Дропшот

Ляжем на вёсла! Кто не мечтал в этой жизни Хоть раз всё отправить к чертям…

Кровь стучит в ушах, когда Илья переводит взгляд на циферблат. Это происходит само собой, ему бы сейчас развернуться и с хрустом познакомить свой кулак с чужим лицом, но он просто смотрит на часы, на то, как медленно движется секундная стрелка, дробя время на пшеничные зёрна, которые не надо отделять от риса, нет, нужно найти всего одну рисинку, одно правильное мгновение, в которое он развернётся и увидит позади лишь пустоту. Холод дула у затылка окажется сквозняком, голос – только его шумом, но правильное мгновение не наступает никогда, и ему это известно лучше прочих. Потому он сглатывает вязкую, кислую слюну и отвечает: – Без четверти час ночи. – Тогда нам определённо пора уходить, согласен, большевик? Тихий смех не заглушает щелчок предохранителя, когда Наполеон убирает оружие, и тогда Илья наконец решается повернуться. Вся его выдержка уходит на то, чтобы оставлять глаза открытыми, не метнуть быстрый взгляд на чужую грудь. Думать о том, что он не видел выходного отверстия, не хочется совсем. Это немного стыдно – самую малость, пожалуй, недостаточно для наплевавшего на простейшее правило – делать контрольный выстрел – советского агента. Тем не менее, сам вид этого наглого лица становится чем-то вроде отпущения грехов. Соло убирает пистолет в наплечную кобуру, оправляет полы пиджака и тянется к бумагам, которые Илья всё ещё держит в руках, забирает их аккуратно, едва ли не брезгливо ухватывая за уголок двумя пальцами. Всё то время, в течение которого Наполеон прячет их, Курякин разглядывает его лицо, руки, ищет следы грима, незнакомые черты, ищет неестественную бледность, ожидает не найти признаков дыхания. С трудом удерживается от того, чтобы пощупать пульс. Соло наконец ловит его взгляд и улыбается тонко, одними губами: глаза его остаются серьёзны, и это лучшее доказательство, что перед Ильёй не фальшивка, не актёр и не мираж. Курякин меланхолично отмечает, что глаза у него – цвета предгрозового неба. Наполеон улыбается такой широкой улыбкой, что костяшки пальцев зудят от желания пообщаться поближе с его зубами: – Я думаю, я могу попросить тебя об одной услуге. Ну, после того, как ты убил меня. Илья вздрагивает, как от пощёчины, но даже это не заставляет его потерять контроль: он всё ещё совершенное самообладание, так нервировавшее всех вокруг в последнее время, и потому он просто кивает. Соло склоняется к его лицу, и Илье кажется, что это предгрозовое небо прорезают первые молнии. – Пошевеливайся, – вторая хлёсткая пощёчина для гордости едва ли ощущается более явно. За молниями как всегда запоздало следует гром – грохот выстрела, пуля проходит чуть в стороне от виска Ильи, когда он понимает, что Наполеон грубо толкнул его к стене, уводя с линии огня. – Уходим! – это уже похоже на приказ; Соло звучит, как военный. «Он и есть военный, – отстранённо думает Илья, моментально переходя на бег. – Он воевал тогда, когда я был подростком, а ведь он едва ли старше меня». Пули свистят и крошат облицовку стен, этот звук вымывает из головы все мысли, и остаётся только бегство. Курякин видит, как тяжело Наполеону двигаться, как скованно он себя чувствует, и горечь поднимается от желудка к горлу. Он достаёт собственный пистолет и на ходу отстреливается от преследователей, почти не целясь. Когда они выбираются из здания, Соло сразу устремляется к машине, и едва ли возможно объяснить, почему Илья молча бежит за ним. Уже берясь за ручку двери с пассажирской стороны, он думает, что сейчас им не помешала бы Габи, Габи и прогретый двигатель, так что когда он видит её за рулём, облегчение затапливает его волной, прибивая удивление, не давая ему выйти на поверхность. Машина трогается прежде, чем успевают закрыться двери. Илья оглядывается и видит, как тяжело вздымается грудь Соло. На лбу проступила испарина и дышит он с сиплым присвистом, болезненно сводя брови и кривя губы. Когда он замечает беззастенчивое разглядывание, улыбается снова, но эта улыбка выходит слишком похожей на оскал раненого животного, и Курякин вздрагивает, отворачиваясь. Тяжёлый взгляд Соло жжёт затылок, хочется согнуться под его весом, но он оставляет спину прямой, проверяя, сколько осталось патронов в магазине. Габи косится на пистолет в его руках, сжимает руль крепче, и Наполеон сразу чувствует её напряжение, подаётся вперёд, ухватываясь ладонью за подголовник кресла, и говорит: – Не бойся, малышка Габи, он нам больше не враг. – Почему ты так уверен в этом? – Илья спрашивает не потому, что его в самом деле волнует этот вопрос, лишь потому, что молчание кажется ему не лучшей тактикой для того чтобы обеспечить себе довери двух людей, находящихся с ним в замкнутом пространстве, одного из которых он чисто технически убил, а от второго чисто технически едва ушёл. – Потому что теперь ты враг и американцам, и своим, – его дыхание так близко, что обжигает ухо и шевелит короткие волосы на виске. – Слишком много врагов и ни одного друга, Илья. А с кем ещё дружить, как не с неожиданно воскресшим напарником? Курякин вздрагивает и косится. Ему, конечно, не видно выражение лица Соло, но наверняка тот улыбается. Такие всегда улыбаются, и тем шире, чем хуже идут их дела. Удивительно, что тот не улыбался во все тридцать два зуба в кресле дяди Руди. Илья думает о том, что неплохо было бы узнать, сколько у Наполеона зубов – полезная информация для опознания. Подсчёт успокаивает, а Илье сейчас очень нужно успокоиться. Он бросает взгляд на приборную панель и считает: на сколько километров хватит бензина, какой объём у двигателя и каковы их шансы оторваться от погони без потерь. Практика показывает, что они не слишком высоки, но, кажется, в прошлый раз их собрали именно из-за удивительной способности всех троих цепляться даже за самый маленький шанс. Шанс. Илья понимает, что теперь у него есть возможность поступить правильно, но некому дать ответ на вопрос, как это – правильно. От погони они, конечно, уходят, и поднимаясь по трапу в маленький самолёт с опознавательными знаками ВВС Великобритании, Курякин ничем не выдаёт своего удивления. Внутри их не ждёт Уэверли, как он думал, нет никакого дежавю. Самолёт плавно, но стремительно разгоняется. Илья смотрит в иллюминатор на взлётно-посадочную полосу, серой лентой скользящую под ними, и размышляет о пилотировании. Ему не позволяли обучаться, справедливо рассуждая, что не с его горячей головой брать под контроль несколько тонн металла. Ему бы себя взять под контроль. Теорию, впрочем, он изучил в совершенстве, и когда огни полосы сливаются в красную линию, он вяло обкатывает в голове мысль о том, что они достигли скорости принятия решения. Следовало решить, остаётся он на земле или нет, и если в прошлый раз он промахнулся с выбором, то теперь он не собирается совершать ошибку. В ладонь опускается открытая бутылка с водой. Наполеону явно стало лучше, если сравнивать с тем, что Илья видел в машине: на его лицо вернулась маска сдержанного любопытства пополам с высокомерной иронией. Оказывается, что Курякину не хватало её. Чего ещё ему не хватало в жизни после собственного предательства? Он делает глоток воды и уставляется на Габи. Она всё ещё держится настороженно, расположившись на самом дальнем от него сидении, сверлит подозрительным взглядом. Хочется что-то сказать, поднять раскрытые ладони в жесте безоружности, в демонстрации безопасности, но она видела его в деле, она знает, что он сам по себе опаснейшее оружие. Обман – тактика ещё хуже, чем молчание. Когда они отрываются от земли с лёгким толчком, Илья откидывается на сидении и прикрывает глаза. Решение принято, выбор сделан. – Что, даже не спросишь, почему ты здесь? – глумится Соло, и Курякин понимает вдруг, что вовсе не задумывался об этом, просто пошёл. Такой простор для анализа, но Илья всегда был прям, слишком прям, пожалуй, и для него ясно как день: он пошёл потому, что готов был идти туда, куда скажет Наполеон. Искупление ли, больная преданность или что-то иное, подспудное осознание своей ненужности в другом месте, но вопрос «Стоит ли?» просто не появлялся в его голове даже отголосками. Тем не менее, он разлепляет губы и шелестит: – Почему же, ковбой? – Советы отправили тебя умирать. Ты стал слишком непредсказуем. Илья молча кивает, принимая ответ, в груди шевелится что-то похожее на ярость и боль, но так слабо и невесомо: подспудное понимание помогает и здесь. – Здесь, – продолжает Соло, помахивая папкой с планом, – только копия плана войны. Это не предотвратит её, лишь выиграет время, которое уйдёт на внесение изменений. А ты, – твёрдый уголок утыкается в грудь Ильи, – должен был стать поводом к началу войны. Тебе нельзя было умирать там. Курякин вскидывает взгляд на Соло, и в светлых глазах зарождается смерч. – Нужно будет умереть здесь? – Прошу тебя, во имя нашей любви, не задавай мне больше риторических вопросов, большевик, – рассеянно, автоматически и сухо добавляя сарказма, бормочет Наполеон, и тут же снова возвращается к насмешливой манере: – твоё бездыханное тело будет слишком трудно вытаскивать из самолёта. Олегу нечего было опасаться: эта сломанная бомба не взорвалась бы без детонатора. О том, что его детонатор – Соло, Илья догадывается, когда ледяная корка его спокойствия идёт трещинами и взрывается под давлением мгновенно вскипевшей ярости, звук удара такой славный, такой сладкий, такой правильный, нельзя думать ни о чём, собственная сила пьянит, когда он прижимает Наполеона к стенке, давит локтем на его горло, не позволяя пошевелиться. Соло улыбается. Это сбивает с толку, и когда Илья теряется, отвыкший от противников, с лиц которых не сходят улыбки, совсем немного ослабляет нажим, тот подаётся вперёд и касается его плотно сжатых губ своими – горячими и подрагивающими от поднимающегося смеха. Илья отшатывается, злость толчками выходит из него с каждым ударом сердца, на губах вкус чужой крови – он всё-таки разбил Наполеону губу – а в голове всё спуталось окончательно. Соло утирает кровь манжетой безукоризненно отглаженной рубашки и подмигивает. Габи молча смотрит на них из угла настороженным зверьком. Самолёт вспарывает облака, унося их к берегам, чужим для каждого из них, но тем не менее, ждущим их всех.