Оттенки огня

      «Жена должна любить то же, что и её муж».       Мелларио затвердила эту фразу ещё в детстве и следовала ей. Она полюбила принца из далёкой страны и, не сомневаясь, последовала за ним, променяв родные снега и чистый звон колоколов на жар и песчаные бури. Она полюбила Дорн, непокорный и прекрасный, позабыла вкус имбирной коврижки и кедровых орехов, впиваясь зубами в горечь красных апельсинов. Она перестала брить голову по обычаю своей родины, и чёрные локоны защекотали ей плечи. Доран целовал их, не переставая восхищаться. Она полюбила новые наряды, невесомые и ласковые, точно руки мужа. Научилась танцевать безмятежно, скользя по полу грациозной змеёй. Она полюбила милую сестру Дорана и его мать, так скоро угасшую. Она любила мужа, а вместе с ним любила и его мир.       «Жена должна любить то же, что и её муж».       Доран любил брата, и Мелларио улыбалась искренне, при знакомстве протягивая Оберину руку для поцелуя. Глаза Дорана были темны, но ласковы. Глаза его брата — безлунная ночь — жгли, словно клеймо.       — Где ты нашёл эту прелестницу, брат? Клянусь, такой я ещё не встречал.       Мелларио хотела убрать ладонь, но Оберин не пустил, забавляясь тем, как покраснела девушка.       — Добро пожаловать домой, милая сестричка.       «Милая сестричка» звал он её, но не любил, не дорожил. Он звал родную сестру «Эли» и сидел у ног, помогая распутывать нитки для вышивки, кутал в плащ холодными вечерами и ловил каждый взгляд, каждый жест. Такое нельзя было сыграть. Жене брата доставалось лишь насмешливое «милая сестричка» и взгляд, от которого бросало в дрожь. Доран мягко обнимал и шептал, что она всё придумывает.       Мелларио любила Дорн, любила Элию и Дорана. Любила персики и апельсины. Любила страстный бой барабанов и танцы с кинжалами. И не любила Оберина. Его взгляды пугали её, его ядовитые речи расстраивали. С женой брата он всегда говорил насмешливо и снисходительно. Его широкая улыбка всё равно не стирала с лица какой-то неприятной змеиной холодности. Он хохотал там, где Доран хмурился. Угрожал там, где брат любезно улыбался. Оберин исчезал неизвестно куда на месяцы, а потом возвращался с очередной бастардкой на руках, ничего никому не объясняя. Он дрался, развратничал и смеялся. И Мелларио не могла любить его.       Она не могла любить его, но могла ненавидеть.       Доран сожалеюще поджимал губы и вздыхал, повторяя, что оскорблённые Айронвуды не примут никакой платы, кроме как их сына, отправленного в Железную Рощу воспитанником. Мелларио плакала, кричала и угрожала, но ничто не способно было разжалобить супруга, если он уже принял решение. А потом она увидела Оберина, улыбающегося по-прежнему. Ему не было жаль. И отчаяние сменилось в груди глухой злобой.       — Ты так смотришь на меня, будто мысленно уже четвертовала, — глаза Оберина смеялись, когда он сделал большой глоток из чаши. Кадык дёрнулся, а Мелларио сжала кулаки. Ненависть билась в ней, раздирая нутро. Проклятый ужин становился хуже с каждой минутой. И отсутствие Дорана этому лишь способствовало.       — Тебе бы стоило быть осторожнее за столом. Не все столь мягки, как Доран, — смело сказала женщина. Увидеть, как посинеет его лицо — её самая сладкая мечта. Об этом она молила бога своей родины — не здешних богов.       — Это угроза? Я не боюсь домашних кошечек.       Оберин перехватил её взлетевшую для пощёчины руку с оскорбительной лёгкостью. С этой же лёгкость он обрёк Мелларио на разлуку с сыном. И ему не жаль. Во имя всего святого, ему не жаль, что ценой его прихоти стал Квентин.       — Отравитель здесь я, советую запомнить. — Он насмешливо поцеловал ей пальцы и сжал запястье словно колодки, когда женщина брезгливо дёрнулась.       — Но тебе незачем меня бояться, милая сестричка: я не трогаю своих, — он потянул её на себя с неотвратимостью рока. Мелларио трясло от его близости, от взгляда его порочных глаз, но она не могла даже отшатнуться, схваченная и обезоруженная: вторую её руку, сжавшую нож, он прижал к столу. Оберин усмехнулся, лениво скользнул взглядом по её лицу, останавливаясь на губах, и заканчил: — Да и в качестве своих любовниц возлюбленных брата я не рассматриваю.       Мелларио беспомощно дёрнулась и зашипела:       — Я тебя убью!       — Ты не первая, кто мне это говорит, но первая, кто останется после этого жива, — Оберин рассмеялся и поцеловал ей пальцы вновь, а затем отпустил, почти ласково отбирая нож из судорожно сжатого кулачка.       — Желаешь персик, милая сестричка? — он её не боялся — лишь забавлялся. — Очень сладкий персик для моей грустной любимой сестрички. Нет? Что же мне сделать, чтобы ты улыбнулась?..       — Сдохнуть, — выдохнула Мелларио. Кожу жгло от его ядовитых прикосновений, и глаза горели от непролитых слёз.       Оберин понимающе усмехнулся и отрезал ей кусочек фрукта, предлагая с ножа:       — Многие разделяют твоё желание. Но с этим я тебе помочь не могу. Может, всё же персик?       Доран любил брата. Мелларио же его ненавидела.