Оттенки огня

      Когда за дверью что-то особенно оглушительно бьётся, Джейме всё же решает войти. Теперь, когда в столице так мало королевских гвардейцев, принцессу охраняет он один. Эйрис предпочитает общество сира Барристана, и пусть бы так и оставалось: рядом с королём Джейме не может дышать. Пропитавший ли безумца запах горелой плоти и давно немытого тела тому виной или страх… Когда-то Джейме считал, что не боится ничего. А сейчас?       Дверь отворяется бесшумно, и Ланнистер окидывает комнату взглядом. Некогда безукоризненно опрятные и в том почти безжизненные покои принца Рейгара полны битого стекла и разбросанных вещей. Камин, забитый книгами под самый верх, полыхает так, что, кажется, вот-вот огонь шагнёт в комнату, перекинется на ковёр и пойдёт гулять по дорогим гобеленам, вылизывая окружение до черноты. Джейме с некоторых пор ненавидит огонь. И предпочитает просыпаться в ледяной каморке, лишь бы не топить камин.       Элия тут же: стоит к гвардейцу спиной, прямая, неподвижная, так близко к племени, что его язычки вот-вот схватят жёлтый шёлк платья. Если с ней что-то случится, спросят с Джейме. Эйрис не любит невестку — но своего самого молодого гвардейца он любит ещё меньше.       — Ваше Высочество, опасно стоять так близко.       Она не слышит. Или не хочет слышать. Джейме шипит ругательство себе под нос и оказывается подле Элии в пару мгновений. Дёргает к себе за талию. С принцессами так не обращаются. Да и плевать: пускай выскажет ему своё возмущение — Джейме уже привык пропускать сказанное мимо ушей и усмехаться. Важное умение, если ты королевский гвардеец. Жизненно важное умение, если ты королевский гвардеец короля Эйриса.       Элия не возмущается — смеётся. Джейме никогда не слышал, чтобы она смеялась. Джейме никогда не слышал, чтобы она смеялась так. Он даже забывает отпустить её. Элия, по-девичьи тонкая, дрожит в его руках от хохота, откидывает голову ему на плечо. Только ли от хохота? У неё горячая кожа, нагретая ли жаром камина или вернувшейся лихорадкой. Новости о том, что любезный супруг выкрал северную девку, едва ли хорошо сказались на здоровье. И Молодому Льву в общем-то нет до этого никакого дела — это заботы мейстеров да принца Рейгара. Только последнему, как оказалось, плевать ещё больше, чем Джейме.       Ланнистеру хочется поступить так, как он поступал с раскричавшейся Серсеей: встряхнуть. Ещё чаще он выпивал возмущение сестры поцелуями, но даже думать о том сейчас неуместно. Свет от камина крадёт серость кожи дорнийки, делая оливково-золотой. Пляшет в глазах тёмных, как падевый мёд, который собирают после засухи. Горько-сладкий, не пахнущий ничем. Элия пахнет фруктовой сладостью, пряной горечью. Серсея пахнет иначе, особенно если провести носом по шее, поцеловать белую, как сливки кожу…       Элия перестаёт смеяться резко, на особенно высокой ноте, и кривит полные губы, почти мурлычет:       — Его Милость велит огня не страшиться. И я только сейчас поняла, как пламя прекрасно: способно уничтожить то, что нам ненавистно. Навсегда.       Ещё одного безумца Джейме не выдержит.       — Представляете, сир, арфа не желает влезать в камин, — выражение лица у принцессы становится точь-в-точь как у расшалившейся Рейнис, только глаза другие. Полные боли, гнева, и зрачки широкие, как омуты. Джейме впервые видит их так близко. Элия не красавица. В ней нет ничего манко-соблазнительного. Не безупречная Серсея, не околдовывающая Эшара. Но Джейме смотрит и не может оторвать взор. И ему жарко, невыносимо жарко в броне. От близости огня, от жара женского тела. От того, что на мгновение он узнаёт в Элии Эйриса.       А затем она ускользает от него.       — Я, конечно, слышала, что Таргариены сбегали от невест к своим возлюбленным. Но чтобы от жён… — вновь заговаривает принцесса уже совсем другим тоном. Трогает пальцами струны — арфа плачет почти так же, как в руках принца. И морок развеивается. Джейме втягивает воздух, понимая, что все эти мгновения не дышал.       — Неужели я… — голос ломается, но Элия упрямо вскидывает подбородок. Кривится и бьёт наотмашь, почти сразу зашипев от боли. Дерево не сталь, но чешуя вырезанного на колонне дракона впивается от того в кожу немилосерднее. Женщина баюкает руку, сжав зубы. Ресницы вздрагивают, укладывают резные тени, прячут от Джейме выражение тёмных глаз. И ему больше всего хочется казаться где-нибудь подальше от королевской семьи. Где-нибудь, где только море, ветер и Серсея.       — Здесь больше пригодился бы топор, Ваше Высочество, — предлагает гвардеец неожиданно даже для себя. Это закончится плохо. Интересно, как отреагирует король на гибель любимого инструмента сына? Рассмеётся? Прикажет наказать виновных? Решит, что это отличная шутка и одобрительно-брезгливо потреплет невестку по щеке? Кого-нибудь сожжёт? И не стоит ли Джейме вместо сомнительных предложений отговаривать подопечную от глупостей? Чем меньше она заметна для Эйриса, тем лучше.       — Да, он был бы весьма кстати, но Рейгар топоров у себя в покоях, увы, не держит, — Элия фыркает не то шутливо, не то всерьёз сожалея.       — Полно вам, принцесса: топор не для вашей изящной ручки, — лениво отзывается Джейме.       — Что же тогда для моей?       Она шагает назад, к нему, решительно, как на битву. И тонкие пальцы сжимаются на рукояти меча Ланнистера. Медленно тянут на себя, обнажая сталь дюйм за дюймом. Элия смотрит с вызовом в глаза: мол, остановишь? Джейме почти смешно. Девчонка. Хоть и старше его, а точно Рейнис: то же упрямство, те же капризы.       — Порежетесь, — отвечает он ей усмешкой.       — Я уже держала в руке оружие, — парирует Элия, высвобождая меч из ножен полностью. Серсею он тоже интересовал. Сестрица бесилась, что меч достался Джейме, а ей ненавистные пяльцы да иголки. Сколько раз она дразнила, что ей сталь пошла бы больше. Словно лишь взять в руки оружие уже достаточно, чтобы быть воином. Но нет, вовсе нет.       Джейме насмешливо склоняет голову: и что теперь? Элия смотрит на обнажённую сталь заворожённо… А затем разворачивается и делает взмах, половиня струны арфы. Лезвие застревает в дереве. Джейме бы хватило силы срубить колонну — но не Элии.       — Вы затупите меч, принцесса, — показательно вздыхает он и протягивает руку: хватит, наигралась. — Достаточно.       — Нет. — Острие его же оружия предупреждающе смотрит гвардейцу в грудь. Джейме вскидывает бровь:       — У вас не хватит сил прорезать броню.       — А так?       Близость лезвия холодит щёку. Ланнистер улыбается шире, даже не пытаясь спрятать во взгляде иронию и абсолютное недоверие. Меч в руке даёт иллюзию власти. Но для хрупкой женщины действительно — лишь иллюзию.       — Убьёте, моя принцесса? Тогда вам нужна точно не моя щека.       — Для гвардейца вы слишком дерзкий.       Укол становится болезненней, по щеке ползёт струйка крови, но Джейме не отдёргивает голову, глядя принцессе в глаза. Хотя мог бы отшатнуться, поднырнуть под лезвием и перехватить руку — Элия не успела бы за движением. Но ему даже интересно, что она сделает.       — Ниже, Элия, — подсказывает он, нахально называя по имени, получив в награду вспышку удивления и ещё чего-то неуловимого. — Нужна шея, выше воротника. Можно, конечно, вонзить в глаз, но я предпочёл бы остаться красивым.       Джейме самодовольно улыбается, когда принцесса выполняет распоряжение. Но дальше дело не трогается. Скучно.       — Не выходит? Как жаль, что я совсем не похож на вашего мужа.       Элия сжимает зубы, отводит меч. …И оказывается непозволительно близко одним плавно-стремительным, как бросок кобры, движением. «А она быстрая», — успевает подумать Джейме, прежде чем ощутить дыхание женщины, а затем и её мягкие губы на своих губах. Он сдаётся прежде, чем успевает понять, что происходит. Только шёлково-горячий язык, встретивший его собственный, только грохочущая в висках кровь. Может, Элия и принцесса, но не стоило забывать, откуда она родом. Все предубеждения против дорниек оживают в голове. Но тонут в жарком мареве. Это даже не вожделение — алчная злость, мелочная месть.       Всё заканчивается так же внезапно, как и началось. Элия отступает, прижав к губам запачканные его кровью пальцы. Соглашается:       — Нет, не похож.       И Джейме впервые думает, что глаза у неё такие же змеиные, как и у Оберина, а улыбка такая же острая, как у него самого.