Дождь на окне

Перелистывая страницы дальше, Валентина нашла упоминания о назначении предзащиты и даты кандидатского экзамена...

15 ноября, 2010

Итак, близится конец.

16 ноября, 2010

Сегодня, когда мы возвращались из РГАТА, профессор Соколов спросил меня: - Валентина, Вы уже заканчиваете, и теперь это неважно – так объясните же мне наконец, что Вы делали у меня столько времени? Почему не согласились пойти на экономику? У Вас бы в кармане давно был кандидатский диплом! Я постаралась как можно короче изложить ему, что произошло пять лет назад: аспирантом не брали, выбрали другого человека. Предлагали остаться, но непонятно в каком качестве и непонятно с какими перспективами. Вот и всё. - Да, не думаю, чтобы Вы после такого захотели бы вернуться к ним… Ну и… честно, я бы потом и сам Вас не отдал! Сказав это, он замолчал. У меня тоже не было настроения продолжать этот разговор. Через пять минут мы пожелали друг другу всего доброго и расстались возле его подъезда.

26 ноября, 2010

Сегодня было представление работы на кафедре... Да, в целом всё прошло хорошо, но… надо же было такому случиться, что сразу после выступления профессор... я так и не запомнила его имя-отчество за эти годы... в общем, профессор Кузнецов вдруг спросил меня:       – Скажите, какую специальность Вы заканчивали?       – В вузе?       – Да, я именно об этом спрашиваю.       – Экономика и управление, - несколько недоумённо произнесла я, хотя и насторожилась немного…       – Так. И почему Вы не написали диссертацию по экономике? Разве у нас нет такой специальности в аспирантуре?       – Простите, а я могу не отвечать? Ведь этот вопрос, кажется, не касается напрямую диссертационной работы – только моей биографии.       – А я настаиваю, чтобы Вы ответили. Что значит «не касается»? В ВАК, думаю, он тоже возникнет, когда Вы отправите туда документы!       Мда... ВАК что, делать больше нечего, как выяснять, кто, куда и по какой причине перешёл?!       – У меня были на это личные причины. Вот и всё.       Он хмыкнул, пристально посмотрел на меня и перешёл к следующему вопросу. В остальном, как мне показалось, всё прошло довольно мирно.       Как только прозвучало заветное: «Диссертация решением кафедры рекомендована в Совет», – и люди стали расходиться, я опустилась за стол Соколова, согнувшись в три погибели, как будто меня скрутила боль.       – Валентина, слушай, держалась очень неплохо, поздравляю, - удовлетворённо начал он, но вдруг озабоченно наклонился надо мной. – Что с тобой? Переволновалась?…       – Нет... нет... – хрипло повторяла я, протягивая руку вперёд и указывая на место, где только что сидел... ну, тот...       – Что? Что ты имеешь в виду?       – Кузнецов... То, что он спросил... Я всё что угодно могу вынести... но не это! Но не вопросы про экономику!       – Кузнецов? Да, я и сам недоволен им. Правда, Валя, нельзя отвечать так, как ты ему ответила – мол, это моё личное дело! Но честно, - добавил он, сочувственно глядя на меня, - я даже упрекать тебя за это не могу…       – Не могу… Не могу об этом, Валерий Вадимович.       – Главное, к Совету всё же надо придумать какой-нибудь подходящий ответ на это – вдруг и там кто спросит?       – Хорошо… Хорошо…       Появление Кушнер, внезапно вернувшейся на кафедру, мигом заставило меня принять непроницаемый – но улыбающийся вид.       – Тридцатого у моего банкет, он напоминал, приглашал, Валерий Вадимович, - сказала она. – А теперь вот и Валентину уже выпускаем. Как хорошо!

10 декабря, 2010

      Сегодня Кушнер и Соколов принимали у меня кандидатский экзамен. Формально в комиссию входила ещё Дудина, но лично удостоить экзамен своим посещением она не посчитала нужным. Впрочем, Соколов сказал, что не припомнит случая, когда бы было иначе.       После оглашения оценки я, усталая, но счастливая, включила мобильный телефон и устроилась было на лестничной площадке, чтобы разослать сообщения о прохождении очередного этапа, как вдруг мобильный резко завибрировал, и на дисплее высветилось сообщение Лиды: «Валя, перезвони, пожалуйста, есть разговор».       – Да, Лида? Что такое? Ты просила перезвонить…       – Да не очень у меня приятная новость для тебя…       – Что такое?! – насторожилась я.       – Ну, в общем… – она долго мялась, но наконец выдавила: – Лидия Александровна сказала, чтобы ты больше не приходила за дипломами – она не может тебе их выдавать. Видимо, опять Колесова… что-то шумит. А я… ну я тоже как бы не решаюсь… даже если где-то по-тихому передать – ну всё равно ж заметно, когда разные люди пишут.       – Ну ясно, – хмуро, но довольно спокойно ответила я. – Правда, это для меня почти что не новость – я предвидела что-то подобное. Она даже не смотрела на меня, когда мы в последний раз были у неё – разговаривала только с тобой.       – Разве? Мне казалось…       – Не надо. Я же вижу, Лида. Но даже не лично мне сказала! Тебя попросила!       – Она… – Лидия говорила, торопливо подбирая слова, – она сама расстроена, она говорила, что не знает, как сказать, что от меня это тебе будет легче… Она долго сомневалась, сказать самой или меня попросить, я сказала, что я могу…       – Даже не решилась сказать это, глядя в глаза. Отговаривалась, что «работ нет». Как будто я не пойму! Честно, я лучше о ней думала. Всё, спасибо, я всё поняла. Кстати, мне и не до этого сейчас – я только что сдала кандидатский (можешь поздравить) и готовлю документы в Совет.       – Да… поздравляю. Сложный был?       – Не очень. Похож на тот курс у Веригиной, помнишь, по теории управления? Поделившись с ней некоторыми впечатлениями только что сданного экзамена, я поспешила закончить разговор.       Ну вот и всё… Кончилась твоя работа, Валя! Что делать, у инженеров предубеждения могут оказаться сильнее всех формальных приказов. Нормально, конечно… не «тебе запретили давать» (ведь не запрещали!), а «я не могу дать!» Ну так и скажите прямо: «Я боюсь тебе дать!»       Может, она имеет право сердиться на меня, что я тогда ушла и ничего не сказала Колесовой сама, не захотела с ней пререкаться? В конце концов, ей тогда тоже досталось. Хотя что значит досталось? Колесова её обидела? Но и меня, и Лидию тоже! Березовский ей слова не мог сказать – он вообще, похоже, в это не вникает. Макова не запрещала. Почему она не могла сослаться на того, кто дал ей распоряжение? И пусть бы Колесова разбиралась с ними! Впрочем, она-то как раз и пошла разбираться…       И главное – почему она не высказала мне всё сама? Почему скрывала?

11 декабря, 2010

      Сегодня я попыталась вновь разыскать Макову, хотя совсем не была уверена в том, стоит ли с ней разговаривать. Сами же поиски оказались не столь продолжительны: довольно быстро я узнала в коридоре бас Березовского и – нет, не по другому голосу, которого было почти не слышно, а по характерным паузам в его монологах, паузам ожидания комментариев – поняла, что они с Марией Сергеевной что-то обсуждают, закрывшись в угловой аудитории - 501.       На разговор можно было рассчитывать только в случае, если бы они ушли порознь... И если бы не появился Медведев. В любом случае, оставалось только ждать.       Я принялась бродить по коридору, и вдруг через некоторое время... начался приступ. Что бы ни было его причиной: переутомление с подготовкой к экзамену, расстройство из-за вчерашнего звонка Лиды или утренний конфликт на кафедре Высшей математики, когда кто-то требовал с меня "рабочие карточки, которые вот здесь лежали" (а я их не брала!) – приступ этот был одним из самых сильных за всё время болезни. Некоторое время я крепилась, но потом тихо сползла по стене на пол. Сумка упала и осталась где-то сзади.       Видимо, сохраняя остатки рассудка, я всё же до последнего момента шла туда, где люди. Открыв глаза, я с удивлением осознала, что добралась почти до самого окна и теперь лежу прямо напротив кабинета заведующего кафедрой. Но преодолеть ширину коридора – последние полтора метра, отделяющие меня от двери, я уже не могла.        Ровный звучный голос за дверью продолжал развивать какую-то тему и, похоже, не собирался прерываться. Дождавшись короткой паузы, я попробовала произнести: «Помогите!» - но голос не поднялся выше шёпота. Естественно, меня не услышали. Ещё несколько минут, и новая, столь же бесплодная попытка.       Да что ж такое-то… И ведь заканчивать они не собираются. Наконец, после ещё одного стона, я поняла: надо собраться с силами, чтобы крикнуть погромче, а ещё дождаться, когда же этот Березовский наконец остановится…       - Помогите, прошу Вас!       Наконец-то кто-то отодвинул стул и поспешно пошёл к двери. Она резко распахнулась, и на пороге появилась Макова.       - Валентина, что случилось? Голова закружилась? – её голос звучал скорее строго, чем встревоженно. – Ну, поднимайтесь!       Она протянула мне руку, но вот подняться-то как раз я и не могла. Могла бы, уж не стала бы звать на помощь из коридора…       - Подождите… Отойдите-ка… Кто-то подхватил меня сзади под руки и поднял, повёл, почти потащил:       - В кабинет, и там посадить… вот только куда?       - К стене, наверно… чтоб прислониться…       Свет из окна… стеллажи… стол… Наконец-то я куда-то села и уронила голову. Кто-то взял мою руку в свою – рука была очень тёплой.       По коридору – шум шагов бегущего человека, потом голос Маковой:       - Нет, корвалола я не нашла, валидол вот…  И ещё…       Резкий запах нашатыря… Надо мной два взволнованных лица: Макова подносит к губам лекарство, Березовский держит за руку…       - Это наша бывшая выпускница… Я… в своё время… я была её научным руководителем…Валя, ну давай же, открой глаза! На, возьми таблетку – целую?       - Сейчас… Погодите… сейчас пройдёт. Мария Сергеевна должна была знать, что скоро всё пройдёт… И знала, наверное, но вдруг даже начала называть меня на «ты», чего раньше никогда не делала.       - Я девушку-то эту давно приметил. Она всё здоровается со мной, а вот кто такая, не знал. Одно понял, зовут... Валентиной. А фамилия?       - Холодова, - я уже могла ответить сама и даже немного повернулась к Березовскому.       - В каком году Вы кончали?       - В две тысячи шестом.       После попыток Маковой выяснить причину, вызвавшую приступ, и обстоятельных вопросов Березовского о моём самочувствии (он делал это профессионально, как врач, не забывая ни одного симптома, и даже провёл несколько простых неврологических тестов) было вынесено решение:       - Скорую, пожалуй, вызывать не с чем. Пульс хороший, и наполнение тоже – не нитевидный. Частоват немного только. Давление, думаю, нормальное. Разговор внятный. Реакции в норме. Руки холодные и влажные... ВСД? Функции мозга не нарушены, но обморок, видимо, всё же был. Ещё что-то чувствуете? – обратился он ко мне.       - Нет, ничего… только слабость.       - Чайку бы для поднятия сил. Мария Сергеевна, согреете?       - Сейчас. Валентина, как Вы себя теперь чувствуете?       К ней, наконец, вернулась обычная манера обращения.       - Да уже почти нормально.       - Валентина, пейте… - Макова протянула чашку.       - Спасибо… - после первых глотков я смутно начала осознавать, что не ела со вчерашнего вечера, то есть около суток, и стала пить уже с жадностью.       Как только я окрепла и был решён вопрос с моим возвращением домой (меня обещал забрать отец), Березовский стал задавать мне множество вопросов: кто я, с кем живу, кто мои родители, где работаю… Я отвечала – по мере сил и не без помощи Маковой, которая, видимо, улавливая, какие из этих вопросов для меня неудобны или неприятны, отвечала на них сама – причём так, что лучше я бы и не ответила: одновременно правдиво и предельно тактично. Узнав, что я аспирантка, Исаак Давидович поинтересовался темой диссертации, руководителем и предполагаемой датой защиты.       - Стало быть, Вы учились здесь, а кандидатскую пишете у Соколова? А Совет какой планируется?       - Да здешний, тот, что по автоматизации.       - А, ну что ж... домашний Совет... Уже хорошо.       Похоже, он понял меня так, что на другую кафедру я перешла, чтобы потом защищаться "дома". Что ж, с его точки зрения решение было вполне обоснованным и разумным. Я не разочаровывала его, Макова - тем более.       Известие о том, что накануне был кандидатский экзамен, позволило ему пробасить: «Вот и докопались до причины: переутомление и волнение». Макова же, к моему удивлению, не удержалась от радостного, почти восхищённого восклицания.       Спрашивая меня, Березовский одновременно делился своими соображениями по разным поводам с Маковой: по-видимому, её мнение всегда было для него весьма значимо. Мария Сергеевна отвечала просто, с уважением – но уважением скорее даже не к начальнику, а к старшему и более опытному человеку, без малейшего признака искательства или лести. Было необычайно приятно осознавать, что то «пугало», которого мы так боялись, в сущности, милейший человек!       - Ну, и давайте-ка ещё чайку, пока что...       Макова отправилась хозяйничать. Сама она, правда, угощая нас, так и не притронулась к еде. За это время уже не раз позвонил Медведев: он был немало удивлён тем, что в субботний день его Мария никак не возвращается с работы…       Прощаясь со мной, Березовский пожелал мне здоровья и заверил в своей поддержке и покровительстве. О рецензиях я так и не произнесла ни слова.              Окончив чтение, Валентина задумалась. Пользовалась ли она этой поддержкой? Как сказать. Во всяком случае, ни разу не было, чтобы она подняла трубку и позвонила: "Исаак Давидович, похлопочите, чтобы мне дали отгул на сегодняшний день". Но её начальника явно впечатлило, когда он как-то раз увидел, что важный Березовский, выйдя из начальственной "свечки" (на заводе он, несмотря на переход в вуз, показывался нередко), приветливо раскланялся с Валентиной.