порядке будет хорошо. — Два-а-а-а, — вскоре сказал врач.             Гинеколог уже стал пристраиваться у кресла для идеального проведения вакуумного аборта. Доминику стало тяжело дышать. Дорожки слез стекали по его скулам, он отчаянно прижимал пальцы к лицу. Казалось, будто происходящее – очередной страшный сон.       Душевная боль ужасна до безумия. Ощущая ее, хочется забыться, стать беззаботным и счастливым хотя бы на секундочку! Доминик стал считать себя самым жестоким на свете человеком, многократно шепотом прося прощения у зародыша.       Вдруг Трейси передернуло. Ему показалось, будто ледяная волна прошла по его спине. Теперь Доминик не понимал, как он мог решиться на этот поступок. Все казалось ему неправильным, грязным, отвратительным до одури и чертиков в глазах. Гинеколог с равнодушным взглядом и огромной жвачкой во рту представлялся ему человеком без лица: безразличным, хладнокровным, безэмоциональным. Просто безобразный тип, ухмыляющийся при виде плачущего пациента. Доминик понимал по лицу доктора: тот собирается промолвить роковое «три». А после – конец. Не будет больше ребенка. Доктор собирается уничтожить маленькую жизнь посредством канюли и прочих приспособлений. — Три, — произнес гинеколог, пытаясь просунуть трубочку в анус Трейси. Сердце в бешеном ритме заколотилось в груди, лицо покраснело, лоб покрылся капельками пота. — Нет! — Доминик стал дергаться, упорно стараясь выбраться. — Но так нельзя! — Возмутился омега, — если уйдете, денег возвращать не буду. — Мне наплевать! — Крикнул Доминик, — отпусти меня!       Испуганный доктор высвободил ноги пациента, после чего отскочил от безумца Ники. Трейси быстренько снял халат и небрежно бросил его в сторону кресла, а затем наскоро оделся и рывком ретировался из кабинета. Его переполняли самые лучшие на свете чувства! Он глупо улыбался, прижимая ладонь к еще плоскому животу. Теперь все сомнения отступили. С рождением ребенка вся его жизнь, должно быть, кардинально изменится, а он, на самом-то деле, и не против.       Тем временем рассерженный гинеколог не находил себе места и, некоторое время подумав, выдал следующее: — Вот придурок! Правду Шекспир писал, — омега скрестил руки на груди, — «Пускай грозит бесчестьем горьким ей. Что проку! Сердце разума сильней».