Дропшот

Если по правде, давай без обид: Тот, кто убил – тот и убит.

Когда Илья спускает курок, мир не рушится. Наполеона просто отбрасывает выстрелом на собственный чемодан и разложенные рядом вещи, светлая рубашка пропитывается кровью, Илье кажется, он может видеть, как багровая влага расходится по волокнам. Он отвлечённо думает о том, что Соло идёт красный. Курякин ненавидит красный цвет. Он отчего-то медлит с контрольным, подходя вплотную, подхватывает тяжёлое тело подмышки, спуская на пол, забирает магнитную ленту и цепляется взглядом за кожаный ремешок в чемодане. Мир всё ещё находится на своём месте, когда он тянет за него и прячет часы в карман, когда Габи останавливается в дверном проёме и вскидывает узкую кисть с вальтером, когда он срывается на балкон, не стреляя из глупого сентиментального чувства. Плёнка уже у него, и насчёт Габи однозначных приказов не было. Слишком много вышло бы смерти для одного дня. Илья уходит через балкон, выбивая дверь соседнего номера и исчезая быстрее, чем его успевают остановить британцы. Мир не рушится и тогда, когда он отчитывается об успешном выполнении миссии в холодной комнате с тёмными стенами и яркими лампами, чистыми столами и грязными окнами. Он не уверен, что хочет знать, что будет дальше, потому что помнит прошлую войну. Он понимает, что новая будет выглядеть совсем иначе для его страны, и всё же от этого не легче. Ему кажется, что легче теперь вообще никогда не будет. Часы отца жгут руку, глаза Наполеона жгут разум. Илья стрелял со спины, и потому по-прежнему помнит их насмешливыми и чуть снисходительными, полными цепкого внимания и глумливого веселья. Возможно, желание помнить их такими могло бы оправдать его, будь он более малодушен, но он просто не позволяет себе искать оправдания. Часы Судного дня приближаются к полуночи сразу на десять секунд, а Илья на полшага становится ближе к ломающему хребет безумию. Отцовские часы и прежде были кровавым напоминанием о том, кто он такой, теперь же они опоясывают кисть раскалённым клеймом. Он остервенело трёт запястье, снимая их перед сном, будто это поможет ему стереть метку предательства. Он пытается внушить себе, что если бы не выстрелил, был бы сейчас мёртв сам, но он помнит глаза Наполеона, и обмануть себя не получается. Соло ни за что бы не выстрелил.

***

В стране праздник, и красного цвета ещё больше, чем обычно. От него хочется спрятаться в темноте и тишине, мир слишком красный, красный, красный, но Илье приходится выходить на улицу в эти дни, смотреть на счастливых людей, которые слишком верят в то, что их держава поступает правильно. Курякину дают заслуженный отпуск, но он не желает им пользоваться, выходя на службу, хотя поручений нет никаких. Он пропадает в тире и совсем не срывается на новичков, и его новообретённое спокойствие пугает остальных гораздо больше, чем если бы он просто прибил кого-нибудь. Олег смотрит на Илью и думает, что тот сейчас сам бомба с часовым механизмом и сломанным таймером – ни за что не угадаешь, когда рванёт, но поблизости находиться не хочется совершенно. Он решает, что при случае Курякина следует отослать подальше. Случай предоставляется через месяц. Олег вызывает его к себе и всматривается в спокойное лицо, рассказывая ему о грядущей миссии. Когда за Курякиным закрывается дверь, ему слишком сложно становится отделаться от мыслей о том, что отправлять надо было кого-то другого, кого-то более стабильного. Но он слишком хорошо понимает, что на миссию с гарантированным провалом следует отправлять того, от кого пришло время избавляться. Порченые бомбы обезвреживают или уничтожают – и на весь Союз нет ни одного подходящего сапёра.

***

В Вашингтоне красного цвета гораздо меньше, а людей гораздо больше. В Советах Илье всегда было сложно затеряться в толпе: не столько мешал рост, сколько повадки и манера смотреть пристально, выискивая угрозу. В Америке так смотрят почти все, и потому от хвостов он уходит быстро, просто исчезает в потоке людей. Вливается в них стремительно, чтобы изваянием застыть, увидев вдалеке знакомый силуэт в костюме-тройке. Тёмные волосы не треплет лёгкий ветер, человек не двигается, просто смотрит на него, и мир вокруг на секунду замедляется, прежде чем Илья моргает, и человек исчезает, будто его и не было. Тиканье бомбы неуловимо похоже на биение его собственного сердца. Номер отеля Илья осматривает особенно тщательно, так и не находя в нём ни одного жучка.

***

Война, как ни странно, всё ещё не начинается, и даже политики не говорят ничего о её приближении. Это спокойствие обманчиво – и Илья знает это лучше прочих, потому что именно обман привёл его в Америку, именно обман ведёт его теперь к цели. Второй дропшот, вот что это такое. В то время, как Союз может победить в этой гонке, США могут нанести быстрый массированный удар по ключевым точкам. Погибнуть с музыкой, скорее всего, и это слишком много бессмысленных жертв. Черепаха всё-таки обогнала зайца? «Заяц был мёртвый, Зенон». Илья обогнал Наполеона. Зубы сводит от странного напряжения, будто он готов начать оправдываться, или бить в ответ, но никто не замахивается, никто не требует от него оправданий. Он поступил правильно. Это всем известно. Его могла бы упрекнуть лишь Габи, и только потому, что она агент случайный, шпион поневоле, и мыслит она категориями гражданских. «Наполеон тоже был агентом поневоле», – гадко шепчет чей-то голос в голове, голос с отвратительно знакомыми интонациями, и Илья дышит медленно и глубоко, увеличивая паузы между вдохами, пытаясь успокоиться. Получается откровенно хреново, что особенно заметно на длинных паузах, в течение которых он успевает вспомнить, как тонул, и кто его вытащил, рискуя собой… Курякин понимает, что вовсе перестаёт дышать, и посылает к чёрту дыхательные практики. Взрыв так и не наступает. Следующим утром Илья видит в дальнем конце коридора подозрительно знакомый халат и списывает это на рассеянность: той ночью ему совсем не удалось уснуть. Он должен был воспользоваться седативными препаратами согласно протоколу, но теперь его передёргивает от одного только слова «протокол», а засыпать откровенно страшно. Хотя он не уверен, что пугает его больше: сны или наступающая за ними реальность.

***

Исполнительный офис охраняется не в пример лучше, чем в своё время охранялась плёнка, но всё же недостаточно хорошо, чтобы остановить Илью. Вырубая очередного агента ЦРУ, он раздражённо думает о том, что единственный, кто мог бы ему помешать, теперь мёртв, и попытки остановить его сейчас – более чем бессмысленны. Меж тем, Курякин лучше прочих знает, чего стоит любое бессмысленное сражение, и потому бьёт без промаха, напролом идёт к своей цели. Наполеон упрекнул бы его в недостаточно тонкой работе. Илья смотрит поверх головы противника, и ему кажется, только кажется, что кто-то смотрит на него через матовое стекло одного из кабинетов. Определённо, ему также кажется, что этот кто-то улыбается. Так, глядя наверх, Курякин пропускает удар. Боль обжигает рёбра, бок становится влажным и горячим, но это только царапина, не более чем раздражающая помеха. Оставшихся агентов он убирает со своего пути быстро и яростно, не позволяя себе поднимать взгляд. Чужая кровь на его руках красная, но это то, с чем теперь ему придётся мириться.

***

Сейф он ломает почти непозволительно долго, топорно. В конце концов, это точно не его специализация. Когда он наконец добирается до скромной папки, он всё ещё собран и сосредоточен. Илья достаёт бумаги, чтобы убедиться, что добыл то, что им необходимо. Копии не важны, не важно даже, в сущности, попадёт ли план на стол его начальства: важно, чтобы американцы понимали, что Советы в курсе. Илья просматривает список городов: на этот раз их тридцать шесть, тридцать шесть целей для американских ракет. Какая бы из сверхдержав не ударила первой, ответ последует незамедлительно. Илья закрывает папку и собирается спрятать её в специальный карман, готовясь прорываться наружу, когда со спины его окликает знакомый, отвратительно знакомый голос с насмешливыми, глумливыми интонациями. – Не подскажете, который час?