Дождь на окне

      Вернувшись на место, Валентина отыскала записи конца августа-начала сентября 2010 г. и продолжила чтение.

25 августа, 2010

      То ли я так переутомилась (аспирантура подходит к концу, а я ничего не успеваю, совсем ничего...), то ли организм отреагировал на резкое похолодание, наступившее после этой убийственной жары*, но я внезапно свалилась и уже третий день на больничном. Не знаю, что со мной: нет ни жара, ни каких-либо других проявлений – только бесконечная слабость (она не даёт даже двигаться, могу только лежать!) и «зелёная», почти тягучая тоска от одиночества и временной бездеятельности.

3 сентября, 2010

      Кое-как провела первый рабочий день на заводе – не скажу, чтобы я сегодня хорошо себя чувствовала, но больничный уже закрыт – и пришла в институт, чтобы посмотреть расписание Соколова, а, может, и пересечься с ним. Увидеться не удалось, и я вновь заглянула на пятый этаж - мне навстречу попались многие: Фрайберг, Лебедева, методисты… Почему-то не было видно только Маковой – от неё я нашла лишь набросанную торопливым почерком записку, призывавшую студентов поторопиться со сдачей отчётов по летней практике.       Побродив между компьютерными классами, я встала у окна пятого этажа, в рекреации. Прямо подо мной было поле, отделявшее Главный от студенческой столовой. А у самой столовой царило необычное оживление: там играли свадьбу. Разглядеть что-либо хорошо не позволяло и расстояние, и моё зрение, и всё же я почувствовала необъяснимую сильную тревогу. Мне казалось, что новобрачные очень похожи на Медведева и Макову: он такой же большой, она такая же хрупкая, и волосы под фатой у неё убраны назад, как обычно у Марии Сергеевны, и руки такие же тонкие…       «Да ты уже бредишь, - возмущённо сказала я себе, - напридумывала сказок и сама в них поверила. Представляла невесть что в болезни – да что там, ещё и до этого! – вот и видишь Макову там, где её в помине нет. Да если б это была она, разве экономисты сидели бы на кафедре, а не пошли бы её поздравлять?! Да и замуж бы она вышла скорее летом, а не в начале учебного года. Это наверняка кто-нибудь, кто и отношения к Академии не имеет».       И всё-таки я не могла оторваться: сцена была очень красивая.       Сзади подошла Веригина:       - А… Здравствуйте, Олимпиада Васильевна!       - Здравствуй! А ты смотришь, гляжу – ты знаешь, что это наши?       - Наши… Какие наши?!       - Да это же Мария Сергеевна сегодня замуж выходит. Я думала, ты знаешь…       - Откуда? Да и разве я при своей близорукости разгляжу отсюда лица?       - Ну… я думала, ты слышала… и знаешь.       - Да нет, не знала… Просто посмотрела и залюбовалась… А, ну хорошо.       Она ушла. То, что я ей сказала, вроде бы было правдой: я действительно никогда не смогла бы поручиться, что с такого расстояния узнала Макову. И всё же не совсем: я чувствовала, что это она, но не решалась в это поверить.       Я сбежала вниз, на третий этаж: во-первых, там было ближе, а значит, лучше видно, во-вторых, подальше от кафедры, то есть меньше рисковала нарваться на очередные расспросы. Одно из окон было открыто - я бросилась к нему и, насколько могла, высунулась наружу.       Оттуда действительно было лучше видно всю сцену: гостей не очень много, в основном люди молодые или средних лет, почти все мне незнакомы. На Марии Сергеевне длинное белое платье «колокольчиком», без кринолина, но широкое книзу, не сказать, что открытое, с высоким стоячим воротником из кружев, хотя у меня уже мелькнула мысль: «Не простыла бы…» (день был довольно холодным). Атласное, или во всяком случае, переливчатое, без рюшей или оборок, почти без украшений, оно матово поблёскивало на свету и вилось по земле свободной волной. Сильный ветер трепал её фату, подол её платья, её лёгкий полупрозрачный шарф или палантин – Макова сбросила его на руки, он спадал крупными складками. Медведев, показалось мне, был в сером костюме.       Между тем гости довольно несмело и несколько вразнобой закричали: «Горько!». Кто-то из них разбил об землю свой бокал (ясно послышался звон стекла). Медведев, чуть помедлив, осторожно наклонился к Маковой и поцеловал её; обвив его большие руки своими тонкими пальцами, она тихо ответила на поцелуй. Все молчали, замерев, и только когда оба выпрямились и повернулись к друзьям, те зааплодировали.       Я была очень взволнована, слёзы уже застилали глаза и мешали смотреть, ноги подкашивались, я вся дрожала. Наконец я была вынуждена отойти от окна, чтобы не упасть ненароком – я высунулась из него почти наполовину. Впрочем, группа уже заходила в здание. Кинулась дальше, вниз по лестнице, и выбежала на улицу – через несколько минут, когда никого не осталось снаружи, можно было осторожно приблизиться. За жалюзи мелькали тени: казалось, жених с невестой стояли у самого окна. Так, невидимкой, глядя на мерцающий свет в окне, я простояла долго – возможно, около получаса, не сдерживая слёз. Наконец я была вынуждена уйти, чтобы не привлекать к себе внимание.

6 сентября, 2010

      Сегодня уже Лидия Александровна в методкабинете долго рассказывала мне о том, как «Марию Сергеевну замуж выдали и отмечали всей кафедрой сие событие». А мне – надо было её дождаться. Полтора часа, не меньше, ну и что с того. Дипломницей я и по четыре ждала. Эх, ну вот только кто мне скажет, почему не в методкабинете, а опять в коридоре…       Фрайберг звала меня посидеть на кафедре экономики:       - Нет, спасибо, мне здесь лучше.       Мама вечером упрекнула за это: «Ну вот, человек к тебе со всей душой, а ты ему так…». И вправду: кто знает, может, Екатерина Леонидовна хотела угостить оставшимся кусочком свадебного пирога?       В половине восьмого вечерники начали выходить. Слышно было, как они что-то спрашивали, прощались, как щёлкнул выключатель. Наконец Макова появилась на пороге аудитории. Она заперла дверь и обернулась ко мне:       - Как Ваши дела, Валентина?       Вместо ответа (я боялась, что если промедлю, волнение совсем меня одолеет) я быстро подошла к ней, выхватив на ходу из пакета открытку:       - Поздравляю Вас…       - Спасибо.       Такая знакомая, родная интонация – совсем не изменилась. Она, улыбаясь, подхватила подарок правой рукой, на которой блестело обручальное кольцо.       Я не выдержала: волнение, накопившееся за час ожидания, взяло верх не только над сдержанностью, но и над разумом. Не помню ничего, но, кажется, я опрометью, даже не попрощавшись, кинулась от неё, вмешалась в группу студентов, расходившихся с лекции, а потом понеслась вниз по лестнице.       Валентина вновь поспешно пролистала вперёд. Сентябрь – медовый месяц Маковой и Медведева – стал для неё месяцем окончательной «шлифовки» диссертации. Она торопилась кончить, хотя защититься в срок представлялось всё менее реальным. Соколов, как было указано на одной из страниц, мягко шутил, что "идёт работа над сто первым вариантом, который, как ожидается, будет лучше сотого..."       Почти не останавливаясь, она добралась до октябрьских записей.

12 октября, 2010

      Кажется, скоро будут выдавать очередную порцию дипломов на рецензирование. Не знаю, смогу ли выделить время и на них. Лида, возможно, пойдёт завтра. Вроде бы там две группы, так что пропущу первую, сдам работу Валерию Вадимовичу, а потом схожу...

15 октября, 2010

      Случилось то, чего никак нельзя было ждать: Лидия (кстати, с этой осени она включена в комиссии по защите дипломных работ) подбежала ко мне сегодня в обед и, возбуждённая, стала рассказывать, что Колесова крайне резко отозвалась об одном замечании, написанном ею. После того, как я внимательно расспросила её, я поняла: случай там и вправду мог быть неоднозначным, а замечание – спорным, но согласно регламенту любому соискателю на защите предоставляют право ответа, и «метод», когда руководитель работы набрасывается на рецензента с оскорблениями, в этот регламент, мягко скажем, не вписывается.       - Успокойся, Лида, пожалуйста… Она не понимает, что ты уже не её студентка – хотя и со студенткой так не стоило бы разговаривать!       - Валя, она сказала, что перед начальством поставит вопрос о моём соответствии квалификации!       - Твоему начальству что, делать больше нечего? Они сами тебя не могли оценить за это время? И ведущего экономиста, наверно, тоже просто так дали?       - Ну это… нет, наверное…       - Да ничего она тебе не сделает! Тебя за рецензии даже сама Фрайберг хвалила, а Березовский пригласил в комиссию на защиты! Нина Александровна даже не думает, что своими выходками всех их оскорбляет…

16 октября, 2010

      Хотя я успокаивала её как могла, вчера ночью бедной Лиде стало плохо: обострилась, явно из-за нервов, её хроническая болезнь желудка. Впрочем, сегодня она, хоть и чувствовала себя больной, пришла на работу. По заводской почте она прислала мне одну фразу: «Не даёт покоя вопрос защиты чести и достоинства». Оказывается, она сегодня же добилась встречи с заместителем директора по экономике и финансам (честно, не представляю, как, но Лида это умеет), и та подтвердила её правоту.

24 октября, 2010

      За эти дни я несколько раз тревожно спрашивала её, не случилось ли ещё чего, но всё пока спокойно, так что завтра, пожалуй, пойду за работами сама…

25 октября, 2010

      Мда... История получила продолжение, крайне неприятное для меня!       Когда я пришла в кабинет за дипломами (и да, слегка задержалась там, рассматривая вместе с методистом фотографии со свадьбы Маковой), в кабинет влетела Колесова:       - Лидия Александровна, отберите мне мои дипломы. Я сама найду своим рецензентов. Методист принялась выполнять приказание, я, собственно, даже стала помогать ей.       - А то тут какие-то левые люди пишут… - она кинула на меня злобный взгляд. – Вроде Валентины, которая не экономист – и не преподаватель!..       Сделав вид, что не слышала, я убрала в сумку то, что намеревалась взять, тихо простилась с методистом и быстро вышла.       Уже когда я закрывала дверь, я услышала сзади:       - Лидия Александровна, по какому праву Вы даёте работы неизвестно кому?       Не знаю. Может, это было не совсем правильно, но я всё же ушла. В конце концов, Лидии Александровне достаточно было в ответ сослаться на распоряжение Маковой. Это было бы чистой правдой: рецензентов назначала не она, а заведующий кафедрой или его заместитель.       Хотя внешне я оставалась абсолютно спокойной, внутри всё кипело... Я была вынуждена минут пять бродить по четвёртому этажу, прежде чем пройти к Соколову. Сердце колотилось, руки сами собой сжимались в кулаки, по лицу – это я чувствовала – пробегала судорога. С горячки я написала Лиде примерно следующее: «Колесова опять чудит, и на этот раз всё серьёзно».       Вечером я набрала её домашний телефон и после формального «Говорить можешь?» изложила – не спорю, довольно эмоционально – всё, что произошло в методкабинете.       - Эх, ещё и Лидии Александровне попадёт теперь… Ну, Нина Александровна всегда отличалась неуравновешенностью… Странная женщина, мне уже на кафедре это говорили. Но в принципе, ведь она права, - задумчиво отозвалась Лида, когда я закончила.       - В чём?!! В чём права? В том, что я не преподаватель?       - Нет, ну с этим она погорячилась, пожалуй – но ты ведь и на самом деле не имеешь права писать рецензии.       Я онемела. Да, формально она была права, но услышать это - это! - от Лиды, которая не раз отдавала мне свою работу, потому что не могла с ней справиться!       - А что, ты одна, что ли, мне отдаёшь? Другие все так сами пишут?       - Да вроде больше никто так не делает…       - Ой ли? Не смеши меня! - сегодня, увидев "мои" работы, Валерий Вадимович в ответ показал мне ту, что взял сам...        - Хотя Соколовы, да, вот вместе пишут, муж с женой, а подписывает она…       - А за Садовского с организации производства вообще пишет весь отдел – и никто его этим не попрекает!       Лида умолкла, но лишь затем, чтобы протянуть через полминуты:       - Ну я не знаю… Но, видимо, нам придётся это прекратить…       - Я так этого не оставлю.       - А что ты можешь сделать?       - Пока не знаю, но подумаю. В конце концов, что она может мне сделать? Как вообще можно отследить, кто именно написал работу?       - Если Березовский «прижмёт к стенке» Лидию Александровну, разве она не сознается?       - Так и что?!! – в этот момент мне никто был не страшен.       - Ну как что… Ему явно это не очень понравится…       - Хорошо, я обещаю тебе, что не предприму ничего, пока всё хорошо не обдумаю.       - Ну если что, звони… А пока успокойся…Ты ж не уснёшь так – я помню, как я тогда…       - Усну, можешь не беспокоиться. Спокойной ночи.       Меня буквально душит обида, но как ни странно, я злюсь уже не сколько на Колесову, сколько на Лиду – за её ответ, на Фрайберг – за то, что когда-то мне это предложила, на Макову – за то, что всегда это поддерживала, и больше всего на себя – за то, что согласилась!       Впрочем, кажется, я сказала Лидии правду: накануне я спала не более трёх часов, чтобы успеть закончить отчёт Валерию Вадимовичу. Усталость возьмёт верх даже над этим возбуждением – я уверена, что усну, хоть, может, и очень беспокойно.

26 октября, 2010

      Утро было равномерно заполнено посещением разных должностных лиц: я оформляла отпуск. Тем не менее, в 8.20 на рабочем месте меня всё же застал звонок Лиды:       - Валентина…       - Да?       - Ты знаешь, тут Миша приходил…       Валентина прервала чтение, сильно вздрогнув. Именно с этих слов Лида сегодня начала разговор... Но, наверное, именно с того звонка она стала бояться этой фразы.              - Медведев? Михаил Александрович? И что?       - Колесова вчера вечером… очень резко высказалась на кафедре… по поводу тебя, - Лида явно смягчала слова. – Но там оказалась Макова, которая стала разумно её сдерживать…       - То есть посоветовала заткнуться?       - Нет, она сказала ей, что для своих дипломников она может – это её право – подобрать любых рецензентов необходимой квалификации, но за рецензирование дипломов в целом отвечает она сама и будет поручать это дело тем, кому доверяет.       - Лида… когда я вчера говорила с тобой, я только и имела в виду посоветоваться с Маковой. Кстати, это надо было сделать ещё тогда, когда та накинулась на тебя!       - Да, думаю, с ней надо поговорить… Но тебе лучше пока не показываться на кафедре. Ты обещаешь, что не наделаешь глупостей?       «Это что, тоже Михаил сказал – это распоряжение Маковой?!»       - Ты считаешь, я могу их наделать?       - Ну… вчера ты кричала что-то вроде: «Я найду на неё управу!»       - Чего не скажешь сгоряча?       - Ты обещаешь?       - Даю слово. Тебя это удовлетворит? Говорю же тебе, мне было бы достаточно одного разговора с Марией Сергеевной. Кстати, сегодня у неё заочники, и даже на набережной – подальше от кафедры. Можно будет поговорить.       Лида ответила весьма неопределённо, но по тону было ясно, что она не собирается идти со мной. «Ну и ладно же, - подумала я. – Не хочешь – твоё право, я сама разыщу её».       Когда я подошла к корпусу, уже смеркалось. На первом этаже были ярко освещены три окна. Я осторожно приблизилась: с дорожки было отчётливо видно, как возле знакомой зелёной доски туда-сюда прохаживалась невысокая фигура в розовом свитере.       Значит, я пришла не зря.       Как раз в этот момент Макова, читавшая лекцию заочникам, повернулась к окну. Казалось, её взгляд был направлен прямо на меня – я вздрогнула и отошла, но тут же успокоила себя: узнать кого-либо в сгустившихся сумерках, среди деревьев было бы почти невозможно даже человеку с хорошим зрением, а Маковой, при её близорукости – тем более.       Я знала, что она никогда не заканчивала раньше определённого времени: оставалось ждать. В шесть часов окна погасли. Впрочем, она и после этого не выходила ещё долго, что заставило меня сомневаться, нет ли у неё ещё других занятий.       Наконец в дверях появилась знакомая фигура. Как обычно, даже без зонта: только стянутый капюшон немного защищал голову от осенней непогоды. Я выпрямилась, как натянутая струна: что-то она мне скажет?       - Здравствуйте…       К моему удивлению, она ответила только обычным: «Добрый вечер, Валентина!» - и тихо побрела в сторону гостиного двора. Ничто ни в голосе её, ни в обращении не говорило о том, что произошло что-то важное…       Сначала я замерла в недоумении, потом пустилась за ней. В конце концов, ведь я пришла, чтобы разобраться… Глупо провести чуть ли не сорок минут под дождём и ничего не добиться. Она шла, вопреки обыкновению, очень медленно, так что поравняться было совсем нетрудно. Но даже когда я оказалась рядом, она некоторое время не видела меня из-за капюшона, низко надвинутого на лицо. Глубокий вдох, как перед прыжком в воду, и…       - Мария Сергеевна!       - Да, Валентина?       Она остановилась, и я подошла совсем близко.       - Я хотела поговорить с Вами… Сегодня утром мне на работу позвонила Лидия и сказала… Ну, в общем, что вроде как был разговор… не всем нравится, что я пишу вместо неё…       Вздрогнув, как будто её ударили, Макова на мгновение отвела глаза. Потом она повернулась ко мне и даже улыбнулась, но как-то неуверенно:       - Ну, Валентина… На каждый роток не накинешь платок… Мало ли кому что не нравится – на всех не угодишь.       Некоторое время длилось обоюдное молчание. Мы двинулись по улице, и когда она заговорила вновь, её голос казался совершенно спокойным, но что-то в нём всё-таки настораживало: какие-то неуловимые интонации или, может, чуть большие, чем обычно, паузы между фразами. Ответить на ещё не высказанный вопрос ей было, судя по всему, едва ли не тяжелее, чем мне задать его:       - Я – довольна Вами. А недовольные будут всегда. Так… Что ещё… Во-первых, я не представляю, откуда об этом узнала Лида: я ей ничего об этом не говорила.       Я была потрясена: до этих слов я была уверена, что Медведев звонил Лиде если и не по поручению Маковой, то, по крайней мере, с её ведома. Выходит, она не только не просила об этом, но и вообще не хотела, чтоб я об этом знала? Невольно я обронила:       - Она говорит, что ей сказал Михаил Александрович…       - Язык бы оторвать! – резко выдохнула Мария Сергеевна.       «Что ж я наделала, а вдруг они поссорятся?»       «Впрочем, даже если б я не сказала, разве она сама бы не сообразила через несколько минут? Ведь больше просто некому… Знали только те, кто был на кафедре: даже методист не была в курсе. А Медведеву она всё рассказала сама…»       Попытавшись что-то пролепетать в ответ, я тут же смолкла.       - И ведь я говорю сейчас не от себя, - сказав ещё несколько фраз о моих работах, подытожила Макова, - я сейчас выражаю мнение всей кафедры, потому что я же отвечаю там за людей… Если б они были недовольны… Но ведь все говорят, что у Вас хороший разбор работ, всё «разжёвано», как говорится…       В ответ я рассказала ей о случае, произошедшем до этого.       - Что же… Критика вообще мало кому нравится, Валентина. И вполне согласна, что за некоторые работы выше тройки не поставить. Вот у меня есть дипломники очень слабые, но надо же как-то выпускать…       «Мда, опять она про себя, как будто у неё хуже всех, - отметила я про себя. – Вот человек, который на других тыкать не будет».       - Они приходят и начинают: «Вот, написали», а я отвечаю: «А что Вы хотели? Вы же не считаете свой диплом идеальным?». Соглашаются…       - Ну да, критику не все воспринимают… Но так-то зачем…?       Мы теперь стояли у оживлённого перекрёстка, шум улицы заглушал её слова, и чтобы расслышать их, мне приходилось наклоняться к самому её лицу, так что мои растрепавшиеся волосы почти смешивались с её кудрями.       - А это всё… В сущности, неудовлетворённые амбиции у человека, и только…       Это был уже предел её откровенности – она едва не переступила ту черту, за которую не заходила никогда. Она явно сказала намного больше, чем хотела.       Ясно, не всем нравится её положение: кое-кто надеялся, что после смещения Фрайберг Макова утратит и её покровительство, и своё влияние, станет рядовым преподавателем кафедры, а уж тогда… Но ведь этого не произошло: Березовский, может, и не так трепетно к ней относится, как Екатерина Леонидовна, но в делах доверяет полностью. Более того, он пошёл даже дальше: после года совместной работы он поделил ставку заведующего, отдав ей половину – в сущности, уравнял её в правах с собой! Так что, подобно королю из шекспировской хроники, он вполне мог бы сказать:       …Половину просьбы       Не называй: мы вместе делим власть.       Вторую же считай уже свершённой…       Желанье повтори, и всё…       - Я понимаю… Но очень неприятно, Мария Сергеевна, когда тебе устраивают вот такой скандал – ведь на людях, не просто как-то. Именно перед другими позорят.       Тёмно-серые глаза задумчиво смотрели на меня. Голос Маковой был вроде бы спокоен, но что-то выдавало сильное внутреннее напряжение:       - Есть люди, Валентина, которые просто не могут иначе… Не могут выяснить отношения «с глазу на глаз», подавай им прилюдные разборки. Ну, вот такой характер…       Слушая её, я понемногу...       Запись резко обрывалась буквально на полуслове. Валентина только сейчас вспомнила, почему. Следующая запись была очень короткой, а буквы в ней - неразборчивы, словно их писали во время тряски.

26 октября, 2010, поздний вечер

      Мама пришла и сказала, что умер дядя Боря, брат покойного деда. Мы спешно едем на Волгу**, чтобы помочь с похоронами. Успела предупредить только Валерия Вадимовича и Лиду. Ну и на работе, конечно...       "Ой да на кого ж ты меня покинул, да на кого ж ты меня оставил", - поспешно пролистнула Валентина причитания профессиональной плакальщицы. Холод в доме, где три дня подряд не топили, необходимость соблюсти кучу ритуалов, чтобы не сердить старых соседок, хлопоты и суета... Вернуться в Рыбинск было настоящим блаженством.

1 ноября, 2010

      Всё же тот конфликт не остался без последствий. Вернувшись в Академию (я здесь уже третий день), я не могла не понять, что что-то изменилось: вокруг меня как будто образовалась пустота. Методист уже не приглашает меня посидеть вечерами в кабинете и развлечь её разговором – когда я приходила, она либо сидела у себя, даже не подбирая книги, либо пыталась под каким-то предлогом выпроводить меня. Веригина, раньше подробно расспрашивавшая меня о делах, едва отвечает на моё приветствие. Обходят стороной и другие – те, кто меня знал и учил.       Что ни говорить, обидно тогда было. Из-за чьей-то вспышки «не подходи, не суйся». Так, по сути, и правы они, да только… ну разве не сами они это разрешили? Сами. Ещё и уговаривала меня Фрайберг, я тогда и не особо хотела.       «Нина Александровна, а Вы ведь и её оскорбили – выставили дело так, что Фрайберг покровительствует «неизвестно кому».       Потом – ну ладно, лишили этого права. Переживу как-нибудь – не последние деньги отобрали. Но – перестать разговаривать? В методкабинет практически перестать пускать? Глаза прятать при встрече? Да нет, ладно кабинет… Могла бы я там, конечно, сказать, что книги-то я брать имею право, как и любой другой преподаватель или аспирант.       По рассказу Лиды выходит, Макова в одиночку защищала меня перед кафедрой. Даже неловко: как-никак, а человек не посчитался с мнением коллег. А кто я ей? Да никто… так, дипломница бывшая, да сколько их у неё было?       Но вот – знали там, на той кафедре, все. Учили – почти все. И хоть бы кто ещё слово в поддержку сказал. Промолчали. А теперь отворачиваются: ну как же, persona non grata.       - Ну что тебе дались эти рецензии? – повторяла мне сегодня бабушка. – На хлеб нам, что ли, не хватает?       - Да при чём здесь деньги! Они мне отказали в аспирантуре – эту работу я считала, пусть и недостаточной, но хоть какой-то компенсацией. Меня Фрайберг пригласила, какое право Колесова имела меня выгонять?       Вот! Вот что бы было, если б я тогда осталась у Маковой! Через неделю бы услышала от кого-нибудь, что я здесь не аспирантка, что я вообще никто и по какому праву вообще прихожу! И самое-то противное в том, что формально все были бы правы…       Так вместе с новой обидой всколыхнулась и та, старая, казалось, полузабытая… Впрочем, какое там забытая! Я на всю жизнь осталась в том июньском дне 28 числа 2005 года! Мне двадцать лет, сколько бы ни было по паспорту! И я не могу из него выбраться...

3 ноября, 2010

      Сегодня девятый день. По счастью, на поминки часть родственников приехали сюда, и нам не пришлось снова ночевать в том холодном доме. Так совпало, что сегодня день рождения Маковой. Ни разу с того разговора я её не видела и не говорила с ней, но теперь, незадолго до общего сбора гостей – набрала знакомый городской номер.       - Слушаю…       Кто это? Я не узнавала голоса. Быть может, её мать? И что спросить? Попросить позвать к телефону, как обычно? Или она в Академии? Или теперь живёт вообще в другом месте, с мужем? Или, может, она даже не захочет со мной разговаривать?       - Здравствуйте…       И вдруг…       - Валентина, это я, я! Голубка моя, я так рада, что Вы позвонили!       У меня отлегло от сердца:       - С днём рождения, Мария Сергеевна! С днём рождения!..