God, bless us everyone

Я лежал на полу своей комнаты, которую считал своей тюрьмой уже, как минимум, два года. Да, возможно, это было по моей вине, то, что при каждом удобном случае родители отправляли меня прямо сюда и закрывали дверь на ключ. Два года назад я признался родителям в том, что я гей и единственной реакцией моих набожных родителей была фраза «верил бы в Бога, он бы не позволил тебе обратиться». Обратиться в кого? В того, кем я был с самого рождения, может даже еще в утробе своей матери? Я не понимал, поэтому винил во всем себя, пытался измениться, встречался с девушками, но дальше поцелуев, которые не приносили мне особого удовольствия, дело не заходило. Родители не понимали, что сделали не так. Они причитали, что недостаточно много молились или что-то в этом духе. Но я понял, что я в порядке, что не болен и не «обращен». Я — я. И даже если я гей — это не делает меня другим человеком, не тем, которого мои родители воспитывали в строгости. Однажды вечером, когда родители в очередной раз отправили меня в свою комнату, ко мне пришла мама и спросила «ты же не спал с мужчинами, Келлин?». Это задело меня и я начал кричать, говорить, что я не трахался ни с кем и чтобы она отстала от меня со своими расспросами. На это она ответила «мой сын сошел с ума. Он попадет в Ад» и ушла. Я проплакал всю ночь и к утру понял, что моя вера в Бога превратилась в обязанность перед родителями. Я молился не потому, что хотел, а потому, что они говорили, что я должен. Но что-то внутри меня подсказывало мне, что Бог слишком несправедлив к нам, людям. Он сам, конечно, по мнению мамы это было не так, но исходя из ее слов, сделал меня таким и, не дав мне выбора, обвинил меня в грехе, который я не совершал. Я был влюблен в школе в парня. Он был красив, вернее, его тело. На лицо он был похож на задницу. Но это была такая, же влюбленность, как и у всех, не приводящая, ни к чему, кроме отупения, когда твой объект обожания рядом. Конечно, в отупении мне до него было далеко, но я начинал заикаться и однажды он избил меня за это. Не нужно, я думаю, даже заострять внимание на том, что после этого моя влюбленность в него превратилась в ненависть. Я больше не был нерешительным рядом с ним. Я был собой — саркастичным ублюдком, по словам моей лучшей подруги Дженны. Родители пытались «обратить» меня обратно. Они водили меня в церковь каждое воскресенье, но я просто сидел там и наблюдал. Я больше не молился. Вы могли бы подумать о том, что я — просто ужасный человек, что мои родители святые, но это чушь. Мой отец пил каждый вечер и бил маму, да и меня тоже. За что? Маму за то, что родила пидораса, меня за то, что я просто попадал под горячую руку, пытаясь защитить маму, когда она не запирала дверь в мою комнату на ключ. Когда это случалось, я не мог ей помочь, поэтому затыкал уши, чтобы не слышать ее крики от боли. Зато утром они просыпались, и будто не было избиений вчера. Может, она считала, что действительно виновата, не знаю. Мама записала меня к психиатру, спасибо, хоть что не сдала в психушку. На первом же сеансе доктор сказал, что во мне нет ничего необычного. Доктор Лесли Чарльз сказала, что люди с нетрадиционной сексуальной ориентацией не считаются психически больными уже давно и попыталась вразумить мою мать в том, что это не такой уж и грех, по сравнению с другими. Но моя мать была непоколебима. Я — болен. Я — ужасный грешник. — Если я узнаю, что у тебя появился, — мама сделала гримасу, показывающую, как ей это отвратительно. — Парень, я выгоню тебя из дома. Хоть раз послушаю твоего отца и сделаю что-то правильно. Я просто промолчал. Мне хотелось отношений, но ради родителей встречаться с девушкой? Мне было не по себе от этой мысли. Дженна не раз предлагала мне «отношения», чтобы ее родители, такие же набожные, как и мои, не узнали о том, что мы совершенно не можем быть вместе. Она лесбиянка. Вот так совпадение, подумаете вы. Мы знаем друг друга с трех лет, но никогда не чувствовали ничего большего, чем просто очень сильные дружеские чувства. Хотя, родители, всякий раз завидев нас вместе, умилялись и пророчили нам чудесное будущее в кучке детей, похожих на нас. Нам это не нравилось никогда. Когда нам было одиннадцать, мы сидели под раскидистым деревом, недалеко от озера, больше похожее на большую лужу. Дженна очень заметно нервничала, пыталась подобрать слова. Ее рот открывался, но слова будто убегали от нее и она снова его закрывала. — Дженни, ты же знаешь, что можешь рассказывать мне все, что угодно. — Я не стерпел. — Мы же друзья навеки. — Келлс, мне кажется, что мне нравятся девушки. Как считаешь, это нормально? Мама говорит, что это ужасно. Не хочу быть ужасной. — Ничего страшного, Дженни. Я тоже ужасен. — Я улыбнулся ей. Клянусь, такой счастливой ее я увидел тогда впервые. Дверь в мою комнату открылась, и мама, будто не замечая того, что я развалился на полу, прошла мимо и села на край моей кровати. Она посмотрела на меня с сожалением или мне показалось? Скорее, мне показалось. Такие люди, как она не меняются. — Келлин, собирайся. Нельзя пропускать последнюю службу пастора Виктора. Есть кое-что, о чем я не рассказывал никому. Ни единой душе. Я думаю, что именно сейчас — самое время поведать это вам.

***

Я должен был бы начать повествование с рассказа о себе, но поверьте, вы позже узнаете обо мне все, даже то, что я хотел бы оставить в секрете. Просто я знаю, что историю лучше начать не с самой скучной ее части. В этот день я не успел понежиться в кровати слишком долго — моя мать влетела в комнату, как только лучики солнца прикоснулись к моему лицу. — Сегодня важный день! — Воскликнула она и стянула с меня одеяло, которое я не хотел терять. — И чем же он нам так важен? — Спросил я, пытаясь провалиться в подушку, лишь бы этот день не начинался. — Как же ты мог забыть? Я же говорила тебе о том, что в наш город приезжает пастор! — Мама укоризненно посмотрела на меня. — Ну, да, говорила, точно. — Я сделал вид, что вспомнил, но на самом деле, могу поклясться, что слышал об этом впервые. — Ну, так он приехал уже сегодня, и я успела договориться с ним о личной встрече! Келлин, не расстраивай меня. — Зачем тебе с ним личная встреча и зачем ты будишь меня? — Я еще не до конца проснулся, поэтому немного (от слова сильно) тупил. — Не мне, Келлин, а тебе. Собирайся. И она вышла из моей комнаты. Сказать, что мне было все равно — означает ни капли не соврать. Мне хотелось просто встретиться с этим ужасным, старым пастором, который, несомненно, ВЫЛЕЧИТ меня от моей наклонности хотеть трахнуть парня, чтобы это закончилось быстро. Я сел на заднее сиденье папиной машины и включил музыку, которая помогала мне ненадолго отвлечься от мыслей о самоубийстве в этой ужасной семье. Иногда я думал о том, как все несправедливо: один парень из моей школы стал открытым геем и все отнеслись к этому благосклонно. Его родители гордились своим сыном, они, блять, даже чуть не устроили вечеринку в честь его каминг-аута, но он остановил их. А что мои? Мои родители стыдятся меня, будто я действительно болен чем-то. Папа говорит, что выбьет из меня все дерьмо, если об этом узнает кто-то за пределами дверей нашего дома. Что же, я не знаю, почему меня посещают мысли о самоубийстве последние два года. Мы жили в центре города, а церковь, в которую меня везли, на окраине. Но наш городок был не особо большим, поэтому мы оказались бы на месте минут через пятнадцать, если бы в нашу машину не врезался какой-то «ублюдок», по словам папы. Из-за этого мне пришлось идти туда одному, да еще и пешком. Как я уже и говорил, я ожидал увидеть за закрытой дверью старого мужчину, очень отвратительного и отталкивающего, но когда я постучал и, услышав «войдите», открыл дверь, то чуть не упал. Молодой мужчина, с достаточно длинными вьющимися волосами, в обычной одежде, такой же, как и у меня, примерно, держал в руках огромное количество книг, большее, чем он смог бы удержать, поэтому, когда я открыл дверь и он обернулся, чтобы посмотреть, кто пришел, половина книг выпала из его рук. — Здравствуйте, я Келлин, моя мама договаривалась с вами о встрече. — Я улыбнулся, и он улыбнулся мне в ответ. — Да, я помню. Очень милая женщина. — Пастырь попытался поднять книги, которые рассыпались, но у него ничего не вышло. — Давайте я вам помогу? — Я подошел к книгам и просто поднял их, но когда они оказались у меня в руках, я заметил, что это не Библия или что-то такое. — Серьезно? Комиксы? — Ну, а что в этом такого? — Пастор улыбнулся мне очаровательной улыбкой. Клянусь, я потерял рассудок и поймал себя на том, что просто улыбался ему в ответ, хотя он уже и не смотрел на меня, а расставлял книги на полку. — Я не до конца понял, зачем я должен был встретиться с тобой. Просветишь? — Я не знаю, что сказать. — Поставив пару комиксов на полку, рядом со всякой религиозной литературой, я посмотрел на пастора, пытаясь найти в нем хоть что-то, что взбесило бы меня, но его светлое лицо будто сказало мне «все в порядке, ты можешь доверять мне». — Мама считает, что я болен. Пастор, имени которого я не знал до сих пор, что меня немного напрягало, справился со своими книгами и обратил внимание на меня. — Полагаю, это не та болезнь, которая способна убить тебя? — Только если мама решит, что сын ей больше не нужен и не зарежет меня ночью. — Я попытался казаться оптимистичным, сделать вид, что это ни капли не расстраивает меня, но, судя по сопереживающему взгляду пастора, у меня ничего не вышло. — Будешь чай? — Пастор улыбнулся, и я ответил ему кивком. — Кстати, я же не представился? Меня зовут Виктор. Мне показалось, что каждая, когда-то разбившаяся частичка моей души, оживала и трепетала тут. Не знаю, благодаря Виктору или этому месту, но теперь мне хотелось жить. Хотя, подсознательно я понимал, что как только моя мать переступит порог этой комнаты, я снова развалюсь на мелкие кусочки. Виктор поставил предо мной чашку с горячим напитком, и я едва ли смог сдержать свой смех. Причиной стала кружка, окрашенная всеми цветами радуги, за исключением сердечка, в которое была заключена фраза «Бог любит Тебя». — Я знал, что тебе понравится. — Виктор усмехнулся. — Эту кружку подарил мне мой брат, когда я сделал один важный шаг. — Какой шаг? — Я знал, что это бестактно, но моё любопытство сожрало бы меня изнутри, если бы я не спросил. Виктор, кстати, не выглядел так, будто я спросил что-то личное, но все равно не спешил мне отвечать. — Я расскажу тебе чуть позже. — Он улыбнулся и взглянул на часы, которые говорили о том, что я сижу тут уже полтора часа. Время пролетело незаметно. Только я хотел начать жаловаться на свою жизнь, как дверь распахнулась, без стука, естественно, и в кабинет ввалились мои родители. — Здравствуйте, пастор Виктор. — Мама изобразила на лице гримасу боли, смешанную с радостью и одновременно горечью. Как ей это удаётся? Эта женщина дьявол в плоти, вот как. Мой отец просто пожал руку Виктору и сел на диванчик рядом со мной. — Итак, Келлин уже рассказал вам, зачем пришёл сюда? — Мама злобно посмотрела на меня, и мне стало не по себе, ведь я толком ничего не рассказал о себе. — О чем он должен был мне рассказать? — Виктор посмотрел на меня взглядом, который успокоил меня. Успокоил внутри, но снаружи я трясся так, будто у меня начался припадок. Я боялся их, боялся, что испорчу хорошее, я надеюсь, мнение, которое сложилось у Виктора обо мне. Я хотел понравиться ему. Мама выложила ему все обо мне, не скрывая абсолютно ничего, даже того, чего обычно стеснялась. Отец присоединился к ней и плевался желчью в сторону меня и «мне подобным». Я расстроился очень сильно не потому, что пастырь теперь знает о том, что я «даже не присунул той прекрасной молодой соседке» когда отец заплатил ей. — Хорошо, если вы закончили поливать своего сына грязью, то я прошу вас выйти. — Виктор встал из-за своего стола, на котором стояли коробки, которые он ещё не разобрал. Мои родители переглянулись. — То есть выйти? — Жилка на виске отца начала пульсировать, а лицо покрываться красными пятнами. Очевидно, он злился, как и обычно, когда его тыкали лицом в собственное дерьмо, образно, конечно. — Я думаю, будет целесообразно нам с Келлином поговорить с глазу на глаз. Он может рассказать мне больше, чем вы. Хорошо? Я не задержу его надолго. И через некоторое время мы снова остались наедине. Я не знал, что сказать, не знал даже, хочу ли я произносить хоть слово. Маленький кабинет со столом, позади которого стояла книжная полка, не до конца заполненная книгами, два стареньких, но все равно в хорошем состоянии, кресла и маленький диванчик. Вряд ли на нем можно было бы спать, если бы Виктор решил остаться в своём кабинете с ночёвкой. — Ты когда-нибудь делал себе больно? — Раздалось сквозь поток моих глупых мыслей о диванах и ночевках. — Что, прости? — Переспросил я, всем сердцем надеясь, что мне просто послышалось. — Когда-нибудь ты хотел навредить себе? — Снова спросил Виктор. Мне было стыдно. Стыдно и обидно за то, что я не был достаточно храбрым для того, чтобы завершить все то, что я начал. — Однажды, да. — Я не смотрел на Виктора, но знал, что он смотрит на меня. — Поделишься этим со мной? — Виктор сел на диван рядом со мной и заставил меня посмотреть на него. — Нет, не могу. — Я попытался улыбнуться. Я не знал, какой будет его реакция на мой отказ. Может, он начнет давить на меня, как делали «психологи», к которым я ходил постоянно, по инициативе моей матушки. Может, сделает вид, что ничего не слышал. Я выжидающе смотрел на него, человека, настолько зачаровывающего меня, что я сходил с ума, и ждал, что он скажет мне. — После всего дерьма, что произошло с тобой, я бы тоже никому не доверял. — Можно я буду произносить эти слова, как утреннюю молитву? — Даже не вздумай. — Виктор засмеялся. — Ты тут всего пару часов, а я уже научил тебя чему-то плохому. — На самом деле, за два года… — Я посмотрел на Виктора. — За два года, что мои родители пытаются свести меня с ума, лишить всего, есть или было у меня, в том числе и свободы. Впервые за все это время на меня никто не кричит, не ненавидит меня, не пытается быть хорошим, вместо того, чтобы просто быть, а не пытаться. За эти два часа, что я провел с вами, я чувствовал себя нормальным. Знаете, как это трудно? — Из моих глаз хлынули слезы, которые я не смог сдержать. Я просто сломался, но знал, что тут я не буду посмешищем. — Келлин? — Виктор, который и так сидел рядом со мной, прижал меня к себе, наверное, чтобы я смог выплакаться, но я не привык к этому, поэтому выбрался из его объятий и встал. — Келлин, ты можешь приходить сюда в любое время. — Даже ночью? — Я не верил своим ушам. Конечно, про ночь я спросил несерьезно, но мало ли. — Даже ночью, если тебе это необходимо. — То есть, вы ночуете тут? — Я решил подтвердить свою теорию. — Нет, я живу неподалеку, буквально через пару домов. Так что, приходи и чувствуй себя в безопасности в этом безопасном месте. — Вместе с вами? — Я иду в комплекте с этим кабинетом, если честно, поэтому да. — Виктор засмеялся. — Но сейчас я должен заняться некоторыми делами, поэтому, как бы мне не хотелось, чтобы ты побыл тут и пошутил еще пару часов, но сейчас ты должен вернуться к своим родителям, которые ждут тебя за дверью. И я послушался. Я всегда слушаюсь, так я воспитан. Но если вы думаете, что после того, как я вышел за пределы кабинета, мои родители встретили меня со счастливыми улыбками на лице, то, похоже, вы не в порядке. Такие, как мои родители никогда не изменяют своим принципам и, пожалуй, самый главных из них — ненавидеть меня за то, кем я являюсь.