Оттенки огня

      Над Королевской Гаванью довлеет безумие. Его сладковато-гнилой запах проникает повсюду, забирается в просторные покои принцессы, вытесняя из них аромат нагретого солнцем фруктового сада. Эшара ненавидит столицу, лицемерную, развращённую, лживую. Ненавидит до хруста пальцев, чувствуя каждым дюймом кожи, как вырождается что-то в душе, ломается под напором внешних обстоятельств.       Она постоянно лжёт… Боги, как же искусно она всем лжёт! От этой лжи тошнит неимоверно, и девушка заедает дурноту апельсинами, впиваясь зубами в сладкую мякоть, чувствуя, как течёт по рукам липкий сок. Разве она обманывала кого-то дома столь часто?       Эшара хохочет… Хохочет целыми днями как заведённая, лукаво перемигивается с прислугой и придворными, едва ли не шарахающимися от не в меру бойкой дорнийки. У неё на всё своё мнение, которое она громко шепчет на ухо Элии, затихая лишь в присутствии короля. Леди Дейн веселит свою принцессу, поддразнивает её и несёт какой-то вздор. Но это всё ничего: главное — приподнимать уголки губ, обнажая зубы, и видеть отражение своей улыбки на задумчивом лице подруги. Улыбка сестры Оберина — то, из-за чего можно хоть как-то жить так далеко от Дорна. Кто может подумать, что в Звездопаде Эшара росла уравновешенной маленькой леди?       Дорнийка стреляет глазами, благо они у неё большие, пурпурные, а ресницы пушистые-пушистые, которые чуть подрагивают, когда девушка насмешливо щурится. Элия укоризненно качает головой и велит быть осмотрительней, но Дейн не слушает, просто не может слушать, не может спокойно сидеть: руки на коленях, глаза в пол, голос без необходимости не подавать. Она не такая, ей необходимо мужское внимание, как доказательство того, что она ещё существует, ещё не стала одной из теней этого проклятого замка, ещё имеет власть хоть над чем-то, раз не над своей судьбой.       Схватить бы Элию и бежать-бежать-бежать, прочь от зловещего хохота короля и стеклянного взгляда принца. Прочь от гвардейцев, они все и не люди вовсе, а бездушное оружие, покорное воле безумца. И глаза у них пустые, с отражением дикого огня в зрачках. И самое ужасное то, что Эртур всё больше похож на прекрасную мраморную статую, весь в белом как в саване. Он не смеётся… совсем не смеётся больше. Улыбка краешком губ — вот всё, что может вызвать у него Эшара. Брат с сестрой так не похожи друг на друга. Она постоянно хохочет — он равнодушен как рыба. Она яркое пламя, самоубийственно пожирающее саму себя — он лёд и сталь. Она совершенно невыносима, вздорна и капризна (быть плохой слишком сладко и уже привычно, чтобы перестать) — он тот, на кого равняются все мальчишки королевства, почти легенда и идеал рыцаря. А ещё он так похож на своего принца.       Рейегар… Эшара его не-на-ви-дит, и тихо повторяет это раз за разом ночью в подушку. Девушка шипит имя принца (оно такое удобное для этого) и нарочито хохочет лишь громче, а шутки испускает язвительнее в его присутствии. Она его терпеть не может за то, что он не оправдывает ни одной возложенной на него надежды. Ни одной! Он лишь забирает, забирает всё себе, но без толку.       Дорнийка помнит его стройным юношей с тонкой улыбкой и скрытым весельем в красивых глазах.       — Я выйду за него замуж и всегда буду рядом, — возведя очи к небу, говорила маленькая Эшара, сложив ручки на коленях и игнорируя смешки старшего брата.       Но всегда быть возле принца вышло у Эртура. Рейегар забрал его с собой в столицу навсегда, навечно, безвозвратно. Эртура укутали в саван плаща королевского гвардейца, взяли с него десятки клятв, и брат Эшары умер. Лучший меч королевства ей не брат, он не тот, кто бегал за ней по саду, лазил на деревья, чтобы достать ей понравившийся плод, не тот, кто постоянно бывал наказан за детские шалости. В Меч Зари не уткнёшься носом, не встанешь на цыпочки, обхватив за крепкую шею, не услышишь убаюкивающие слова, сказанные куда-то в пышные смоляные кудри. Эртур не тот, совсем не тот, кто уезжал из Звездопада бок о бок с другом-принцем.       Милая Элия так весела была в день свадьбы, так горда и исполнена надежд! Где теперь её весёлый смех, что разносился по Водным садам и Солнечному Копью? Она спокойна, изыскано-вежлива и осторожна — отражение супруга в отполированной медной поверхности. Оберин места себе не находит, видя её такой. Эшара не любит Дорнийского змея, но их злость на Драконов одна на двоих. «Ты плюёшься ядом совсем как мой брат», — мимоходом замечает принцесса-уже-Вестероса. Что же так болит внутри у Оберина, раз он так схож с изломанной леди Дейн?       Эшара не желала ехать в столицу, предчувствуя беду, но отдать Элию одну в логово Драконов немыслимо! И что теперь? Они обе в ловушке, из которой (Эшара это чувствует) им сложно будет выйти живыми. Да и можно ли назвать человека с развороченной душой живым?       О Рейегаре говорят как о символе надежды. «Всё изменится, когда он придёт к власти, — твердят шёпотом в замках лорды, а в хижинах простой люд. — Принц всё исправит». Пусть скажут это сожжённым заживо на потеху королю! Эшара слышала эти крики, пока распрекрасный принц бренчал на арфе в обугленных руинах. Дамы плачут над его песнями, но Эшара досыта нарыдалась над оборванным мальчиком-вором, которому отрубили руки, а потом сожгли. Она больше не может лить слёзы — она будет смеяться всем назло.       Королевская Гавань медленно тлеет изнутри. Король безумствует, думы принца слишком далеко от столицы да и вообще от Вестероса, придворные — загнанные звери, жмутся по углам. А Эшара пытается собрать воедино кусочки себя, не раствориться, не слиться со стенами красного камня и не дать зачахнуть Элии. Наверное, дорнийцы не могут жить севернее Красных гор. Наверное, слишком поздно всё исправлять.