You and me got a whole lot of history

Иваизуми Хаджиме/Ойкава Тоору. Слэш, Романтика, Флафф, ER (Established Relationship). Голос Ойкавы был слышен издали, и Иваизуми раздраженно выдохнул, натягивая на себя тренировочную футболку. Сладостное щебетание с наигранными заинтересованностью, удивлением и даже смущением вызывали самое настоящее отвращение. Если Тоору, строящий из себя самого сильного и до чертиков уверенного в себе капитана, вызывал желание скривиться и отвернуться, то он же, заигрывающий со всеми подряд, на его взгляд, милым поведением, заставлял сдерживать рвотные позывы. Остальные товарищи по команде более лояльно относились к поведению Ойкавы, однако прожили бы они с ним бок о бок всю жизнь — во всем согласились бы с Хаджиме. Когда дверь распахнулась и в раздевалку вошёл Тоору, улыбаясь во весь рот и буквально источая ауру счастья — разве что радугой и бабочками не блевал — ему в лицо мгновенно прилетел кроссовок. Ойкнув от боли, Ойкава схватился за пострадавший лоб и присел на корточки, чтобы избежать столкновения с возможным последующим снарядом. И ведь не прогадал: второй кроссовок пролетел мимо, с глухим стуком приземляясь где-то неподалёку. — Больно-о-о, — заныл Тоору, потирая место удара. — Меня даже родители никогда не били! Кто посм… — вскинув подбородок вверх, Ойкава, недовольно нахмурившись, наткнулся на убийственный взгляд злого, как Сатана, Иваизуми. — О. — «Кто это» что, Мерзокава? — процедил Хаджиме, пытаясь взглядом если не испепелить капитана в сию же секунду, то как минимум прожечь в нем дыру. Огромную такую. Размером с самого Тоору. — Ты на время смотрел? Нервно отведя взгляд, Ойкава поджал губы, соглашаясь со своей оплошностью. Ему не надо было смотреть на настенные часы над собой, чтобы знать, насколько именно он опоздал — судя по реакции Иваизуми, тренировка должна была начаться не менее двадцати минут назад. У Хаджиме было три стадии сатанения: первая наступала, когда Ойкава опаздывал на пять-десять минут, и выражалась в недовольном взгляде и едком смешке, вторая — когда опоздание составляло десять-пятнадцать минут, и выражалось оно в гневных и язвительных вопросах по типу: «Звезды волейбола на часы не смотрят?», а третья стадия объединяла в себе обе и дополнялась рукоприкладством. — Ива-чан, но я не мог отказать этим девочкам: они же такие ранимые! — жалобно заныл Ойкава, не выпрямляясь и не отнимая рук ото лба, будучи готовым защищать многострадальную головушку от нового удара. — Да ладно? — тихо хмыкнул Матсукава, проходя мимо него. — Наш капитан что-то не особо любезничал с девушками, когда пытался отвадить их от своего суженого, — метнул он колкий взгляд в сторону Хаджиме. — Предатель, — недовольно шикнул на него Тоору практически одними губами и от всего сердца пожелал Иссею во время следующего секса с Ханамаки на середине процесса шокировано сесть на край кровати со словами «он не встал». Жестоко, но Матсукаве не помешает хорошенько испугаться — может, желание подставлять Ойкаву и Иваизуми друг перед другом уменьшится. — Ойкава. Названный икнул от ледяного тона — такого, что можно было бы устроить в Африке весьма продолжительную зиму — Хаджиме и поднял на него взгляд. Когда тот, забивая вымышленные гвозди в лоб Тоору, качнул головой вбок, указывая на шкафчик с тренировочной одеждой, капитан незамедлительно выпрямился и на негнущихся ногах, словно бравый отставной солдат, подошёл к нему, открывая дверцу и переодеваясь в темпе вальса. Переодеваться под взглядом Иваизуми в гробовой тишине — сложно. Так и хотелось отпустить какую-нибудь шуточку в стиле «любуешься, Ива-чан?», но Ойкава адекватно понимал, что это была бы его последняя шутка в жизни. Это вообще было бы последним действием в его жизни. С громким стуком захлопнув дверцу шкафчика, Тоору круто развернулся на пятках лицом к Хаджиме, но никого не увидел перед собой — в ту же секунду хлопнула дверь в раздевалку, оповещая его о местонахождении аса. — Сто процентов пялился на мою попу, — самодовольно хмыкнул Ойкава и поспешил вслед за Иваизуми. *** Приняв мяч в нескольких дюймах от пола, Ойкава шикнул от боли, но мгновенно встал на ноги, готовый продолжать игру. Колени ныли и саднили от частых, далеко не нежных, соприкосновений с полом. Вчера он забрал тренировочные наколенники домой, чтобы постирать, а сегодня утром, проспав и в спешке собираясь в школу, забыл их, поэтому сейчас приходилось терпеть, сжимая зубы. Хорошо, что это всего лишь тренировка, а не настоящий матч, иначе бы не миновать было выбитые суставы или чего хуже. Почувствовав текущую по ноге каплю жидкости, Тоору стер ее, чтобы не отвлекала, и бросился вперёд, принимая мяч и отдавая финальный пас нападающему. — Вот это тренировочка! — восхищённо-радостно воскликнул Ойкава, удивляясь тому, насколько сильно он вспотел, что пот аж по ногам течёт. Странно, правда, что только по той части, которая находится ниже коленного сустава. Только если, конечно, это не… — Кровь? — удивленно спросил Киндаичи, вертя мяч в руках. Опустив взгляд вниз, Ойкава подавился воздухом: на его коленях не было живого места — сплошь синяки, ушибы, потертости и кровоподтёки. Зрелище было настолько ужасным, что капитан отвёл взгляд от своих ног и тут же наткнулся на более дюжины взглядов. — Ойкава-сан, Вы… — Где твои наколенники, черт возьми? — взбешено рыкнули тренер и Иваизуми в один голос. Последний подался корпусом вперёд, словно в два шага был готов пересечь разделяющее их расстояние и хорошенько надавать по голове за небрежность по отношению к самому себе. -Пойдём-ка выйдем, — процедил Хаджиме, развернулся и пошёл к раздевалке, зная, что Тоору не посмеет его ослушаться. Тот же, ощущая себя крайне неловко, поплёлся за Иваизуми, готовясь к порции грязи и рукоприкладства. Когда дверь еле слышно захлопнулась за спиной Ойкавы, Хаджиме внезапно остановился посреди раздевалки, сжимая кулаки. — Сядь, — негромко сказал он Тоору, а сам подошёл к своему шкафчику, доставая из него небольшую пластиковую аптечку. Затем опустился на колени у самых ног Ойкавы, раскрывая её с глухим щелчком. — Ива-чан, ты, прямо, как заботливая мамочка-параноик, которая с собой на прогулку с ребёнком чуть ли не весь дом берет, — нервно усмехнулся капитан, не зная, чего ожидать от Иваизуми. Тот вел себя странно. Нет, ничего странного в том, чтобы беспокоиться друг за друга, не было. Но волноваться и протягивать руку помощи, когда эмоционально раздавлен очередным проигрышем Шираторизаве — одно дело, а беспокоиться о мелких, так сказать, рабочих травмах — это совершенно другое. Это необычно, странно. — Придурок, — сухо прокомментировал Хаджиме, дотронувшись до содранной кожи с подтёками крови ватным диском, пропитанным перекисью водорода. Тоору, дёрнувшись, зашипел. — Терпи, сам виноват. — Да ладно тебе, — сжал зубы от боли Ойкава, пытаясь перехватить и остановить руку Иваизуми, — это всего лишь… — Нихрена это не «всего лишь»! — рыкнул Хаджиме, прижимая ватный диск к ране сильнее, тем самым заставляя капитана издать болезненный стон. — Ты головой вообще думаешь? Или она тебе только для флирта нужна? Ты же мог снова загреметь в больницу с надрывом мениска! Как бы тогда Ушиджиму побеждал: выкрикивая оскорбления с трибун? Ойкава почувствовал себя самым отвратительным человеком на всей планете. Когда он шёл за Иваизуми, то даже не предполагал, что тот будет обрабатывать ему раны и волноваться за повторение давней травмы. Прикоснувшись кончиками пальцев к щеке Хаджиме, на что тот поднял голову, Тоору легко улыбнулся, притягивая его к себе и мягко целуя в губы. — Прости, Ива-чан. Не беспокойся, все в порядке. — Захлопнись, я и не думал волноваться о тебе. Вопреки своим грубым словам, Хаджиме выпутался из рук Ойкавы и наклонился к колену, касаясь его губами. Услышав тихое шипение, Иваизуми придержал его за голень одной рукой, пресекая любые попытки дёргаться или пытаться уйти от прикосновений. Он решил, что тот, раз так браво отбивал себе колени на площадке, потерпит лёгкую боль. Оставив ещё один поцелуй на травмированной коже, Хаджиме выдохнул, опаляя её горячим дыханием. Ошарашенный такими неожиданными со стороны того действиями, Ойкава замер, не смея даже вдохнуть. Вспомнилось, как в детстве, ещё в начальной школе, когда они только учились основам волейбола, он неудачно упал, сильно ударившись коленом о пол. В тот же день получив диагноз «надрыв нижнего мениска», Тоору долго плакал не столько от боли в суставе, сколько от того, что он около года не сможет играть в волейбол — а в школе в это время начнутся настоящие матчи с другими школами. Иваизуми, с температурой под сорок, раскрасневшимся лицом, ужасающим кашлем и нескончаемым потоком соплей, улизнул от родителей и тайком пробрался в комнату Ойкавы по дереву, после чего приказал ему не плакать, хотя сам заливался слезами, прижимаясь щекой к пострадавшей коленке. — Плакать не будешь, Ива-чан? — фыркнул от пробирающего смеха Тоору, зарываясь пальцами в волосы Хаджиме. Почувствовав сильную боль от укуса — вообще, укус был бы слабым, если бы не огромный синяк — Ойкава застонал от боли, сильно сжав волосы Иваизуми в руках. Почувствовав вслед за ним горячий язык, в буквальном смысле зализывающий рану, он ослабил хватку. — Черт, — выдохнул Хаджиме, прижимаясь лбом к бедру Тоору. — Только попробуй ещё раз… Только попробуй, Ойкава! Подняв голову, Иваизуми заглянул в глаза Тоору. Прямой, серьёзный, беспокойный, с крупинками страха, старательно запрятанными глубоко в душе, взгляд проникал под кожу, смешивался с кровью, выжигал всю душу. — Если ты так всегда будешь смотреть на меня, то я хоть каждый день буду сбивать колени в кровь, — словно умалишенный или пьяный в дребезги, расплылся в улыбке Ойкава, целуя Хаджиме в волосы на затылке и крепко прижимая его голову к своей груди. — Ты дебил или да? — Я влюблён, Ива-чан, — парировал Ойкава, закатив глаза.