Ненужные

Айзек|Крис Дверь дома открывается с противным скрипом, заходишь аккуратно, крадучась. В дневнике красуется двойка по французскому — под глазом фингал. Привычный набор неудачника. Отец сидит на кресле, читает газету, видимо ждет, когда ты вернешься со школы. Чувствуешь нарастающее волнение, живот не вовремя урчит: ты ничего не ел больше суток. — Опять задержался? — злость тщательно скрываемая просачивается наружу. Маска заботливого отца спадает, оголяя гротескную (тебе и правда смешно) личину психопата. В желудке растут грибы и водоросли, тянущие вниз, к центру земли. Ты бы отменил законы притяжения, спрыгнул с крыши девятиэтажки, вскрыл себе вены (правильно, вдоль, чтобы наверняка). Но не вскрываешь. Ждешь волшебную фею, говорящего осла или великана из волшебного мира. Понимаешь, что не дождался. Пробовал жаловаться в органы опеки (в детстве, когда извилин в мозгу было меньше, чем комплексов и синяков), не поверили. Ты никогда не умел убеждать и подбирать слова. В голову летит стакан — уклоняешься. Пропускаешь момент, когда оказываешься на полу, прикрываешь ребра и печень. Не выдерживаешь, резко подскакиваешь, отталкивая отца, выбегаешь. Не понимаешь, что на тебя нашло. Думаешь подорвать себя к чертям вместе с домом, школой и Бейкон Хиллс. Из уроков химии ты вынес, как смешивать тротил с опилками. Дерек любезно тебя подвозит, ты бы подумал, что он маньяк, но тебе правда плевать. Потому что такой способ самоубийства тебе по нраву, латентный суицидник внутри тебя отплясывает джигу-дрыгу. Дерек оказывается оборотнем — ты не паникуешь, потому у тебя дома холодильная камера, пожелтевшая фотография мертвого брата-наркомана и поехавшая крыша отца, расскажите что-нибудь поинтереснее. Укус. Боль. Ярость и сила. Полный набор обратившегося. Ты возвращаешься домой, слова не нужны, тебя бьют с новой силой. Регенерируешь, подвываешь (совсем не по-волчьи, скорее как драный кот) и подставляешь вторую щеку. Долбанный Иисус американская версия. Кто-нибудь обновите прошивку, потому что заело. Заело. Заело. Заело. Последующие месяца — пятно. Темное красное в цвет выхарканного сердца, на шею шарф (вместо петли, чтобы повеситься в любой удобный момент). Отец, стая альф, ногицуне. Первая любовь отдает горечью и стыдом, потому что Эллисон — бывшая Скотта. Ты больше восхищаешься и смотришь издалека, завидуешь, потому что у неё друзья, заботливый отец и веселая улыбка. У тебя бездна и ночные кошмары. Каждому свое. Тебе не нужны слова (как и всегда, не поверят, не услышат, проигнорируют). С Эллисон легко, она сама все понимает. Хотя твою щенячью влюбленность сложно не заметить, но девушка, кажется, начинает отвечать взаимностью. Пережить её смерть легко, потому что внутри вместо крови варение из мухоморов. Когда же завяли органы? Вместе с хриплым «Скотт» или же когда пришлось вырывать могилу отцу? Твой персональный кубик-рубик, жаль, что никогда не угадаешь. Крис показывает тебе Эйфелевскую башню. Ты замечаешь, что люди называют это спокойствием (спокойствие для тебя синоним счастья, поставьте знак равенства). Крис относится к тебе как к сыну. Ну а ты Брут, ибо предал. Потому что новый якорь, это «КрискрискрискрисгребаныйАрдежент» Он уходит, потому что Скотту нужна помощь. Тебе не нужна, с чего бы? Ты никогда не просил. Крис, говорит во Франции ты пришел в себя. Смотришь на удаляющийся силуэт, впервые не хватает слов. Впервые за неполных восемнадцать. Пробуешь: — Крис. — Он оборачивается. Понимаешь, что слова не нужны (точнее нужны, но не помогут). Остается лишь просверлить чужую голову, удалить лобную долю, тогда возможно поймут. Возможно (потому что даже так, ты не уверен). — Удачи, — ты улыбаешься искренне, он верит. Ты правда желаешь ему удачи, прощаешься. Он уходит, у тебя сразу появляется слишком много слов, давишься ими (у них есть пренеприятная привычка срываться с языка). Ты уверяешь себя, что они тебе нужны. Не спасут. Если честно ты сам не знаешь, за что. Интересно может ли быть хуже. Думаешь, что в прошлой жизни был маньяком. Ловил мальчиков и отрезал им языки. Это многое объясняет. Никто не объяснит, что хуже уже быть не может. (Но ты кажется начинаешь подозревать). Ты бы позвонил кому-нибудь в Америку, спросил бы что-нибудь банальное и скучное, но ты лишь вводишь аконит под вену. Предсмертную записку оставил бы, только писать не о чем. Слов не хватает. Слыша собственное замедляющееся сердцебиение, догадываешься, что они никому не нужны