За спиной.

Прожил русский в Японии все лето, так ничего и не узнав о внешнем мире и о том, как обстоят дела в политическом мире. Он мог ориентироваться лишь на свои догадки, по долгу, перед сном, сосредотачиваясь на своих ощущениях. Он не чувствовал, как до этого, что его люди массово гибнут, а это говорило лишь об одном - война на его территориях закончена. Во всяком случае пока. Данный факт его удивлял, хоть он и не мог с уверенностью сказать, как далеко зашел Япония и как много уступил Германия. А удивлял по той причине, что он просто не верил, что немец просто так взял и оставил его в доме японца. Надеяться на чью-то любовь глупо, пусть со стороны Людвига она и была скверная, но он точно знал, что тот не соврал, что заберет его. Тогда почему война прекращена? На этот вопрос Иван не знал ответа, что посеяло в его сердце обиду, что с ним обошлись как разменной монетой. Плевать. Он бы все равно не смирился с гегемонией немца, так что, что в японском доме, что в немецком, рано или поздно, он найдет способ как воткнуть врагу кол в самое сердце. Жизнь в Токио была такая же однообразная как и его жизнь до этого, только в разы тяжелее. Подчинённый Кику помогал ему разобраться во всем лишь месяц, а после все целиком и полностью осталось на его плечах. В доме был только он и к вечеру Хонда, что с таким же фанатизмом, что и в самом начале, упрекал его в каких-то не верных деталях японского быта. У всех, безусловно, свои представления о красоте, но не все хотят жить в таких скучных, однотонных, японских интерьерах, просто потому что здесь можно вскрыться к черту. А когда у тебя в гостиной на стене висит прекрасный ковер где олени вышли к водопою, после этого радуется глаз и хочется жить. Но японцу было это не понять, как и не понять в целом многое, что пытался передать ему русский. Возможно, многие не ожидали от Японии черты тираничности, но она определенно была, иначе бы его угрозы бить его палками не была бы исполнена. Стоит отдать ему должное, ведь в отличии от немца тот не пытался выбивать из него подчинение и послушание через постель, а пытался его добиться обычным насилием. Но вот только, Иван был слишком терпелив к таким вещам. Как говорится "похую мороз", русский все равно продолжал делать так, как считал нужным. Что говоря про понимание, то тут дело было не только в разных менталитетах и мышлении, но и в элементарном незнании языка должным образом. Брагинский упорно и непоколебимо продолжал вести беседы лишь на русском, а Хонда, долго и упорно пытался его понять, продолжая окатывать его будто ледяной водой спокойной японской речью. Шло время, а познания все увеличивались, по крайней мере у Японии в сфере русского мата уже точно можно было брать зачет. Так и пролетели летние деньки и наступила осень. В доме заметно похолодало, и сколько бы не твердили о устойчивости России к холоду, ему все равно хотелось греться у печки в комфорте. Вот только, печки у японца не оказалось. И здесь появились сомнение в том, заслужено ли присвоено звание главного любителя холодрыги России а не Японии. Иначе какого лешего тот круглый год сидит в тонких стенах? Это дело Иван решил исправить. Раздобыв камни и намесив глину, он стоял и шпаклевал пусть и небольшой, но хотя бы какой-то обогрев этого большого дома. Он знал, что за порчу чужого имущества ему достанется, но как вы уже знаете, он был готов стерпеть эту кару. Закончив свою работу маляра он оставил ту как следует просушится, а сам отправился готовить ужин. Японскую кухню, к слову, он так и не смог освоить как следует, но рис варить он, все-таки, научился после той первой долгой ночи, когда его заставили переделывать пока не получится. Здесь не было чего-то сложного и он быстро учился, но Хонда всегда, как на зло, будто поесть нормально не хотел, наказывал ему новые блюда, которые он никогда не делал, хотя только-только научился готовить старые. Этот гад явно старательно пытался ему нагадить всеми возможными способами, делая и без того тяжелую жизнь еще тяжелее. Он стерпит. Он обязательно все стерпит, пока не появится возможность сдавить его глотку. Наступил вечер, все было готово для ужина. Еда и долгожданное тепло, что может быть лучше этого? Сделав все приготовления, он решил заранее поставить на стол японца блюда, а сам принялся за розжиг, кидая в печь сухие ветки. Ждать долго не пришлось, ведь Иван примерно знал, когда тот возвращается домой. Не смотря на не долгое ожидание, он все равно успел прикемарить у огня, прикрывая сонно глаза после тяжелого дня. - Что это такое... - Послышались слова Кику, как гром среди ясного неба. - Ты действительно очень сильно желаешь усложнить себе жизнь, навалив камней и грязи в мой дом? - Черт возьми!... - Встрепенувшись от мирной дремы у Ивана чуть сердце в пятки не ушло. Как же тихо и незаметно подбирается этот мастер харакири, на столько, что он даже привыкнуть к этому не может. - Это печка. - Наконец спокойно и как ни в чем не бывало отвечает ему Иван, немного успокоив свое сердце после резкого испуга. - Сейчас же убирай это из моего дома, я не в настроении возиться с тобой. - Раздраженно и холодно сказал тот. Было слышно в его обычно монотонном тембре голоса, что тот не может сдерживать свое негодование, а под конец и сильную усталость. Пока Хонда неспешно прошел к столу с ужином, усаживаясь на место и беря палочки в руки, Иван все продолжал сидеть у печки согнув ноги. Вид русского был такой, будто он не понял что ему сказали, от того и не сдвинулся с места, зыркнув на японца небрежным взглядом. На самом деле он все понял, но исполнять приказ в любом случае не собирался. Как похолодает еще сильнее к концу осени, он ему еще его золотые руки будет расцеловывать за такое изваяние. *** Осень наступала все быстрее, с каждым днем все больше холодало, пусть то и нельзя было сравнить с русской зимой. Вестей все так и не было, что заставляло Ивана сходить с ума каждую ночь, ведь только тогда у него было время на это. Весь день он проводил за домашними делами, от чего и лето, а теперь уже почти и осень, пролетели незаметно и быстро. Создавалось ощущение будто он уже здесь много лет, а не всего полгода. На удивление Хонда за такой, пусть и небольшой, промежуток времени стал куда более сговорчивым с Брагинским. Тот будто менялся все больше и больше с каждым новым днем, предпочитая заговорить, нежели проигнорировать, как это было раньше. Иногда они болтали вечером, как только тот возвращался домой к ужину, греясь у огня и уплетая пирожные из каштанов - вагаси. Для каштанов, к слову, был самый сезон, который наступал к осени и длился почти до самой зимы. Иван, конечно, знал, что каштаны можно есть в лечебных целях, но никак не мог представить, что из них можно делать десерты, которые так обожал азиат. Раз тот так усиленно уплетал это кушанье почти каждый вечер, то для русского изучение данного блюда явно удалось. Видать поэтому тот так сильно раздобрел, впервые мягко улыбнувшись, пока Россия плел ему ересь на непонятном до конца для него языке. Все-таки Россия был прав на счет апгрейта японского жилища, утеплив его и сделав уютнее, раз Япония перестал возмущаться на счет испорченного имущества. Еще бы он возмущался, грея свои руки в особенно холодные дни у огня. В последнее время, а в особенности неделю или две, к приближению зимы, они уже оба сидели возле него, беседуя о всяком. Иван вдруг неожиданно для себя нашел хорошего слушателя, которому можно рассказать почти все, не надеясь, что тот его поймет, разбирая лишь небольшие отрывки сказанного. Он подолгу ему рассказывал истории из своей жизни, забавные и не очень, грустные и хорошие, почти все что придет в голову, а тот, в свою очередь, внимательно слушал. Одна из таких бесед закончилась тем, что уставший азиат просто на просто уснул, пригревшись, слушая его мягкий голос как сказку на ночь. Аккуратно переложив голову заснувшего Хонды на свои колени, русский внимательно всмотрелся в его лицо. Сейчас тот выглядит таким беззащитным и безмятежным, ведь весь холод и серьезность пропала с его лика в то самое мгновение, когда он закрыл глаза. Будто в полудреме Хонда чуть приоткрыл веки, глядя в изучающий и внимательный взгляд фиалковых глаз, а затем вновь закрыл их, отвернувшись чтобы прижаться щекой к спасительному и долгожданному теплу, пока на улице выпадал первый снег. Мягко улыбнувшись на чужой внезапный взгляд, а затем и своеобразное объятие за колени, дабы пригреться, он принялся ждать. Ждать пока тот окончательно провалиться в мир сна. Уложив ладонь на его твердые черные волосы, он провел по ним, отмечая жесткость блестящих при свете печки локонов. Внезапно с лица России сползла улыбка, а лицо стало серьезным как никогда, глядя на мерцающий огонь. Засунув руку в ворот юкаты, он достал от туда небольшую записку, где неаккуратно и будто в спешке было написано "Держись подальше от Юга Японии. Америка". Еще раз вскользь прочитав содержимое, он смял бумагу и без сожаления бросил в огонь. Скоро он избавится от мучений забвения как и от этой бумажки, что мгновенно превратилась в пепел.