The Revival Of The Forgotten

       «Так вышло» — из этой фразы получился бы отличный эпиграф к любой человеческой жизни. Даже к моей. Так вышло, что мои родители не совсем люди. Так вышло, что я с детства видел мертвых. Так вышло, что я встретил шинигами и стал временным Богом Смерти. Так вышло, что я, после трех лет приключений и одного года в психиатрической больнице, теперь живу обычной жизнью обычного человека, который знает слишком много.»       — Еще один раненый! — немного резкий голос темноволосой девушки разразился по коридору клиники, когда она заводила в палату подростка с большим количеством крови на некогда белой рубашке.       — Да сколько вас там! — забирая пациента, прорычал молодой мужчина в белом халате.       «А когда живёшь обычной жизнью, тоска пропитывает всё: желтеющие страницы книг, зубную щетку в ванной, сообщения в мобильном телефоне. Даже работа в клинике не особо блещет цветом — тоска и ее не пожалела, стерев любой интерес. Но приходиться жить в этом обесцвеченном мире дальше.»       — Еще двое!       — Черт! Карин! Звони в главную больницу и сообщи об аварии! У нас не хватит аппаратуры и рук на всех! — через плечо кинул он, уводя раненого в палату.       «А что поделать? Несмотря на то, что музыка в жизни меняется, нужно продолжать танцевать. Потому что жизнь не собирается ждать, пока ты соберешься с силами. Она просто продолжит укорачиваться без спроса с каждым мгновением.»       — Уже звонила! Говорят, что мест нет!       — Так настаивай! — заходя в кабинет, крикнул он.       «А каждое мгновение жизни — словно картинки. Они пролетают мимо, как города на шоссе, но иногда момент ошеломляет нас, и мы понимаем, что это мгновение — не просто пролетевшая картинка. Мы знаем, что этот момент, каждая его часть, будет жить вечно. До самой финишной черты.»       — Доктор, — начал подросток, усаживаясь в кресло, — со мной все в порядке. Лучше окажите помощь другим.       — Не волнуйся, я не единственный врач, — что-то рыская по ящикам и тумбочкам, отмахнулся парень.       — Но…       — Эй, не строй из себя героя, — он подошел, держа в руках иглу и нитки. — Тем более надо всего лишь зашить плечо. Это минутное дело. Снимай рубашку. Подросток послушно выполнил наказ врача. Молодой врач удивился, глядя на рану мальчика, идущую от плеча до самой лопатки. Рана была несерьезная и неглубокая. Но при взгляде на нее у него промелькнула одна единственная мысль о причине ее появления.       «А воспоминания — опасная вещь. Ты снова и снова прокручиваешь их, пока не разъяснишь себе каждый штрих, не рассмотришь под разными углами, но все равно найдется шип, о который поранишься.»       — Сейчас немного пощиплет, — успокоил он, приближая ватку к ране. В ответ послышалось лишь шипение. Когда мужчина убрал ватку, длинные пальцы взяли иглу и нитки.       — И вы даже не спросите, как я умудрился?       — А зачем? Здесь и так все понятно, — немного погодя добавил доктор, вонзая медицинскую иглу в кожу, — потерпи немного.       — Неужели? — сквозь зубы спросил подросток.       — Да, — безэмоционально ответил собеседник, совершая новый аккуратный стежок. — Это ведь монстр устроил ту жуткую аварию на перекрестке?       — Вы… — осекся, — вы тоже их видите?       — Нет, не вижу. Но это не значит, что я о них не знаю.       «Но не стоит ронять слезы, потому что это прошло. Улыбнись, что это было.»       — То есть? — за спиной подростка послышался смешок.       — Тебя хоть как звать, малец?       — Миру Кото*.       — Хорошее имя, — и чуть не добавил «тебе оно подходит».       — Спасибо. А вас как зовут? — сквозь зубы спросил Миру, мужественно терпя боль.       — Куросаки Ичиго.       — Ичиго? — переспросил подросток. — Это же женское имя.       — Нет, оно пишется по-другому и значит…       — «Первый защитник»? — перебил тот. — Вам оно идет.       «Потому что многие лишь только на пороге смерти начинают ценить жизнь со всеми ее гранями. Со всеми воспоминаниями. Со всеми хорошими и не очень моментами.»       — Вот и все, — уже складывая инструменты, заявил «защитник». — Но на твоем месте я бы постарался меньше двигаться и не перенапрягал руку как минимум месяц. Кстати, не забудь заглянуть к врачу примерно в это время.       — Спасибо, — заглядывая через плечо, чтобы посмотреть на аккуратный шов, сказал Кото.       — Не за что, — уже хватаясь за ручку двери, улыбнулся рыжий.       Но стоило открыть дверь, как в комнату буквально влетел ногой вперед немного поседевший брюнет с воинственным криком «Ичиго! Надо работать быстрее!», на что молодой врач лишь ловко отошел в сторону, интеллигентно пропуская в комнату мужчину, который пронесся до кресла, мирно стоявшего посередине, влупившись в него. Естественно, все это сопровождалось характерным грохотом и выкриками. Рыжий закатил глаза.       — Так не мешай работать! — гневно выкрикнул он. Ичиго хотел было уже закрыть дверь и направиться к следующему больному, но его остановил неугомонный отец.       — Всех тяжело раненых уже забрали в центральную больницу, — спокойно заявил тот, поднимаясь.       — Это хорошо, — не оборачиваясь, спокойно сказал молодой врач и вышел, закрыв за собой дверь.       Выйдя в коридор и пройдя несколько шагов, кареглазый чуть не потерял равновесие и оперся одной рукой о стену. Снова этот треклятый приступ. Нужно пойти прилечь, пока никто из родных не увидел. Но дойти до кровати — это уже подвиг. Потому что мир уже успел сделать гребаное сальто на сто восемьдесят градусов и застыть, путая лево и право, верх и низ. Он не услышал, как позади него раздался голос, обращающийся к нему — снова этот звон. Но когда кто-то окликнул его еще раз, Ичиго обернулся.       — Опять? — на лице Ишшина была изображена тревога. Кареглазый помотал головой.       — Все в порядке, — изможденная улыбка, выдающая хозяина с потрохами. Куросаки-старший вместо ответа на вопрос неожиданно кинул что-то яркое и круглое. Ичиго поймал одной левой. Это оказался эспандер в виде маленького баскетбольного мячика.       — Видишь? Все в порядке, — снова улыбка.       Ишшин окинул сына недоверчивым взглядом. Развернувшись на месте, Ичиго побрел в жилую часть дома, не глядя кинул за спину мячик. Все бы ничего, если бы парень не кинул его в противоположную от отца сторону.

***

      Кареглазый, тяжело дыша, ввалился в свою комнату в поисках таблеток. Они, конечно, не очень помогали, но звон в ушах и головная боль пропадали, оставляя лишь путаницу со сторонами света. Жадно запив сразу две таблетки водой, Куросаки направился в ванную — нужно было успокоить горячий лоб. Умывшись, он заглянул в зеркало, задрав довольно отросшую челку, которую он специально не стриг, чтобы никто не заметил скрывающуюся под ней печать. Правда она была не под челкой, а значительно выше, но так парню было спокойнее. Да, это та самая сдерживающая реацу печать. Именно она и есть причина этих странных приступов. Но никто об этом не знает. Они догадываются, конечно, что печать еле справляется со своей обязанностью, но Ичиго не подает вида, что знает о ее существовании. Ведь по идее печать нельзя увидеть обычным глазом. Ее могут разглядеть лишь имеющие достаточную реацу. Ичиго фыркнул. Духов видеть он не может, а эту причину всех его бед — пожалуйста. Печать была в виде круга с заключенным внутри символами, о значениях которых можно было только догадываться. А вокруг самих иероглифов тоненькой змейкой спускалась кровь.       Ичиго вздрогнул, услышав неожиданный звонок в дверь, и, направляясь к источнику звука, бросил ленивое «иду». Он уже потянулся к дверной ручке, но рука словно прошла насквозь. Еще одна попытка и еще одна неудача. Выдохнув, он попытался сделать то же самое движение, но левой рукой. Получилось. Но радоваться не пришлось - тот, кто был за дверью, не очень обрадовал кареглазого. Стоило только открыть преграду, как на парне повисла красивая темноволосая девушка с большими… глазами… да… Которая тут же начала его душить в довольно крепких объятиях. Ичиго, не в силах сопротивляться, закатил глаза и терпеливо ждал, пока гостье не надоест — он уже привык.       — Ягодка-тян! Я так скучала! — радостно кричала она почти на ухо своей жертве.       — Да, да, я тоже скучал, Мэки, — с ленцой произнес он.       Рассмеявшись, неугомонная девушка поцеловала парня в щечку и еле слышно прошептала на ушко «Ну ты и врунишка». На что кареглазый лишь лениво пожал плечами, дескать «ну что поделаешь». Наконец темноволосая отпустила парня и, не требуя приглашения, зашла в дом. Ичиго вздохнул. Ничего не предвещало беды.       — А почему ты в халате? Опять на работе что-то случилось? — направляясь к кухне, крикнула она.       — Недалеко случилась авария, — вдогонку ответил тот, закрывая дверь.       — Ого. Ты, наверное, голодный? Сделать омлет? — послышалось с кухни.       — Если можно, — заходя на кухню, устало ответил рыжий.       — Ичи, ты прям как маленький, честное слово, — разбивая яйца, пробубнила она. — Тебе же уже тридцать.       — Двадцать девять, — поправил Ичиго, усаживаясь за стол.       — А через месяц — тридцать, — парировала девушка.       — До этого сначала дожить надо, — пробубнил он себе под нос. — Кстати, какими судьбами?       — Догадайся с трех раз.       — Отец? — после утвердительного кивка продолжил: — Еще не надоело играть в мою девушку?       Темноволосая, держа в руках тарелку с готовой едой, пожала плечами.       — Да нет. Ты же знаешь, мне все равно нечего делать. И тем более, — продолжила она, ставя тарелку перед кареглазым, — Ишшин так грустно рассказал о том, как ты переживал о нашем расставании, что я не удержалась и пришла, — она наиграно стерла несуществующую слезу под глазом.       — Не волнуйся, такого не было, — уплетая еду, успокоил он.       — А жаль. Я уже начала надеяться, что растопила в тебе лед, — вздохнув, присела напротив собеседника.       — И не надейся, — буркнул тот.       — Бе-бе-бе, — рассмеялась девушка и тут же поменяла тон на более серьезный. — Ичи.       — М?       — У тебя снова приступ?       — О чем ты?       — Ты держишь палочки в левой руке.       — Мне так удобнее.       — Да неужели? — выгнула бровь. — Таблетки уже выпил? — последовал кивок. - Эх, что же мне с тобой делать-то, чудо мое рыжее?       — Оставить в покое.       — Не сегодня, Ягодка, — она легонько дотронулась указательным пальцем до кончика носа собеседника. — Не сегодня.       — Мэки! Солнышко! — в комнату вихрем влетел слегка поседевший брюнет, сгребая в охапку девушку. — Как я скучал по тебе!       — К… Куросаки… -сан… Вы… За.. Задушите, — еле вымолвила она.       — Дочурка, я же уже говорил, можешь называть меня папой! — не успокаивался он.       А Ичиго, наблюдая за сценой, незаметно гаденько хихикал, радуясь, что жизнь, вопреки мнениям — штука справедливая. Но тут же поменял свою точку зрения, когда отец, заметив реакцию сына, переключился на последнего, схватив того за плечи и тряся.       — Мэки! Солнце! Прости этого оболтуса! Он был не прав! — не прекращая дергать сына, обратился к девушке Ишшин.       — Что?! — заорал «оболтус».       — Ой, не волнуйтесь, папа, я уже его простила, — отмахнулась она.       — Папуль! К тебе пришли! — в проеме двери показалась светленькая девушка с собранными в один длинный хвостик волосами, тоже одетая в белый халат.       — Иду, Юдзу! — на распев откликнулся он. — Ичиго, посмей мне только еще раз потерять такую красавицу! — пригрозил отец, теряясь за поворотом кухни. Не в силах что-либо сказать, рыжий шокировано посмотрел на «красавицу», задавая ей немой вопрос. Та лишь пожала плечами.       — Я сказала, что мы расстались, потому что я на тебя обиделась.       — И из-за чего же?       — Ты не поздравил меня с днем рождения.       — Разве он у тебя не в сентябре? — выгнул бровь.       — Ага, — улыбнулась. Куросаки усмехнулся и встал из-за стола, направляясь к двери.       — Ты куда? — Мэки тоже встала.       — К себе в комнату, — не оборачиваясь, ответил он.       — Хочешь оставить меня здесь одну?       — Ну ты же моя девушка, а не грабитель, — с улыбкой заключил он, обернувшись в проеме двери.       — Снова, — немного поникла она, не убирая легкую улыбку с лица. — Постой, — заметив, что собеседник уходит, она подошла ближе.       — Что-то случилось?       — Ичиго, я, — темноволосая запнулась, не зная с чего начать. Поэтому решила выдохнуть, — мы знакомы уже около семи лет и…       — А, я понял, — сложил руки на груди.       — Правда?       — Ага. Сегодня ведь годовщина, да?       — Что? Нет. Я о другом. Я… Ичиго… Почему ты никогда не рассказывал о своем прошлом?       На лице Куросаки застыли удивление и одновременно грусть. Карие глаза опустели и потеряли свой живой блеск. Уголки губ медленно опустились вниз, стирая легкую улыбку с лица парня. Кажется, сейчас в его голове мелькало прошлое. Нет, оно не было грустным и унылым. Да, в нем было много потерь. Человеческих потерь. Потерь близких людей. Много страданий. Много битв. Побед и поражений. Много тех, кто сражался за свою или целого клана честь. Но в этом прошлом мелькали и до боли знакомые люди: красноволосый любитель татуировок, неизменный в выражениях лица аристократ, очень молодой капитан… Их можно перечислять невероятно долго. Но ярче всего в памяти всплывала Она. Хрупкая, маленькая и стойкая характером с красивыми, цвета фиалок, глазами девушка.       — Ичиго?       — Что тут рассказывать? — почти шепотом начал он. — Ты ведь и так все знаешь. Я был обычным школьником-задирой, к которому все придирались из-за цвета волос. Однажды я защитил сестренок и попал под раздачу каких-то ублюдков, впав в кому. А выйдя из комы, закончил экстернат и пошел в медицинское, чтобы поддержать клинику отца, — он наконец поднял шоколадные глаза в сторону собеседницы. — Ничего нового.       — Ты что-то недоговариваешь, — с недоверием заключила она.       — Ну не рассказывать же все в подробностях?       — Нет. Ты пропустил одну очень важную деталь, которая изменила тебя и заставила жить по-другому. Ичи… Я знаю, что ты лечился в психиатрической больнице «Накаджима».       — Ой, да ладно. Семья для подстраховки пару раз сводила на сеансы к врачу после комы, — отмахнулся он, разворачиваясь к собеседнице спиной.       — Ты лечился там почти полтора года, — оповестила она. Рыжеволосый остановился. — У меня там дядя работает. Я на днях помогала ему с документацией, ну и… Случайно нашла твое дело. Ичиго облокотился одной рукой о косяк двери и хмыкнул.       — Теперь ты думаешь, что я псих, да?       — Нет, — она положила свою тонкую руку на крепкое плечо собеседника. — Я так не думаю. Потому что в таком случае я тоже псих, — немного помолчав, заключила Мэки.       — Что? — карие глаза встретились с голубыми, проверяя их на правоту.       — Ты не ослышался. Я тоже их вижу. И призраков, и злых духов, и людей в черных одеждах, носящихся по городу с катаной наперевес. Я тоже их вижу, Ичи. Куросаки хмыкнул.       — Как ты можешь видеть то, чего не существует? Что за глупость? Или решила мне подыграть?       — Ичи, я не…       — Мэки… Не надо, — он отрицательно помотал головой, не отрывая взгляда от небесно-голубых глаз. — Не надо всковыривать прошлое. Что было — то прошло.       — Но я говорю правду!       — Я тоже, Мэки. Я тоже, — сказал он, теряясь за поворотом коридора.

***

       «Представьте, что вашу реальность взяли и перевернули. Да-да, вот так вот просто. Весь ваш мир застыл в таком положении и отказывается вставать в изначальное, правильное. Теперь все ваши движения противоположны. Когда вам кажется, что ручка двери находится справа, то она почему-то ускользает от рук и невидимая для глаз находится слева. Или когда вы, на удивление окружающих, пишите иероглифы задом наперед. Но дело даже не просто в путанице «лево» и «право». А в путанице «верха» и «низа». Например, сейчас вы удобно разлеглись на своей любимой кровати. А ваш мозг кричит вам, что вы в данный момент находитесь на потолке. Даже когда передвигаетесь, он продолжает сообщать, что хозяин, вопреки всем известным законам физики, ходит головой вниз. Ну как? Представили? Каковы ощущения? А у меня после пары первых подобных приступов выворачивало желудок. А теперь представьте, что вы живете с этими случающимися приступами вот уже на протяжении десяти лет. Они стали вашими верными питомцами, которые частенько любят поиграть со своим хозяином и, конечно же, периодически шалят, доставляя немало неприятностей. Но, честно говоря, я начинаю привыкать к этим переменам сторон света. Нет, не подумайте, что я жалуюсь. Просто счастья от этих зверушек мало. Я вполне мог бы обойтись без этого на удивление тягостного разговора. Но она заставила меня задуматься. Заставила вспомнить обещание, данное самому себе, прожить достойную и хорошую жизнь, чтобы «там» были довольны, что я наконец жил обычной жизнью».       Рыжеволосый молодой мужчина неспешно шел вдоль бульвара, немного сгорбившись. Судя по сведенным к переносице бровям, он был поглощен своими мыслями. Мимо него ветром промчались двое мальчишек, успевающие друг другу что-то выкрикивать.       — Сокен! Быстрее! Иначе нам от мамы с папой влетит! — обернувшись к сзади бегущему, крикнул темно-рыжий.       — Не кричи, Сора. Веди себя подобающе, — более серьезным тоном ответил темноволосый.Темно-рыжий звонко рассмеялся.       — Да ладно тебе! Нельзя же быть все время таким серьезным! Куросаки легко улыбнулся, наблюдая, как двое забавных мальчишек быстро убегают вдаль.       «Но я рад, что что-то может заставить меня так грустить. Я чувствую себя живым, я чувствую себя человеком. Раз мне сейчас так плохо, значит до этого было по-настоящему хорошо. Так что я должен пережить плохое, как пережил хорошее. Наверное, это как раз и называется «чудесная грусть.»       — Ичи! Постой! — где-то сзади послышался звонкий нагоняющий его голосок. — Стой, кому говорю! Куросаки остановился, послушно ожидая девушку.       — Мэки? Что-то случилось?       — Случилось! — отдышавшись, выпалила она. — Ты куда пропал? Говорил же, что в комнату пойдешь.       — Решил подышать воздухом, — продолжил идти.       — Ичи, — она последовала примеру собеседника, идя рядом. — Прости, я не хотела…       — Да все в порядке, не волнуйся, — он открыто и немного виновато улыбнулся, встретившись взглядом с голубыми глазами. Но только хорошо знающие люди поняли бы, что эту улыбку он еле выдавил. Мэки была одной из этих людей, но посчитала нужным не заострять на этом внимание.       — Просто, — продолжила девушка, — я тоже их вижу, — не дождавшись ответа от угрюмого собеседника, продолжила, — Не веришь?       — Нет.       — Тогда видишь во-о-он тот столб?       — Да, — Ичиго повернул голову вправо, куда указывала девушка. — И что?       — Как что? Там стоит девочка. Разве не видишь?       — И как же она выглядит? — все так же скептически спросил он, думая, что Мэки подыгрывает.       — Ммм… Светленькая, с двумя хвостиками, в шортиках и футболке. Смотри, она машет нам! — воскликнула она, отвечая девочке рукой.       «Не может быть. Здесь же и вправду на днях сбили девочку. Это из-за меня она начала видеть духов? Но как? Ведь моя реацу запечатана и не может воздействовать на других. Или Мэки все-таки притворяется? Есть только один способ это узнать.»       — Мэки.       — А? — не переставая махать, отозвалась она.       — Что еще ты видишь? — он остановился, пристально смотря в голубые глаза, встав между столбом через дорогу и ею.       — Ну… Деревья?       — Нет, я про девочку. Что ты еще видишь? — немного встревоженно.       — Я не уверена, но… У нее что-то торчит из груди. Кажется, — она прищурилась, — кажется это цепь, — заключила она и перевела взгляд в карие глаза, которые тут же округлились до небывалых размеров — Разве ты не видишь?       — Не может быть, — шепотом сказал Ичиго, сделав шаг назад и запустив руку в волосы, потрепал рыжую челку.       — А… А что у тебя на лбу? Ичи!       — И как долго ты видишь духов? — проигнорировав все вопросы, еле слышно спросил он, не поднимая глаз.       — Месяц. Может полтора.       — Ты когда-нибудь встречала монстров?       — Монстров? Ты про тех с дырой в груди? — после кивка собеседника ответила девушка. — Ну да.       — Когда? — трудно было утаить тот факт, что Ичиго еле держался.       — Позавчера. Он был метра три высотой с белой маской на лице и желтыми горящими глазами! — рассказывая, Мэки для большего эффекта не забывала жестикулировать. — А потом пришел какой-то мужчина в черной одежде и разрубил его пополам! Вот так! — она выставила две свои тонкие ручки перед собой и, словно держа меч, замахнулась перед собой. На лице Ичиго во время рассказа застыла маска удивления и почему-то злобы, а после упоминания незнакомца и вовсе заинтересованность.       — Подожди-подожди. Мужчина в черной одежде?       — Ага! Представляешь?! И причем, кажется, его никто не видел!       — Ты помнишь, как он выглядел? — он подошел ближе, взяв девушку за плечи.       — Ну… Смутно. Я запомнила только ярко-красные волосы. И все.       «Ренджи? Что он здесь делает? Что может здесь делать лейтенант? Но в таком случае дела плохи».       — Ичи! Куда ты меня тянешь?! — пытаясь выбраться из крепкой хватки рук, завопила темноволосая. — Ичиго! Что-то пробурчав себе под нос, юноша взял девушку и, перекинув через плечо, рванул еще быстрее.       — Да что с тобой?! Немедленно поставь меня на землю! Ичиго!!! — барабанила руками в спину похитителя она. — И тебе нельзя так перенапрягаться! Слышишь?! Верни меня на землю, чертов похититель! Верни меня на землю или конечностей не досчитаешься!!!

***

      — Ну вот. Все из-за тебя. Если бы ты не вспомнил про хлеб, нас бы не отправили в магазин, — бубнил Сора.       — А ты собираешься есть бутерброды без хлеба?       — Маминым хлеб не поможет, — братья синхронно скривились от воспоминаний о необычной кухни мамы. Подойдя к перекрестку, темноволосый остановился.       — Что случилось?       — Ты слышал?       — О чем ты? Сокен не ответил, продолжая прислушиваться к быстро приближающемуся голосу.       — Да, слышал, — воскликнул темно-рыжий.       Он хотел еще что-то сказать, но переключился на пробегающего мимо рыжего парня, пересекающего перекресток с неимоверной скоростью, перекинув через плечо источник крика — темноволосую девушку, изо всех сил барабанившую в спину похитителя, оравшую во все горло «Ичиго, отпусти меня!» и еще какие-то невнятные слова, понятные лишь ей одной. Мальчикам же не оставалось ничего, кроме как проводить стремительно удаляющуюся парочку недоумевающим взглядом.       — Это был дядя Ичиго? — продолжая смотреть в след, уточнил Сора. Старший брат кивнул, наблюдая, как рыжий молодой мужчина скрылся за ближайшим поворотом.

***

— Ичиго! Немедленно отпусти! — зажмурив глаза, вопила девушка. — Я уже, — голос парня прозвучал где-то там, вдалеке. Открыв глаза, она осознала, что лежит на диване в доме Куросаки, перекинутой через подлокотник. И как она не заметила? А вот и похититель с довольной ухмылкой, только что зашедший в комнату и остановившийся в проеме двери. — А я не знала, что ты такой сильный, — улыбнулась Мэки. После этого замечания ухмылка на лице пропала и уступила тревоге, так легко читавшейся на лице молодого мужчины. Он наконец оторвался от дверного косяка и подошел к окну, внимательно что-то разглядывая. — Ты чего? — Ты видела сегодня еще людей в черных одеждах? — Кажется нет. А ты что, от них скрываешься? — снова молчание. - Ичи! — Ты уверена, что наш разговор никто не слышал? — Ну… Вроде. «Глупо надеяться на ее слова. Даже если бы она захотела, то не смогла бы разглядеть даже третьего офицера, не то чтобы лейтенанта или капитана. Но даже если они и слышали, то волноваться незачем. Им просто станет известно, что я знаю правду. Но тогда почему я так нервничаю?». — Мэки, пообещай мне, что ты никому не расскажешь о нашем разговоре, — обернулся. — Ладно? Девушка кивнула. Наступила тишина. Она словно тень повисла над комнатой, омрачая и закаляя атмосферу. Даже несмотря на солнце за окном, в помещении царила темнота. Безмолвие прервалось лишь на мгновение, давая услышать как молодой мужчина достал стакан из шкафчика и набрал в него воды. — Это шинигами? — наконец прервала молчание Мэки. — Да, — поняв о ком говорит собеседница, ответил парень, поднося стакан ко рту. — И, — запнулась, — ты тоже? Стакан в руках парня остановился так и не дойдя до цели. Комнату снова накрыло молчание. Еще более плотное и более тягучее, чем раньше. Нет, он замолчал не из-за вновь нахлынувших его воспоминаний. Он никогда не вспоминал о своем прошлом — потому что никогда не забывал о нем. Куросаки бережно хранил память о тех переполненных адреналином днях, когда он, не думая о себе, срывался с места ради, порой, совершенно незнакомых людей. А того, кого пустил однажды в свою душу, просто так уже не прогонишь. Там навсегда останется его пустой стул. А что если таких стульев много? Что, если пустовать осталась целая аудитория? — Сейчас это уже не имеет никакого значения, — почти шепотом, прервал тишину Ичиго и залпом запил таблетку стаканом воды — витамины. — Как «не имеет никакого значения“?! — девушка вскочила с дивана. — Ичиго, это ведь твое прошлое! Твоя жизнь! — Вот так, — пожал плечами. — Мэки, я уже давно смирился и принял совершенно обычный мир, в котором нет ничего паранормального. В котором не должно быть ничего необычного. Я дал клятву прожить свою жизнь именно в таком мире. Потому что… Куросаки не успел закончить фразу, как мир начал искривляться и словно танцевать. Голос Мэки, который что-то спрашивал, искажался, а потом и вовсе звучал как под толщью воды. Перед глазами маячили цветные круги, еще больше портившие окружающий мир. Ичиго, чувствуя как земля уходит из-под ног, оперся одной рукой о столешницу, а другой схватился за голову, не забывая как можно чаще моргать глазами, чтобы спугнуть неожиданное напастье. Но эффект был невелик — пусть круги и пропали, давая парню лучше рассмотреть мир, который уже перестал искривляться, на смену им пришла другая иллюзия. Все происходило словно в замедленной съемке. Вот он видел как к нему невероятно медленно приближалась Мэки, не забывая открывать рот, из которого судя по тоже замедленным звукам, вылетали или, скорее, выползали, слова. Их кареглазый тоже не мог разобрать. Конечности становились ватными и вот, уже неспособный удержаться, он падает и видит как все постепенно начинает меркнуть, погружаясь в беспросветную тьму.

***

Слегка поседевший брюнет стоял в коридоре и через небольшое окошко наблюдал за происходящим в палате. Лицо мужчины вот уже долгое время изображало усталость, волнение, грусть. Но самое главная и легко читаемая эмоция на осунувшемся и невыспавшемся лице была одна: тревога. Именно такая, какая должна быть у отца переживающего за своего сына. Он наблюдал в окно, как две родные и одна названная дочки сидели у койки рыжеволосого молодого мужчины. Они тоже были встревоженны. А на лице самого парня застыла маска умиротворения. Вся семья терпеливо сидела и ждала, когда их родное солнышко откроет карие глаза и улыбнется своей невероятно яркой и ослепляющей улыбкой. Но… Солнце продолжало спать. Сейчас оно зависело от приборов жизнеобеспечения, которое вручную заставляло сердце парня биться, а легкие насыщало кислородом. Лишь только мозг с помощью коротких нейрохимических импульсов напоминал, что хозяин жив. Позади мужчины послышалось неспешное постукивание сандалий гета. Но он не дрогнул. У него просто не осталось сил ни для каких эмоций. Старый знакомый остановился рядом с наблюдавшим, тоже заглядывая в окно. Они оба молчали. Да и смысл что-либо говорить? Хотя нет, смысл все-таки есть. — Надеюсь, Ишшин, ты понимаешь, в каком положении находится твой сын? — собеседник молчал. — И если мы продолжим, то сделаем только хуже. — Такого ведь не должно было произойти, так ведь? — проигнорировав слова шляпника, спросил он. — Никто не предполагал, что двойная печать может принести угрозу. Я пересмотрел состав тех таблеток, которые ты мне дал, — поправив шляпу, переменил тему Урахара. — В них был неизвестный элемент, увеличивающий реацу в несколько раз. — То есть… — Да, тело не способно сдерживать столь большой объем духовной силы и убивает своего хозяина. — Ты же говорил, что этой печати хватит даже на Зараки, — сквозь зубы процедил Ишшин. — Похоже на данный момент его реацу превышает силу капитана одиннадцатого отряда. Хотя я удивлен, что такое вообще возможно и… — Подожди. Что за элемент? — опомнившись, перебил брюнет. — Я не знаю. Я никогда не встречал такого состава. — Подстава? — собеседник промолчал, молча соглашаясь. — Хочешь сказать, что кто-то желает смерти Ичиго? — Да. Потому что в обычные витамины и таблетки не могут входить духовные частицы. — Но кто? Кто подменил лекарства и убивает моего сына?! — в ярости Куросаки-старший схватил Урахару за грудки и тряс, словно фруктовое дерево. - Кто?! Но продавец не смел ничего отвечать. Он как никто другой знал Ишшина. Настоящего Ишшина. Знал, как ему было тяжело после смерти Масаки. Он лишь недавно смог смириться с ее смертью. А теперь… Теперь сын. Родной и единственный сын сейчас находится при смерти из-за козней каких-то посторонних людей. И снова он ничего не может сделать. Снова он бессилен. Поэтому Урахара молчал. Вставить слово здесь — значит окончательно довести Ишшина до белого коления. Наконец придя в себя, брюнет оставил собеседника, вновь заглядывая в окно. — Сколько? — Около суток. — Вот как.

***

По слабо освещенной солнечным светом палате разносился умеренный писк приборов, отдаваясь эхом в голове рыжеволосого мужчины, который только-только приходил в сознание. Когда карие глаза неспешно открылись, то их взор сразу пал на рядом сидящего мужчину, встретившись с усталым, но по-настоящему добрым взглядом. Глаза рыжеволосого медленно, иногда закрываясь, стали осматривать помещение. Поняв, что происходит, он открыл рот, чтобы что-то сказать, но от туда не вышло ни звука. Только хрип засохшего горла. — Нет, не пытайся говорить, — успокоил брюнет, заметив тревожный взгляд. — Все хорошо, — он аккуратно положил свою руку на руку сына, также бережно сжав, и словно в подтверждение своим словам, слабо закивал, не забывая улыбаться. Улыбка выходила натянутой, тяжелой и грустной, но искренней. Это все походило на де жавю. Какой он уже раз оказывается на больничной койке? Уже сбился со счета. Но сейчас все отличалось от прошлых пробуждений. Отец никогда так не волновался. Не настолько сильно. — Я, — больше похоже на хрип, — я умираю? — в миндальных глазах нет страха. Они полны уверенности и спокойствия. Поэтому вопрос был больше похож на утверждение. — Да, — единственное, что смог выдавить из себя собеседник. — Печать? — снова утверждение. — Да. Сейчас никто из них не хотел спрашивать о подробностях. Никто не хотел спрашивать про печать. Никто не хотел спрашивать о том, как Ичиго догадался о ней. Сейчас это не имеет никакого значения. Молодой мужчина хмыкнул, словно он так и знал, и повернулся в сторону окна. Там, за пределами стекла, зеленые деревья послушно качались под дуновением ветра; мимо больницы на велосипедах проезжали дети, не забывая звонко и радостно хохотать;, а у самого входа на лавочках сидели пожилые люди, которые с некой жадностью разглядывали прохожих. — У тебя отказали печень и почки. Легкие на аппарате жизнеобеспечения. А сердце продолжит биться недолго. — Значит, мне осталось немного, — и не дождавшись ответа, Ичиго задал новый вопрос, — Кто-нибудь еще знает об этом? И словно отвечая на вопрос, в комнату, осторожно открывая дверь, заглянули два знакомых личика. У них был щенячий взгляд, словно они виноваты. Но в чем? В чем эти ангелочки могут виноваты? «Если кто-то здесь и виноват, то это я. Я не смог прожить достойную жизнь. Я дал себе клятву, что буду жить как обычный человек, не затрагивая прошлое. Что я буду счастлив. Но говорят, что счастье — это хорошее здоровье и плохая память. Что ж, у меня нет ни того, ни другого. Зато у меня были близкие мне люди. Тем не менее, тогда это казалось такой легкой и выполнимой задачей. А сейчас я начинаю ненавидеть самого себя, что даже с этим не справился». Лежащий на больничной койке, встретившись со взглядами сестренок, улыбнулся. Своей искренней, невероятно яркой и ослепляющей улыбкой, на которую способен только он — их родное и единственное солнышко, у которого вот-вот наступит закат. Вечный закат. Они мигом кинулись навстречу своему брату, стоило тому лишь только приподнять руки. Казалось, еще чуть-чуть и девушки задушат его. В голове невольно промелькнула картинка с дня рождения. С того самого первого дня рождения, проведенного в диспансере. Кареглазый обнял их в ответ. Настолько крепко, насколько сейчас позволяли его ослабевшие мышцы. Он слышал как на его плече раздались всхлипы. Но решил промолчать, потому что это была Карин. Незаметно и тихо. В комнату зашел кто-то еще. Мэки. Еле рассмотрев ее за головами сестренок он жестом свободной руки приказал тоже подойти. Жест был понят незамедлительно. Теперь парня помимо родных сестер, обнимала и названная. Наверно сейчас она винила себя. Глупая. Но вдруг они отпрянули, давая шоколадным глазам увидеть еще одних гостей, которых они не видели уже давным-давно. — Иноуэ? Чад? Исида? Старые друзья лишь виновато улыбнулись, одновременно приветствуя и прося прощение. Все сидящие в палате разговорились, со вкусом вспоминая прошлое, не боясь затрагивать потусторонний мир. А зачем сейчас что-либо скрывать? Ведь скоро Ичиго сам туда отправится. Заглянуть в гости не забыли и одноклассники рыжеволосого. Даже те, которых он толком и не знал. Правда, незнакомцы ушли быстро, чувствуя себя лишними, и остались лишь Мидзуиро, Кейго и Тацуки. В палате звучал звонкий хохот от нахлынувших воспоминаний. Ближе к закату каждый из этой компании уже успел рассказать про рыжего как минимум десять, если не двадцать, историй. — Куросаки-кун? — прервала Иноуэ свой рассказ. — Все в порядке? Ты побледнел… — Да, все в порядке. Просто, — на мгновение прикрыл глаза, — я немного устал, — последовала теплая и нежная улыбка. Ичиго прикусил язык — зря он это сказал. Из помещения сразу ушло то легкое настроение. Все сразу поникли. — Ичиго, я думаю, пора. — Да, — слабо кивнул. Рыжеволосый, несмотря на всю свою жажду остаться здесь, с самыми близкими людьми, не стал перечить отцу. Да и зачем? Смысл просить еще немного? Ведь нам всегда всего будет мало. Куросаки-старший поднялся с насиженного места и подошел к приборам, чтобы на мгновение помедлить и нажать на заветные кнопки. «Так повелось с Сотворенья: одни дрова догорают, другие летят в пасть камина, третьи ждут своего часа в сарае или тянут ветки к небу, дожидаясь дровосеков. Огонь погаснет, только лишившись пищи, но это будет не победой, а смертью. А смерть неизбежна. Пески времени нельзя остановить. Дни и годы текут, текут, хотим мы этого или нет… Зато нам дана память. И минувшее остаётся жить в нашей памяти. Но она имеет свойство исчезать. Ведь обычно забывают не то, что действительно было бы хорошо забыть — вместо этого забывают то, что было бы желательно помнить. Я веду к тому, что человек, несмотря на смерть, всегда будет с нами. Где-то в глубине нас. Где-то в душе. Достаточно лишь помнить. Потому что наша память — единственный контакт, который у нас сохранился. В памяти мы можем снова и снова обнимать и целовать близких, смеяться и плакать вместе с ними. Это самая главная наша ценность. Боюсь ли я смерти? Пожалуй, это самый глупый вопрос, который я когда-либо задавал самому себе. Как проводник душ, пускай и бывший, может боятся смерти? Как тот, кто столько раз спасал чужие жизни, может боятся смерти? Ведь это лишь конец одной жизни, где тут же с чистого листа начинается другая. Вопрос в том, что нас ждет на новом жизненном пути». Последовал предупреждающий писк и прекращение работы шумных вентиляторов. Все с замиранием сердца смотрели на все еще тускло улыбающееся солнышко. Оно начинало меркнуть прямо на глазах. Последний вдох, последний выдох и мышцы лица расслабляются, веки тяжелеют и неимоверно сильно тянет в сон. В вечный сон. Мгновение, и от тела отделяется точная копия мужчины. Живое, слабо улыбающееся и с оборванной цепью на груди. Недолго думая он с ватными ногами делает быстрый шаг и сгребает в кучу своих близких и дорогих ему людей, обнимая их крепко-крепко и не давая заметить как, вопреки желанию хозяина, спускалась слеза, оставляя после себя мокрую дорожку на щеке. «Это и есть счастье — минута тишины перед тем, что тебя ждет». Прервать тяжелую, подобравшуюся прямо к горлу, тишину, решился только Ичиго, еле слышно сказав: — До встречи, я буду скучать по вам. Тело становилось все прозрачнее и прозрачнее. С каждым мигом мужчину становилось все тяжелее обнимать — тело стремительно быстро теряло материальность. И спустя мгновение он и вовсе исчез, оставляя после себя пустоту. Не только материальную, но и душевную, забрав с собой частичку каждого из них и взамен оставив крупицу себя в сердцах самых близких и родных людей. Солнце скрылось за горизонтом, забирая с собой весь яркий и теплый свет, оставляя после себя лишь тьму и погружая палату во мглу ночи.

***

Грусть. Тоска. Боль. Разлука. Сегодня, несмотря на июнь, сама природа отождествляла все эти эмоции, обрушившись на землю невероятно сильным проливным дождем. Казалось, что природа горевала вместе с той небольшой кучкой людей, собравшихся у надгробия некогда веселого, самоотверженного и упрямого молодого мужчины, который еще будучи подростком не только понимал, но и знал цену таким высоким понятиям как доверие, долг, верность, честь и… смерть. Он понимал их не как обычные люди, а как те, кто на собственном опыте познал весь их смысл, до самой последней капли. В этом и был весь Ичиго. Несмотря на столь юный возраст, он смог полностью изменить мировоззрение многих людей. И ему было все равно кто ты: арранкар, подчиняющий, зависимый, аристократ или просто обычный человек. Каждый, кто попадал под лучи этого хмурого солнца, непроизвольно менялся. Но теперь солнце скрылось за горизонтом — у него наступил закат. Уйдя, оно забрало с собой весь свет, которое оно непроизвольно излучало. Теперь для тех, кому посчастливилось лично знать это рыжее чудо, наступила ночь, окрашивая все некогда колоритные цвета в темные, забирая всю яркость красок в ту же самую бездонную темноту.Она сворачивается неприятным комком и начинает тянуть вниз. Тянуть душу, сердце, память. Казалось, что единственным человеком, который не испытывал на себе такое скверное чувство была двадцати четырехлетняя темноволосая девушка — родная сестра умершего. Карин. Можно подумать, что только она, спрятавшаяся под черным зонтом от ледяного дождя, не ощущала никаких эмоций. Но это только с виду. Она изо всех сил старалась спрятать непослушные слезы, которые так и намеревались пойти ручьем от одной только мысли, что родного брата больше нет в живых. — Почему хорошие люди умирают? — пытаясь отогнать слезы, спросила Юдзу, все также не отводя глаз от надгробия. — Если бы ты была в саду, то какие бы цветы сорвала? — отозвался рядом стоящий Исида. — Самые красивые, — она направила взгляд в сторону собеседника, а тот, поймав взгляд девушки, ответил:

(Bear's Den — Elysium)

— Именно.

Brother, do you believe in an afterlife? Брат, ты веришь в жизнь после смерти? Our souls both collide Наши души сплетутся In some great Elysium, В великом Элизиуме, Way up in the sky, На пути в небеса, Free from our shackles, our chains, Свободные от наших оков, наших цепей, Our mouths, our brains. Наших речей, нашего разума. We'll open all the gate Мы откроем все врата We will walk careless И мы беззаботно Straight into the light. Направимся к свету.

«Ничто не способно излечить нас от потери любимого человека. Ни правда, ни искренность, ни сила, ни доброта. Все, что мы можем, это выживать в обнимку с этой трагедией и учиться тому, что никакая очередная потеря не будет менее горькой. Но это уже вторая потеря для нашей и без того маленькой семьи. Ушло второе солнце и теперь все окончательно погрузилось во тьму. Можно, конечно, кричать «за что?» или «зачем ты нас оставил?», плакать на чьем-то плече, но лучше от этого не станет. Пустоту, которую ты оставил так не затянуть. Но несмотря ни на что, нужно подняться и, утерев слезы, идти дальше. Нужно набраться сил и продолжать жить. Разве ты бы так не сделал, Ичи-нии?». Перед глазами девушки непроизвольно ярким огнем вспыхнули воспоминания. Вот оно, самое дальнее воспоминание. Тогда, когда в их семье царила невероятно теплая и веселая атмосфера, в тот день ее старшему братику должно было исполниться девять. Пусть этот момент почти стерся из памяти девушки, но она точно помнит, насколько веселым был брат. Он просто не знал, что такое грусть. Карин уже не помнит того не хмурого и постоянно счастливого Ичи-нии. Но точно знает, что он таким был. Вот он, улыбаясь и звонко смеясь, обнимает её и Юдзу. А вот он, на мгновение задумавшись и надув щеки, еле задувает свечи, все также звонко хохоча. Его смех был заразителен, поэтому в доме никогда не было грусти. Но спустя год… Обидно, что многие люди кардинально меняются после смерти близких. Но еще обиднее, когда человеку не стоило этого делать. В повзрослевшем брате уже не было такого большого запаса позитива. А за постоянно хмурым лицом, прятался тот девятилетний Ичиго. Не жизнерадостный. А переживший смерть мамы.

Just hold on against the night Просто держись в стороне от ночи Guard your hope with your life И защищай надежду ценой жизни. For the darkness, she will come, От тьмы, ведь она придет, Oh, and you have nowhere left to run. Ох, и убежать тебе от неё будет некуда.

«Ичи-нии воспитал в себе не только качества, но и характер защитника. Настоящего защитника. Брат никогда не сдавался. О, он мог проиграть, мог потерпеть поражение, мог притвориться побежденным и смирившимся. Но по-настоящему — не сдавался никогда».

Just hope that age Я лишь надеюсь, что с возрастом Does not erase what you see. Не размоется всё то, что ты видишь. Don't let bitterness become you, Не давай злости поселиться в тебе, Your only hopes are all within you. Твои единственные надежды — внутри тебя.

«Ичи-нии. Я могу попросить тебя лишь об одном. Пожалуйста. Пообещай, что никогда не изменишься. Пообещай, что никогда не изменишь своим принципам».

Just hold on against the night Просто держись в стороне от ночи Guard your hope with your life И защищай надежду ценой жизни.

«Пообещай»

***

«Никогда не иди назад. Возвращаться нет уже смысла. Даже если там те же глаза, в которых тонули мысли. Даже если тянет туда, где ещё всё было так мило, не иди ты туда никогда, забудь навсегда, что было. Именно это я говорю сам себе. Но тогда почему я все еще здесь? Почему я позволил себе остаться в этом мире?» Невидимый для обычных людей рыжеволосый мужчина с оборванной цепью в груди стоял под уже чистым ночным небом и пустым взглядом смотрел перед собой. Туда, где находилась мраморная плита, на которой было высечено его собственное имя. «Что есть человеческая эмоция? Например, что такое любовь? Мы с ней рождаемся? Или этому можно научить? И как насчет темных чувств: страха, гнева, насилия. Без них человеческое сознание неполно. И память. Она субъективна и ненадежна. У меня всегда была плохая память на лица. Но стоит ли говорить про смешанные чувства, когда ты стоишь напротив своего собственного надгробия? Стоит ли говорить про чувства, когда ты присутствовал на собственных похоронах? Что это за чувства? Грусть? Она хватается за душу и начинает безжалостно тянуть ее, грозясь оставить вместо нее дыру, словно как у пустых. Это тягучее ощущение перерастает в скорбь. В скорбь по самому себе? Нет. В скорбь по дорогим мне людям. А скорбь превращается в боль. Да такую, что хочется выть». Мужчина поднял голову вверх, и на его лицо бережно упал лунный свет, мягко очерчивая черты взрослого лица. «Точно. Сегодня же полнолуние». Он продолжал всматриваться в непривычно больших размеров луну. Такая сияющая и затмевающая собой звезды. Она позволяла увидеть себя во всей красе лишь раз в несколько дней. А после пряталась или вовсе исчезала за тучами. Куросаки невольно вспомнил ту, которая изменила его жизнь. Она была луной в его жизни. Луной, которая дарила свет во тьме и показывала дорогу. Она всегда поднимала его на ноги, давала надежду и заставляла идти дальше. Но теперь в его жизни её не было и все погрузилось в кромешную тьму. Он знает, он встретит её еще раз, но не здесь. Он увидится с ней там, в Сообществе душ, когда уже ничего не будет помнить. Ичиго невольно подумал о том, каково будет ей, когда она увидит его там — в беспамятстве, замкнутого и бессильного. Может поэтому он хочет остаться здесь? Может он просто не хочет расставаться со своим прошлым? Со своей памятью? Со своими близкими? Вздохнув полной грудью, он снова опустил голову вниз.

(Bear's Den — Above The Clouds Of Pompeii)

«Да, наверно, именно так себя и чувствуют мертвецы — опустошенными». Позади призрака послышались шаги. Но он не дернулся — он прекрасно знал кто это. Шаги приближались до тех пор, пока их владелец не поравнялся с духом. — Так и знал, что найду тебя здесь, — заметил гость, на что кареглазый хмыкнул. — Неужели я настолько предсказуем? — он повернул голову в сторону собеседника. Это был брюнет в черном одеянии шинигами с перевязанным хаори на плече. — Да, настолько, — грустно улыбнулся Ишшин. — Вот как? — взаимная полуулыбка. — И все-таки, как непривычно видеть тебя как шинигами. — А тебя как духа, — после небольшой паузы, Ишшин спросил: - Эй, ты чего приуныл? — Простите, что я вас бросаю. — Бросаешь? Что ты выдумываешь? Не наговаривай на себя. — Я не выдумываю, отец. Это правда. Я думал, что проживу с вами до конца. Но получается, я оставляю вас одних, — он снова повернул голову в сторону надгробия, — Я не хочу, чтобы вы скорбели по мне как по маме. Я не хочу, чтобы вы горевали, — поднял глаза. — Пообещайте, что вы не будете. — Ичиго, ты и так прожил с нами до конца. Девочки очень рады, что ты смог прожить обычной жизнью. — Правда? — Да, — кивнул. — Так ты обещаешь? — Нет, — помотал головой. — Что? Ты не выполнишь последнюю просьбу умершего? — Нет, — полуулыбка. — Почему? — Потому что ты мой сын и я не собираюсь забывать тебя, — он одной рукой приобнял за плечо своего рыжего хмурого сына.

You took me walking through the town, Ты взял меня на прогулку по городу, Showed me the statues underground, Показал мне статуи на кладбище, Said just don't they look in peace, Сказав, не похоже, что они умерли с миром, Sometimes I wish that was me. Иногда мне жаль, что я не на их месте. в I was the son you always had. Я был сыном, который был у тебя всегда. Tugging at your coat when you were sad, Я тянул за пальто, когда тебе было грустно I was the son you always had, Я был сыном, который был у тебя всегда, I was the son you always had. Я был сыном, который был у тебя всегда.

Ичиго замер. То ли он неожиданности слов отца, то ли от внезапно нахлынувших воспоминаний из детства. Он просто не знал как отреагировать, поэтому просто обнял в ответ. Он знал каково сейчас его близким. Каково это потерять дорогого человека. Он на своем собственном опыте испытал всю горечь потери. Ичиго лично имел представление о смерти, но всегда находился лишь по одну сторону — со стороны живых, со стороны горевавших. Теперь же он познал всю суть с другой стороны — со стороны умершего. И знаете, здесь не лучше. Еще тяжелее. Еще больнее. Казалось, что пустота в груди вот-вот примет осязаемый вид и будет светиться у него в груди, молча оглашая всем боль ее носившего. Но несмотря на это, у него было лишь одно единственное желание. Пусть никто не будет по нему плакать. Это тяжело. Пусть никто не будет скорбеть. Это тяжело. Пусть никто не будет вспоминать. Никто не должен страдать из-за него. «Смерть всегда такова. Никогда не услышишь, как она подойдёт. Сейчас с тобой всё в порядке, твоё будущее кажется тебе прекрасным, а когда это случается, время останавливается и будущее уносится от тебя прочь навсегда. Оно не просто уносится, оно исчезает. Остается лишь прошлое, за которое мы бережно хватаемся и вспоминаем, будучи на смертном одре. Все боятся смерти. Но многие боятся не ее, а неизвестности, которая наступит вскоре после нее. Ведь смерть — это такая же привычная вещь как и жизнь. Привычная и неизбежная». — Ну что? — начал Ишшин, перестав обнимать сына. — Пора прощаться? Кареглазый, начав отрицательно мотать головой, открыл рот, чтобы что-то сказать, но его прервал отец. — Я понимаю тебя. Ты не хочешь оставлять нас. Но это не значит, что ты должен остаться здесь. — Но… — Ичиго. Это не обсуждается. Сын, в надежде, что это поможет ему смириться с решением, набрал как можно больше воздуха и выдохнул: — Хорошо, — кивнул и чуть погодя с улыбкой добавил, — капитан. Отец одобрительно кивнул и похлопал Ичиго по плечу. — Не бойся, это не больно, — расплылся в улыбке. Кареглазый лишь фыркнул. — Даже сейчас будешь шутить? —, но тут же прикусил язык — отец тоже еле держался. — Ну вот такой я отец, который даже в последний раз прощаясь сыном, пытается отшутиться, — немного поник. — Эй. Пусть ты и валял дурака почти всю мою жизнь, — когда отец поднял глаза, Ичиго улыбнулся, —, но ты был лучшим отцом в мире. — Прям лучшим? — Ну или почти лучшим, — пожал плечами. Ишшин хмыкнул и вытащил катану и аккуратно прикоснулся касирой** ко лбу сына. Послышался хруст — сдерживающая реацу печать, разрушилась с помощью консо. Через мгновение все вокруг осветило мягкое голубое свечение и вместо коренастого рыжеволосого мужчины уже порхала бабочка. Брюнет выставил указательный палец перед собой и на него послушно села черная как смоль бабочка, крылья которой легко освещал лунный свет. Мотылек взмыл в воздух и, словно прощаясь, еще раз покрутился вокруг проводника душ и направился вверх. К небу. Прямо к сияющей луне. «Помните, что я говорил про эпиграф к человеческой жизни? Эти слова с легкостью могут подойти и к последним страницам жизни человека. Даже к такому человеку как я: «Так вышло, что моя обычная жизнь риоки прервалась и начинается новая. С чистого листа». Что меня ждет дальше? Остается лишь только гадать. Единственное, что я могу предположить, что впереди меня ждет жизнь полная приключений. Еще более захватывающая и еще более опасная, с новыми действующими персонажами… И с новым главным героем». А мотылек все поднимался ввысь. Выше и выше. Навстречу звездам. Навстречу луне. Навстречу новой жизни. Оставляя позади самых близких людей, которые были с ним всю его не совсем обычную жизнь обычного человека… Или же не совсем обычного? — До встречи… Ичиго.