Под Варды синими сводами

      Совсем не сразу после поражения под Имладрисом Артано, возвратившись в свой удел на юго-востоке, начал осознавать, что потерял, убил, Келебримбора. Он никогда не был сторонником жестоких и крайне малоэффективных методов насилия, пыток и губительных воздействий на плоть, превращавших прекрасных эльфов, которые имели несчастье попасть в руки Мятежного, в лучшем случае в жалких калек, а в худшем в ненавидящих все и вся, включая себя самих, мерзких, уродливых тварей. Сейчас же он понял, что сам был источником телесных и душевных страданий. И страдать он заставил не кого-нибудь, а своего любимого ненаглядного нолдо. Он, желавший принести ему небывалое удовольствие, наслаждение и составить его счастье, причинил ему боль, ранил, почти убил… И все из-за этой дряни, из-за нее, этой полусмертной, ничтожной женщины, которую он мог прикончить одним щелчком, если бы захотел. Так скверно, как сейчас, он не чувствовал себя даже когда Тано избивал его, даже когда грубо насиловал. Артано сто раз предпочел бы сейчас быть избитым и униженным Могучим, чем страдать и терзаться из-за того, что обожаемый Келебримбор вынужден был пережить по его вине. А его вынудила она… В Ост-ин-Эдиль все случилось почти в одночасье. Подоспели, невесть откуда взявшиеся, воины нолдор, а у него был лишь небольшой отряд из наемников харадрим и черных тварей. Они в спешке отступали из Эрегиона. Келебримбора он забрал с собой, надеясь в стенах своей крепости излечить его и попытаться дознаться о кольцах эльфов, сделанных для Артанис. Келебримбор ничего не хотел говорить. Его обожаемый молчал, пытая Артано своим молчанием и выражением ненависти и гнева на любимом лице, не хуже, чем если бы пытал каленым железом. Вконец измученный его упрямством, Артано, которому не терпелось отомстить Леди Лориэна и всему их эльфийскому отродью за унижения и за то, что отняли у него мечту о счастье с Келебримбором и безмятежном, великом и славном правлении Средиземьем, наконец, сдался. Сказав одному из присутствовавших на допросе стражей: «Теперь делайте с ним, что хотите…», он выбежал из комнаты, где держали пленника, рыдая, закрыв лицо руками. Увидев, что стало с Келебримбором после всего, что с ним проделали его мучители орки, Артано содрогнулся и чуть не упал без чувств, прислонившись к стене, тяжело дыша. «Да будет так… — обреченно подумал он — Пусть они увидят, что произойдет с любым из них, кто дерзнет встать у меня на пути…». Истерзанное тело Келебримбора, привезенное на поле битвы, было прибито к шесту в качестве знамени, призванное устрашить противостоящих его воинам эльфов и смертных. Что, впрочем, не спасло их от поражения и вынужденного отступления. В глубине души Артано понимал, что сам не желал победы, не приложив достаточного количества усилий, будучи убитым горем и сам в ужасе от того, что творил. Ну почему нолдо не мог любить его?! Ведь Артано красив, талантлив, умен и вообще обладает огромным количеством достоинств. Поздно было спрашивать себя об этом. Слишком поздно. Глухая тьма, казалось, сгущалась над золотисто-рыжей головой, поглощая сознание, клубясь черными плотными облаками над его твердыней, в одной из комнат которой он сейчас находился. Уже разъехались во все концы Средиземья его посланники, чтобы доставить выкованные Келебримбором кольца тем, кому они предназначались. То, что у него сейчас нет колец эльфов, это не беда — он найдет их очень скоро и заполучит. А даже если и не скоро, это не помешает ему исполнить задуманное, в особенности теперь, когда все его грандиозные планы потеряли какую-либо ценность. Ведь план его, несмотря на поражение под Имладрисом, отнюдь не провалился, а наоборот, неуклонно претворялся в жизнь. Все кольца, которые он изначально планировал получить от любимого, Артано получил. Даже его, Великое Кольцо, нолдо отдал ему добровольно, пока майа был в облике этой дряни, так что теперь он — настоящий Владыка Средиземья, Властелин, повелевающий всеми прочими власть имущими посредством Кольца. — Аш назг… аш назг… — почти беззвучно шептали тонкие, красиво вырезанные, губы. Гортхаур Жестокий сидел в широком, обитом бархатом, кресле своих покоев, в своем замке, называемом эльфами Барад-Дур, в оглушительной тишине, бессильно сложив руки на коленях и глядя из-под полуопущенных век на унизанные дорогими перстнями тонкие нежные пальцы. Взгляд его замер на Едином Кольце, что поблескивало на безымянном пальце правой руки. На миг в его памяти блеснуло и новое имя, полученное от эльфов в битве у стен Имладриса, — Таурон, что значит «Ненавистный». Все кончено теперь — никогда не править ему бок о бок с любимым нолдо на этой земле. А когда Тано вернется, когда сумеет вырваться из-за грани мира, то даже не вспомнит о нем, о Таирни, а сам Артано неминуемо предстанет перед судом Валар в круге судеб. Рано или поздно предстанет, он это точно знал. Что-то они ему скажут? Верно, посадят на цепь и заклеймят, словно бестию. Эльфы Валимара будут пугать его именем детей. Вот и все… И сказать нечего… И отрезаны все пути обратно. Не видать теперь ему Валимара, пока он жив. Никогда больше не придет он в мастерскую к Ауле, никогда не встретит на пороге Йаванну, бросавшую на него голодные взгляды, никогда им с Курумо — приятелем по несчастью быть в учениках у Валы Ауле, больше не сбегать тайком из кузницы в Тирион, на очередной веселый праздник нолдор. Артано покачал головой, рот его искривился в скорбной гримасе горькой усмешки. Хотелось плакать. Тано, когда увидел его, рыдавшего от счастья, по своем возвращении из плена и заключения в Валимаре, говорил, что он, Артано, — жалкая плакса. Тано был прав.

***

Трандуил с отрядом, оставив Амрота во владениях Лорда Келеборна, возвратился в Эрин-Гален. Вступив в земли Рованиона и проезжая мимо Амон Ланк, вблизи от которого стоял замок отца, принц Зеленолесья спешился и решил взойти на Голый Холм, чтобы с него обозреть лес, уже долгое время бывший его домом. Амон Ланк был самой высокой точкой Зеленолесья. По непонятной причине на нем ничего не росло, кроме невысокой травы. Никаких деревьев, ни кустарников. Здесь было хорошо тренировать навыки боя, подставив ветру голову и грудь, вдыхая свежий холодный воздух. Принц Эрин-Гален, очутившись на вершине холма, какое-то время осматривал с него кроны растущих внизу деревьев и обозревал далекие пики Мглистых Гор, наслаждаясь ощущением свободы и дувшего здесь, на высоте, сильного западного ветра. Затем он достал из ножен парные мечи, с которыми был неразлучен во время походов, и сделал несколько выпадов, воображая, что перед ним невидимый постороннему глазу противник. Он убедился, что не столько его разум, сколько руки и все тело, помнят те приемы двумечного боя, что так восхищали его в исполнении князей голодрим и воинов из их свиты столько лет назад, что, казалось, все это случилось когда-то не с ним. Нет, Трандуил не потерял сноровки, с все нарастающей удалью, граничащей с яростью, он закручивал в причудливые петли свои мечи, вращая кистями рук, разминая их. Необходимо было высвободить накопившуюся злость на судьбу. После такой интенсивной тренировки он предстанет перед отцом, усталый и спокойный, и ему будет легче рассказать о произошедшем в Лотлориэне и намного легче безмолвно выслушать отцовские упреки и отповеди. На удивление, Орофер не разозлился на сына, узнав о причине его отказа следовать за воинством под командованием Келеборна. Фактический срыв помолвки с Келебриан и оказавшиеся под угрозой дипломатические отношения с Южным Лориэном волновали его гораздо меньше, чем сообщенные Амдиром вести о неизвестных воинах, перекрывших проход в Имладрис. В купе с поступающими каждодневно от разведки донесениями о замеченных то тут, то там, орочьих ватагах, это означало одно — назревала новая затяжная война. «Невероятно! — думал со злостью Орофер — Эти голодрим, придя сюда, опять умудрились развязать войну с неизвестным врагом. Неизвестным, но могущественным врагом…» Что-то подсказывало Владыке Зеленолесья, что здесь не обошлось без вмешательства разудалой интриганки Галадриэль. Дочка кузины Эарвен всюду поспевала совать свой аккуратный, очаровательный носик, вынуждая владык эльдар жертвовать жизнями многих воинов из-за сплетенных ею интриг. Как обычно, оказавшись в сложной ситуации из-за недостатка сведений о происходящем за пределами его королевства, Орофер отправил гонца с письмом к Амдиру. А что еще оставалось делать? Его дорогой друг и гвадор был ближе всех к театру военных действий. Орофер сомневался, что Амдир поддержит Келеборна в намерении пройти с войском через Морию, к Имладрису, но был уверен, что Надежда зеленых эльдар и авари располагает наиболее свежей и точной информацией о том, что происходит сейчас за Мглистыми горами.

***

Ее, уже полумертвую, обнаружила ворвавшаяся в помещения дворцового комплекса Ост-ин-Эдиль личная стража Гил-Галада. Приди они на несколько мгновений позже, им не удалось бы застать ее в живых. Мирионэль была оказана первая помощь. Нашедшие ее приближенные Нолдарана подивились ее жизнестойкости и внутренней силе, какую можно было встретить лишь в тех, из Первого Дома, о которых при дворе Эрейниона упоминать было не принято, хоть многие из опытных, старших воинов и помнили лордов Нельо и Кано. Осторожно взяв казавшееся худым и хрупким тело девы на руки, один из приближенных Гил-Галада попросил осматривавшего помещение кузницы напарника: — Дай твой плащ, надо укрыть ее. — Вот, бери, — снимая с себя плащ, отвечал тот с готовностью, — неси ее к главному целителю, а я закончу здесь... Он рассматривал покрытый кровавыми пятнами каменный пол.

***

— В этот раз обошлось, — говорил главный целитель войска Нолдарана личному помощнику, перевязывая легкую рану плеча одного из воинов их отряда, — раненых мало и ранения пустяковые. — Да, господин, — отвечал помощник, склонив голову и протягивая целителю очередной, скрученный в валик бинт, смоченный в целебном растворе для заживления ран. Они расположились в просторном помещении, выполнявшем роль обеденной залы в палатах Келебримбора. Эхо от каждого движения или малейшего шума гулко разносилось здесь, меж опрокинутых стульев и кресел, огромных разбитых ваз и чаш, чьи осколки покрывали пол, сорванных со своих мест тяжелых портьер и газовых легчайших штор, теперь валявшихся смятыми по всей комнате. — Менелион! — послышался за дверями крик одного из приближенных Владыки. Главный целитель поднял голову: — Входите! — громко отвечал он. Двери распахнулись, и в залу вошел, знакомый ему еще со времен службы на Амон-Эреб, опытный разведчик Арассэ. Он нес на руках тело, завернутое в плащ. — Она еще жива, — проговорил Арассэ, ища глазами, куда можно было положить ношу. — Она? — удивленно переспросил Менелион, расчищая место на обеденном столе и накрывая его поднятой с пола тканью портьеры, — Вот сюда, вот так. Он замер, словно пораженный громом, всматриваясь в черты бледного лица лежавшей перед ним избитой и до крайности истощенной девы. — Великие Валар… — прошептал Менелион. В последующие дни главный целитель Нолдарана Эрейниона почти не отходил от Мирионэль, на сколько его заботы позволяли ему это, стараясь отправлять вместо себя помощника и прочих, подчинявшихся ему рядовых целителей, бывших при отряде. Леди Мирионэль очень медленно поправлялась и, видя улучшение, Менелион старался еще усерднее, готовя для нее лимпэ, обрабатывая заживляющим раствором страшные кровоподтеки на плечах и раны на лице, очищая и перевязывая царапины и ожоги, словно от раскаленных пальцев, на груди и животе, шепча исцеляющие заклинания. Он сам кормил и поил ее, давая пить придающий сил напиток и подобие жидкой каши из злаков и сушеных фруктов. Через несколько дней, когда они переместились к западной границе Эрегиона, возвращаясь в Линдон, главный целитель покинул подопечную, чтобы рассказать о ней Нолдарану. Мирионэль была все еще очень слаба, но жизни ее уже ничто не грозило. Первым, что она спросила, не выказав абсолютно никакого удивления тем, что видит его перед собой, было: — Тьелпе… Где Тьелпе?! После ее краткой беседы с Нолдараном стало ясно, что произошло в Ост-ин-Эдиль, и все-таки, Менелион не до конца понял подробности этой беседы. Леди Мирионэль плакала, и сквозь слезы говорила о трех кольцах, что остались в кузнице Лорда Келебримбора. Где находился сам Владыка Эрегиона, она не знала. В разоренный и покинутый его жителями город был срочно отправлен Арассэ во главе отряда разведки. Он вернулся, привезя с собой маленькую коробочку из мифрила. Оказалось, только сама Леди Мирионэль была в состоянии открыть ее. Внутри, завернутые в черный бархат, лежали четыре кольца: золотое в сапфиром, платиновое с рубином, мифриловое с цветком, усыпанным мелкими бриллиантами, и еще одно — золотое, в виде обернувшейся несколько раз вокруг пальца змейки.

***

Опытнейший главный целитель Нолдарана Артанаро, Менелион Ойотилэ, дал себе обещание, как и всегда, когда его пациент нуждался в помощи, что сделает все от него зависящее, чтобы исцелить Леди Мирионэль. Он родился в семье благородной. Отец Менелиона был одним из придворных Нолдарана Финвэ. Его ровесники, все до единого, еще в детстве раскрыли свои способности и знали, какую профессию изберут, достигнув зрелого возраста. Он же пробовал многие ремесла, но так ни к чему и не привязался сердцем. Зато, едва перейдя из детства в подростковый возраст, успел влюбиться в милосердную и тихую Эсте. Его привлекла ее кротость и бесконечная доброта. Каждый день он повадился приплывать на остров посреди озера Лорелин, где располагались ее палаты и лазарет и где она заботилась о страдающих духом и телом. Юный Ойотилэ наблюдал за тем, как она работает, и не переставал восхищаться ею. «Я и тебя научу» — сказала ему Эсте с кроткой улыбкой глядя в глаза, когда он осмелился вслух высказать ей свое восхищение. Несколько лет подряд Менелион обучался у Эсте врачеванию. Терпеливо и вдумчиво он постигал ее искусство, заучивая наизусть заклинания, названия растений, формулы и рецепты, поражаясь тому, насколько неисчерпаемы могут быть ресурсы памяти. Когда Нолдаран Куруфинвэ поднял мятеж против Валар, Ойотилэ едва достиг совершеннолетия. Принц Нельяфинвэ призвал его, не умевшего сражаться, в свою свиту, в Исход. Менелион с тяжелым сердцем отправился к Эсте — прощаться. — Ну, я пойду, — сказал он, силясь сдержать слезы. — Иди, — коротко ответила она, а потом прибавила, — Но обязательно возвращайся. Я тебя буду ждать здесь… Долг есть долг, и Менелион перевязывал резаные раны нолдор в Альквалонде, боролся с морской болезнью во время плаванья к берегам Эндорэ, валился с ног от изнеможения при Дагор-нуин-Гилиат, оплакивал гибель Нолдарана, потом оплакивал потерю принца Нельо. Его радости не было предела, когда, спустя двадцать семь долгих лет Анора, его господин, Лорд Нельяфинвэ, был чудом освобожден из плена и привезен в Митрим своим кузеном. Ойотилэ лично взялся выхаживать его, готовый не спать по трое суток к ряду. Принц Финдекано следовал за ним как тень, не отходил от постели кузена, и Менелион начал опасаться, что придется выхаживать и его, так он ослабел и измучился. Выздоровление главы Первого Дома принесло ему, совсем мальчишке, титул главного целителя при старшем феаноринге и его личной свите. Долгое время, пока продолжалась осада Ангамандо, Менелион жил спокойно, экспериментируя с химическими элементами и растениями, создавая новые лекарства — мази, растворы, напитки. Во многом благодаря Менелиону и его помощникам, которых он, после тщательного отбора, приблизил к себе, посвятив в секреты целительства, гарнизон крепости Маэдроса смог с относительно незначительными потерями выстоять в дни осады Химринга в Дагор Браголлах. Звездным часом в его карьере и, одновременно, одной из самых страшных страниц в истории нолдор, стала Нирнаэт Арноэдиад. Тогда Менелиону показалось, что он и его квенди спустились в глубины преисподней Моринготто, в огненно-кровавый ад. Всегда спокойный, кажущийся медлительным, но внимательный и умеющий быть проворным, Менелион и тогда не потерял присущей ему выдержки. Он думал часто об Эсте — как бы она повела себя, что бы сказала, очутись она на его месте. Это помогало ему преодолевать любые невзгоды и оставаться верным себе и своему делу в любой ситуации. Менелион никогда не считал тех, кому он оказал помощь, не делал между ними различий и никогда не гордился своими умениями, знаниями и опытом. Он выполнял долг. По долгу службы, а отчасти из привязанности к принцам Первого Дома, он после Нирнаэт отправился в Амон-Эреб. Менелиону за его целительскую практику довелось лечить всех семерых. Он перевязывал раны оставшихся в живых феанорингов после похода на Дориат, потому что долг диктовал ему это, по той же причине он отправился с ними в Арверниэн. Насмотревшись на тот ужас, что творился в гаванях, во время нападения отряда четверых его принцев, Менелион понял, что больше он не может продолжать нести службу. Это шло в разрез с его убеждениями. У него на глазах погибли принцы Амбаруссар, и, передав их тела Лорду Канафинвэ, главный целитель Первого Дома сложил с себя полномочия. Долг его, он чувствовал это, был в том, чтобы помогать раненым из Арверниэн. Он с командой верных помощников остался в разоренном поселении, чтобы хоть как-то загладить перед пострадавшими и перед Высшими Силами ужасные деяния тех, кому долгое время предано служил. Там, на развалинах поселения в устье Сириона, его и нашел прибывший туда с острова Балар будущий Нолдаран Эрейнион. Он сразу распознал в Менелионе опытного и талантливого целителя и просил присоединиться к нему. Так Менелион прошел со своими помощниками Войну Гнева, не раз спасая жизни лучших и храбрейших из воинов будущего Владыки Линдона. После победы он обосновался в столице, при дворе Гил-Галада, отказавшись вернуться в Аман. В мирное время главный целитель не находил себе места и чувствовал себя ненужным. Как бы страшно это ни звучало — его стихией была война. В походе, в ужасающих условиях, среди лишений, неудобств, вида крови, страшных ран и смерти, Менелион чувствовал себя на своем месте, там, где он должен быть, чтобы суметь помочь. Он не уставал поражаться тому, какой долгой может быть память. Менелион помнил Эсте. Часто вспоминал ее, но ни разу не пожалел об отказе вернуться в Благословенные Земли. Он порой горько сожалел, что не владеет врожденной сильной магией синдар, которые умели исцелять наложением рук, заклинанием, верным словом. А больше не сожалел ни о чем. Теперь при дворе Нолдарана все синдаризировалось. Говорили и писали все только на языке синдар. Он тоже привык к нему. Даже Мирионэль называл «бренниль», на синдарский лад. Многое видел за свою жизнь главный целитель. И все помнил. Высокий, стройный, обладавший тонкими чуткими пальцами, внимательным взглядом и твердым голосом, вселявшим в его пациентов уверенность и спокойствие, Менелион даже для бывалых воинов был примером бесстрашия, благородства и верности своему долгу.

***

После победы под стенами Имладриса, Мирионэль, уже набравшись достаточно сил, верхом вступила в город в числе приближенных Нолдарана. Навстречу им, блестя в лучах заката серебром доспехов, вышла Леди Галадриэль, сказав, что Лорд Элронд сможет вскоре присоединиться к их обществу. На следующий день Элронд действительно присоединился к ним за обеденной трапезой, как и Леди Келебриан. Поначалу Галадриэль казалась опечаленной, но, в то же время, ее щеки окрасил едва заметный румянец, когда они заговорили о возвращении в Лориэн. — Мы и так слишком долго злоупотребляли твоим гостеприимством, — сказала она с улыбкой, обращаясь к Элронду, — Ждем тебя в скором времени у нас, в Лотлориэне. Учти, ты не можешь отказаться от приглашения, — она лукаво прищурилась. Лорд Имладриса учтиво склонил голову, не произнеся ни слова. Паузу в беседе прервал Нолдаран Эрейнион: — Моя Леди, друг мой, — он смотрел попеременно на Галадриэль и Элронда, — мы должны будем переговорить без свидетелей. Надеюсь, дамы простят нас... Он взглянул на Келебриан и печальную Мирионэль, которая сидела за столом, устремив взор в тарелку. Даже встреча с родичами, на которую она уже не рассчитывала, не смогла ее порадовать. К числу горьких потерь присоединилась еще одна — Тьелпе, встреча с которым теперь была возможна лишь в чертогах ожидания.