Подожди до рассвета

      Сумку забрасываю на плечо — это уже четвертый поход за вещами на этой неделе. Китнисс настояла на том, чтобы я переехал к ней. Её дом мне не кажется таким уютным, как свой собственный, но переезжать ко мне она наотрез отказывается. «Уют — дело наживное», — Хеймитч как всегда говорит истину. Главное — она будет рядом. Где Китнисс — там и дом. Больше у меня никого не осталось.       Дверь не закрываю — сегодня я еще не раз сюда приду. Оборачиваюсь, когда кто-то окликает меня. Этот голос я узнаю из тысячи. Ноги подкашиваются, а сердце бешено стучит, кажется, подпрыгивая до самого горла. Тошнота накатывает вместе с подскочившей температурой. Я опускаю сумку на крыльцо и иду встречать гостя.       Ноги не гнутся, я чувствую, как трясутся мои руки, когда я здороваюсь с Гейлом. — Вернулся, — пытаюсь собраться с мыслями.       Я не вижу в нем врага, но все еще вижу соперника. Наверное, я никогда не смогу отделаться от этого чувства — сердце Китнисс всегда будет принадлежать охотнику, который помогал ей спасать семью от голода. Прячу руки в карманы, после рукопожатия, чтобы не выдать свою растерянность. — Я проездом, — он смотрит прямо мне в лицо. — Нужно кое в чем разобраться…       И не тебе одному. Не знаю, о чем еще нам говорить, потому приглашаю его идти за мной. По дороге я возвращаюсь к своему дому и прячу сумку обратно — возможно, она мне не пригодится. Догоняю парня, и в дом Китнисс мы заходим вместе. — Ты, я смотрю, тут как хозяин, — Гейл ухмыляется.       Пожимаю плечами и иду на кухню. Что я могу ему сказать? Кажется, сегодня нас все же ожидает кульминация, как в старой книге, которую читал отец в перерывах между стряпней. Мама не любила того, что он отвлекается на чтение, но и запретить ему не могла — взрослый человек. Книги исчезли вместе с моей семьей.       Гейл какое-то время мнется на пороге, не зная, может ли он подняться в комнату к Китнисс или же ему лучше последовать за мной. — Она спит, — я ставлю чайник. — Уснула под утро… Я бы дал ей время отдохнуть, — парень кивает.       Не могу же я ему сказать, чем мы всю ночь занимались с Китнисс… Не знаю, чем обернется сегодняшний день для меня. Для нас… Тем более я и не обманул Гейла — уснули мы только под утро.       Чайник пляшет на плите, и я завариваю для нас чай. Гейл делает несколько глотков из чашки и отставляет ее в сторону. — Как она? — парень щурится на солнце, пытается сесть подальше от окна. — Уже лучше, — размешиваю чай ложечкой, хотя сахар не добавлял. — Охотится…       У нас всего одна тема для обсуждений, и та — спит сейчас на втором этаже, поэтому следующие полчаса мы молчим, думая каждый о своем. — Ты приехал за ней? — решаюсь спросить напрямую. — Выбор всегда за Китнисс, — Гейл делает глоток уже холодного чая.       Киваю, соглашаясь. Я уверен, что небезразличен Китнисс, но так же уверен, что Гейл для нее не просто друг детства. Рискну, но предположу, что мы занимаем в ее сердце одинаковое место. Ревность и страх уже давно поселились где-то в области живота, не давая мне свободно дышать. Каждый вздох приносит боль, томление по тем ночам, которые мы провели вместе. Да что таить, я уже мысленно попрощался с Китнисс. Я знал, что рано или поздно она встретится с Гейлом — эта история не может так просто закончиться, но не думал, что все закончится именно сейчас. — Пит? — женский голос заставляет нас обоих подпрыгнуть на своих местах.       Жестом приказываю парню оставаться внизу, сам же поднимаюсь по лестнице наверх. Китнисс, по всей видимости, только проснулась — ее губы еще слегка припухшие, а от нее самой так и пышет тем теплом, что заставляло меня разгораться и гореть рядом с ней. — Доброе утро, — я сажусь рядом.       Не уверен, что у меня еще есть право держать ее за руку, так как я знаю, что Гейл сидит внизу и готов вот-вот предъявить свои права на девушку. Решаю воспользоваться тем последним шансом, пока Китнисс не знает о нашем госте, и наклоняюсь к ней, устраивая свою голову на ее мягкой груди. — Все хорошо? — она перебирает мои волосы своими пальчиками. — Ты ходил за вещами?       Киваю, но головы так и не поднимаю. Перехватываю ее ладонь у себя на затылке и глажу нежную кожу. Рано или поздно она спустится вниз, но у меня ведь все еще есть право на поцелуй? Возможно, последний… Губы девушки мягкие, такие знакомые мне. Я знаю, как она любит целоваться, знаю, что Китнисс нравится, когда я целую ее в уголки губ, ласкаю языком нежную кожу. Отсчитываю десять секунд и поднимаюсь на ноги, еще какое-то время цепляясь за ее пальцы. — Ты куда? — я вижу, как горят ее глаза, а значит, Китнисс ожидает большее, чем поцелуй. — У тебя гости, — я не смею сказать «у нас». — Гейл ждет на кухне.       Заставляю себя не оборачиваться. Слезы больно щиплют глаза. Почему-то я уверен, что это наш последний поцелуй. Внизу Гейл смотрит на то, как я зашнуровываю ботинки, не решаясь спросить. — Она скоро спустится, — хлопаю дверью, срываясь на бег. Я знаю, что Китнисс сейчас следит за мной из окна своей комнаты, хотя, возможно, я и ошибаюсь… Но проверить себе свое предположение не позволяю — боюсь не увидеть ее фигуру за шторой. Закрываю дверь на ключ изнутри, будто огораживаюсь от всего, что сейчас происходит в соседнем доме и падаю на диван в гостиной.       Минуты тянутся безумно долго, особенно, когда я начинаю следить за временем, отсчитывая его по часам на стене. Я сажусь специально спиной к окну, чтобы не было соблазна подсмотреть за соседями. Глаза находят сумку, собранную сегодня утром, решаю разобрать вещи. Честно говоря, я махнул рукой на наши хрупкие, только зарождающиеся отношения еще тогда, когда услышал голос Гейла утром. Достаю футболки и развешиваю их вновь по вешалкам. Телефонный звонок внизу заставляет мое сердце бешено биться — вариантов, кто бы это звонил, мало. Я специально спускаюсь как можно медленнее, чтобы дать Китнисс возможность сбросить вызов, но телефон трезвонит не переставая. На последней ступеньке звонок, видимо, обрывают автоматически, но стоит мне сделать шаг назад, трубка снова оживает. Тянусь онемевшими пальцами, подношу аппарат к уху. — Алло, — неужели она так быстро приняла решение? — Почему ты ушел? — голос у Китнисс механический и… злой. — Мне показалось, что вам нужно поговорить, — присаживаюсь на диван. — Ты не мешал, — Китнисс все еще злится. — Мы с Гейлом прогуляемся к месту его старого дома, — я снова чувствую, как стучит кровь в висках. — Никуда не уходи, — она шепчет в трубку. — Пожалуйста, Пит… Не уходи.       Киваю, соглашаясь, и опускаю трубку на рычаг. Уже потом понимаю, что Китнисс не могла меня видеть и того, как я кивал ей. Через пару минут я все же наблюдаю, спрятавшись за шторой, как они вдвоем покидают дом напротив — Китнисс одета довольно легко, совсем не по погоде. На автомате думаю о том, что нужно будет провести с ней беседу позже, но одергиваю себя. Она оглядывается на мой дом, заставляя меня отойти подальше от окна. Подмечаю, что Китнисс прячет руки в карманы куртки, тоже не такой уж и теплой.       Ожидание убивает остатки разума, что еще теплился в моей голове, потому натягиваю куртку уже через полчаса, не смотря на то, что дал обещание дождаться Китнисс — она все равно не видела, что я пообещал. Пойти мне некуда, поэтому я слоняюсь за домом, решаю изучить то, что осталось от сада и составить план на весну: какие саженцы докупить, а что удобрить уже сейчас. У меня жизнь под откос катится, а я думаю о саде… Горько усмехаюсь, когда натыкаюсь на куст примул, что пересадил в год Квартальной бойни. У нас дома всегда было много цветов — мама любила все красивое, ее любимые пирожные отец всегда украшал цветами из крема. Улыбаюсь, вспоминая, что примулы цвели и возле пекарни. Когда я переезжал в Деревню победителей, отец выкопал мне саженцы, помог пересадить цветы и рассказал, как за ними ухаживать. «Главное — любовь, сынок. Каждый цветок твою любовь почувствует и будет тянуться из последних сил, но цвести, чтобы тебя радовать», — всегда у него так.       Еще я почему-то вспоминаю, как мы с братьями иногда задерживались в городе до самого утра: жгли костры, разговаривали о девчонках, иногда, выпивали… Тогда не было смысла идти домой — кто-то из родителей мог проснуться, и наше счастье, если это был отец. Потому мы сразу шли в пекарню, где досыпали последние утренние часы, а потом сразу же принимались за работу. Возле самого порога цвела ночная маттиола, запах которой всегда напоминает мне о тех временах. Цветок напоминал мне мою маму — неприметный и блеклый, в сравнении с теми же примулами, но цветущий только для тех, кто умеет ждать. Если я когда-нибудь восстановлю пекарню, обязательно эти цветы будут расти возле самого ее порога.       Ожидание выматывает, потому я пытаюсь найти себе дело. Примулы бы отлично смотрелись возле порога дома Китнисс. Только сейчас я вспоминаю, что Прим никогда не упускала момента похвастаться, что ее назвали в честь этого чудесного цветка — первоцвета. Выкапываю несколько кустов и запасаюсь водой, для пересадки. Толкаю тачку на которой раньше возил хлеб к соседскому дому. Земля промерзлая, не сразу поддается лопате. Налегаю на инструмент сильнее, толкаю железо под землю здоровой ногой. Я никогда не выделялся чутким слухом, потому и сейчас не замечаю, что Китнисс стоит за спиной. Подскакиваю, когда она хватает меня под локоть. — Напугала, — в ушах стучит, я себя даже не слышу. — Я не хотела, — она прижимается ко мне со спины. — Что это? — Китнисс сцепляет руки замком на моей талии, выглядывая из-под моей руки. — Цветы, — даю себе минуту, чтобы перевести дыхание. — Примулы…       Мысли путаются. Я одновременно пытаюсь выстроить связь между тем, что Китнисс вернулась одна и ее хваткой, которой она в меня вцепилась. Но и спросить напрямую о Гейле я не могу. — Прим всегда хвасталась, что ее назвали в честь примроз, — я чувствую, как Китнисс хватает мои ладони, переплетая наши пальцы. — Я помню, — поворачиваюсь, чтобы видеть ее лицо.       И тут, кажется, Китнисс складывает один плюс один. Ее лицо разглаживается, и она смотрит на меня уже не тем затравленным взглядом, который обычно бывает у нее, когда девушка вспоминает о сестре. — Давай, я помогу тебе, — она присаживается на корточки, разглядывая стебли цветка в тачке. — Покажи мне…       Я рассказываю о том, как подготовить землю к пересадке, показываю, как поливать саженец. Наши пальцы соприкасаются, когда я пытаюсь зарыть корни как можно глубже в земле. Отдергиваю руку, но Китнисс трогает меня еще раз, и еще, когда мы прячем цветы от холода. Девушка не замолкает — я давно не видел ее такой разговорчивой. Она говорит, что если мы постараемся, то можно восстановить пекарню на старом месте. Я очень этого хочу, но у меня есть куча опасений на этот счет. Одно из которых — сомнения в собственных силах. — Мы сделаем это вместе, — Китнисс снова трогает мои пальцы, несильно сжимая их.       И я ей верю. — Они переживут зиму? — она поднимается на ноги, отряхивая коленки. — Если переживут — герои, — улыбаюсь ей. — Папа говорил, что лучше пересаживать осенью: цветок изначально будет настроен на выживание. — Прямо, как мы с тобой, — девушка жмется ко мне, а я, не в силах терпеть, обнимаю ее. – Пит, пойдем домой…       Ее голос жалобный, заставляет меня повиноваться. В доме мы плюхаемся на диван, но я вспоминаю, что так и не помыл руки. Поднимаюсь на ноги, когда Китнисс хватает меня, не отпуская. — Ты куда? — она заставляет меня сесть, сама же плюхается мне на колени. — Грязные руки, — я выставляю ладони вперед, демонстрируя.       Что-то истерическое проскальзывает в ее взгляде, но Китнисс все равно не отпускает меня. Девушка марает грязной ладонью мою шею, обнимая. Я чувствую, что-то мокрое на своем плече, там, куда она уткнулась своим носом. — Ты чего? — заставляю Китнисс посмотреть на меня. — Что случилось? Гейл тебя обидел? — эта мысль приходит на ум первой. — Пит, я так тебя люблю, — Китнисс уже плачет навзрыд, растирая грязь с ладоней по своим щекам.       Замираю. Она никогда не говорила, что любит меня. Вспоминаю, как признался тогда со сцены — она чувствовала то же самое, что и я сейчас? Китнисс не любила меня тогда, поэтому, скорее всего, она тогда чувствовала только злобу. — И я тебя люблю, — повторяю уже я, целуя.       Китнисс хватает меня за шею, притягивая ближе. Целую ее лицо, согревая дыханием. — Теперь мы грязные, — она смеется истерически, отстраняясь. — Можем вместе принять душ… Внутри меня лопается пузырь с терпением, я слабо помню, как Китнисс, взяв меня за руку, отвела нас на второй этаж. Пар в душевой кабинке затуманил и мой мозг. Я помню только отпечатки ее рук на запотевшем стекле…

***

— Знаешь, я ведь знала, что ты станешь моим мужем еще со школы, — Китнисс смотрит в окно, удобно устроившись на моем плече. — И откуда это? — отстраняюсь, но только чтобы поцеловать любимую. — Ты был для меня тем парнем, на которых засматриваются, но о которых даже не мечтают: вы никогда не смотрели в сторону Шлака… — Я смотрел, — пытаюсь спорить. — Но скрывался, да? — Китнисс целует мое плечо, едва касаясь кожи губами. — Даже не мечтают, — повторяет она. — Я и не мечтала… Ты был слишком хорошим мальчиком, чтобы связаться с девчонкой из Шлака… Я тогда, конечно, не знала, что все так обернется… Но я собирала в свою копилку твои взгляды, движения, твои победы…       Целую любимую. Я почти уверен, что она сейчас говорит неправду, но не могу понять зачем. — Прим всегда хотела с тобой подружиться… Может, это какая-то детская наивность… Но она думала, что если вы подружитесь, ты будешь бесплатно угощать ее печениями, — мы оба прыскаем от смеха. — А потому она таскала меня везде за собой туда, где был Пит Мелларк, — мое имя она произносит нарочито громко. — А может она хотела нас поженить, чтобы ты угощал ее сладостями… — То есть волей-неволей тебе пришлось следить за мной? — вот уж чего я не ожидал. — Это продолжалось до того, как умер папа, — Китнисс как-то резко стихает. — О мальчиках можно было забыть… — Тебе же было всего одиннадцать? — в уме я пытался подсчитать ее возраст. — Кто сказал, что в одиннадцать не влюбляются? — Китнисс снова потянулась своими губами к моим.       Поцелуй будоражил мою кровь, заставляя сердце стучать, как колеса поезда, что не раз вез нас в Капитолий. Чувствуя, как Китнисс стягивает с меня только что надетые трусы, я вспомнил, что так и не спросил о Гейле. — Китнисс, — я прервал поцелуй. — А Гейл? Где он? .. — Уехал, — она прятала от меня глаза, явно понимая, что я любопытствую не из интереса. — Он был проездом… — А ты? — хотя ответ был передо мной.       Китнисс повернула мое лицо к рассветному солнцу, что заливало своими лучами нашу комнату. Она вглядывалась, будто пыталась найти соринку в моем глазу. — Неужели ты настолько не уверен во мне? — ее глаза были полны той тоски и боли, которую я не мог переносить. — Я не уверен в себе, — я должен был это сказать. — Это я сделала? — Китнисс сжала мое лицо ладонями, целуя беспорядочно. — Неужели я заставила тебя так сомневаться? Желание, что овладело мной несколько минут назад, отступило, освобождая место нежности. Я понимал, что люблю ее всем сердцем, и, даже, если бы Китнисс решила уехать с Гейлом, я бы боролся за нее. Не знаю, каким образом, но я бы что-нибудь придумал. — Я неосознанно каждую жатву облегченно вздыхала, когда называли не твое имя… А уж потом вспоминала Гейла. Я забывала дышать, когда дверь мне открывал ты, если я приносила из леса белку, для твоего отца… — Китнисс, не надо… Я верю, — пытаюсь остановить девушку, но тщетно. — Я помню, что всегда старалась сесть за ту же парту, за которой ты сидел уроком ранее… Она говорила и говорила, а я понимал, что так много не видел, не хотел видеть. Солнце слепило нам глаза, возвещая о том, что новый день начался. Я не помню рассвета более счастливого и теплого, чем этот. Я вспоминал это утро еще дважды, спустя долгие годы, когда засыпал в палате Китнисс, прижимая ладонь жены к своей щеке. А в соседнем блоке свой первый рассвет встречал наш новорожденный ребенок.