Под Варды синими сводами

      Время от времени, особенно в летний период, случалось, что солнечным зайчикам удавалось проникать за плотные портьеры, занавешивавшие окна его покоев. Для Артано это было знаком того, что погода снаружи стоит теплая и даже в той части Великого Леса, посреди которой возвышался обжитый им холм, светит яркое солнце. В такие дни пауки и орки сидели в своих норах и пещерах, не смея показывать носа из темноты убежищ. Они не выносили солнечного света. Сам Артано вполне мог пребывать под его лучами сколь угодно долго. Он был равнодушен к свету солнца. В последние столетия он постепенно сделался равнодушным ко всему. Им овладела апатия, мучительная тоска. По природе своей он всегда был склонен к задумчивости, мечтательности и сосредоточенной кропотливой работе. Иногда он делал кое-какие вещи: украшения, рукояти кинжалов, цепочки для конских сбруй, клинки различной формы и длины — при замке была большая кузница, она же и мастерская. Всякий раз, начиная какую-нибудь работу, Артано думал о том, для кого на предназначена. И пусть те, для кого он творил, никогда даже не узнают, что он выковал для них диадему или ожерелье, саблю или кинжал, но пока они куются, пока работа не завершена, чтобы она кипела и спорилась в его талантливых руках, было необходимо вдохновение. А вдохновение Артано черпал в мыслях о них, далеких и потерянных, кто оставил след в его душе. Он ждал. Нужно было набраться сил. А может быть, он просто ждал, сам не зная чего. Своих подручных и приспешников он старался убедить, что все идет согласно его планам, что он вот-вот снова обретет Кольцо, а пока необходимо собирать армии, формировать новые силы, строить планы по захвату все новых областей Средиземья, разрабатывать стратегию победоносной войны… Сам с собой он часто думал, особенно в дни, когда солнцу случалось прорваться тонкими яркими лучами на полированные гранитные плиты пола в его комнатах, что совсем не уверен в том, что говорит другим, и в том, чего хочет сам. Чего еще он ждет от своего существования, после всего, что он пережил, после всего того, что с ним было? Казалось, его покинул азарт, желание бороться за что-либо. Убивать стало скучно. Вид чужих страданий и чужих смертей не приносил ни малейшего удовлетворения. Как, впрочем, не приносил его никогда. Все-таки Артано был Повелителем Воинов Ангбанда, главнокомандующим его ратями, военным стратегом и полководцем. Он сражался и убивал своих противников на поле брани, никогда не позволяя самому себе беззаконие и бесчинства, которые устраивал Мелькор. Пленников Артано тоже подвергал пыткам лишь в случае необходимости. Сначала он всегда старался запугать свою жертву, устрашить, обмануть, если возможно. Физические воздействия были последним в арсенале его средств. Большинство им плененных ломалось еще на стадии запугивания. Умея проникать в мысли других, Артано зачастую не нуждался в том, чтобы пленник рассказывал ему что-либо. Если разум его был открыт, Артано был способен прочитать его до самого дна, до самых потаенных и сокровенных желаний и чаяний. Если же в деле получения сведений доходило до пыток, Артано старался перепоручить это занятие самым свирепым из своих орков, снабжая их изобретенными им хитроумными машинами для выбивания сведений. Сам же он удалялся в свои покои, где вдали от истошных криков и стонов запредельной боли, терпеливо ожидал донесений о полученной под пытками информации. Для Артано было важно не замарать собственных рук. Всю черную работу за него проделывали другие. Он отдавал страшные приказы, но исполняли всегда: волки, орки, тролли, варги, харадрим, черные нуменорцы, назгулы. Кто угодно, только не он. Артано никого не убивал сам, кроме как в честном поединке. Никого, кроме нее, конечно. «Юный гонец», дева, полукровка, по-своему она была любопытна самой невозможностью своего появления на свет. Такая, как она, должна была самим фактом своего существования вызывать недоумение. Как бы ни было, а убил ее он. Смерть она заслужила, но Артано предпочел бы, чтобы с ней расправились другие. Тогда Артано поразился ее силе — она сумела разрушить чары, которые он воздвиг для нее. Когда Артано потянулся к орущему ребенку, чтобы вырвать его из ее рук, она зажмурилась, вся сжалась в комок, прижимая его к себе, и вдруг наведенный им морок исчез, и она поняла, что стоит посреди голого холма, где только предстояло заложить фундамент замка, который предстал ее глазам. Тут же она бросилась бежать вниз по склону, да так быстро, что Артано не сразу кинулся в погоню. Он сожалел, что был тогда абсолютно один. Будь с ним несколько варгов, или проворных пауков, они бы живо смогли догнать ее. Он бежал быстро, но настиг ее совсем не сразу. Ребенка при ней не было. В пылу погони и в плену крайней степени гнева он схватил ее, развернул лицом к себе и молниеносно проткнул насквозь ее хрупкое тело своим мечом. Она даже не вскрикнула. А когда она упала наземь, сливаясь в темноте с черной травой, Артано сначала хотел уйти, но потом повернулся к лежащему у его ног трупу и одним мощным разрядом черной магии Тано испепелил его без следа. Ему не хотелось видеть это тело, беспомощно лежавшее перед ним и красноречивее любых обвинений говорящее ему о том, что он постепенно, сам того не замечая, уподобился Мелькору. Артано даже убивал как Мелькор — без правил. Убивал безоружных, убивал исподтишка, убивал из каприза, из мести, с досады, от чувства собственной ущербности. Теперь Артано ждал чего-то, набирался сил перед очередным витком войны, которой не было конца. Война, битва, свирепая бойня, клубящиеся низко над поверхностью темные облака, молнии, прорезающие небо, зловещие раскаты грома, сливающиеся со звуками барабанов, текущая с вершины Ородруина раскаленная лава, плавящаяся и гудящая земля под ногами. Долина Горгората с ее исстрадавшейся землей, бесплодной, безжизненной, превратившейся в пыль и пепел. И, конечно, этот неповторимый запах: запах гари и паленой плоти, запах стали и железа, запах страха и крови, смрад орков, смрад смерти повсюду. Что же, он наберется сил, он все тщательно продумает, найдет Кольцо, отстроит заново великую цитадель в своем уделе на юго-востоке, созовет неисчислимые тысячи воинов под свои знамена. С ним его верные слуги: Ангмир и прочие кольценосцы, с ним его глашатай, с ним орки Мории, с ним верные харадрим, истерлинги, смертные страны Рун, пиратствующие мореходы Умбара, а с некоторых пор и его старый приятель по отбыванию срока в кузницах Валы Ауле, всегда уступавший ему во всем, Курумо. Он хитер, но Артано хитрее. Кольцо вернется к нему рано или поздно. Скоро он выяснит, у кого оно. А пока остается только выжидать и готовиться к неизбежному. Готовиться к новой большой войне. На этот раз, это будет война, в которой он сразится за свое Великое Кольцо.

***

Все в Чернолесье уже много столетий назад привыкли к постоянному состоянию вялотекущей войны с темными силами, обосновавшимися в Дол Гулдуре. Иногда война затихала, давая обеим сторонам короткую передышку, но вскоре разгоралась с новой силой. Яркой вспышкой праведного гнева эльдар или наоборот — наглой вылазкой или засадой, устроенной орками Мглистых Гор, троллями или пауками. Каждая новая атака врага, каждое новое сражение, болью отзывались в сердцах тех, кто терял в них родных и близких. Население Темнолесья неуклонно уменьшалось. Дети перестали рождаться с тех пор, как в лесу обосновался некромант со своими мерзкими темными тварями. Народ Владыки Трандуила вел войну со злом, угрожавшим его существованию, а это означало, что о свадьбах и днях детей не могло быть и речи. В регулярной армии Таура вот уже почти тысячу лет женщины служили наравне с мужчинами. Хоть никто и не говорил об этом, а Тауриэль была уникальна. Ей было чуть более шестисот лет. Не было известно, кто являлся ее родителями. В младенческом возрасте она была найдена случайно близ южной границы леса одним из патрулей. Всю свою жизнь она прожила во дворце Владыки Трандуила и всем, что она умела, всеми навыками, воспитанием, добротной одеждой, дорогим оружием, теми немногими украшениями, которые у нее были, и даже ежедневной пищей, Тауриэль была обязана его молчаливому покровительству. Официально Таур являлся ее опекуном. Со всей серьезностью Владыка подошел к этой ответственной миссии — вырастить из попавшего в его дворец младенца женского пола смертоносного убийцу, владеющего любыми видами оружия, опасного как на расстоянии выстрела, так и в ближнем бою. С ней занимались лучшие из его воинов. Вскоре проявились ярко выраженные способности Тауриэль к акробатике, ее ловкость признавали все. Обладала она и отличавшими ее от других лидерскими качествами. Независимая, гордая, своенравная, импульсивная, Тауриэль, тем не менее, была наделена огромным упорством в преследовании поставленной цели. Она могла тренировать навыки стрельбы и обращения с кинжалами по много часов в день и уже в подростковом возрасте сделалась искусным воином, а став старше, превзошла даже Леголаса в том, что касалось мастерства рукопашной. Трандуилу многое в ней нравилось. Прежде всего ему нравилось, что она легко поддавалась его влиянию. Он сотворил из нее ровно то, что планировал — ни больше, ни меньше. Да, она была упряма, но он видел ее безграничную признательность в отношении своей персоны, а это означало, что она никогда бы не посмела ослушаться его повеления. Он и сам не знал, с каких пор начал видеть в ней нечто большее, чем воспитанницу-воительницу. Тот момент он, по-видимому, упустил. А когда начал что-то подозревать в себе по отношению к ней, было уже слишком поздно. Разумеется, он тут же стал изо всех сил сопротивляться этому, злясь, прежде всего, на Тауриэль, а не на себя самого, хотя и на себя тоже. Точнее, на ту свою часть, что вздумала перевернуть его безрадостное, полное внутренних терзаний, существование с ног на голову. Ничего не было ему ясно с того дня в отношении Тауриэль, кроме того, что она не может и не будет парой его неокрепшему юному сыну. Он этого не допустит и имеет на это полное право. Владыке нужно лишь приказать, а Тауриэль, которая навечно останется ему всем обязана, в благодарность должна быть послушна его воле. Ведь и для нее это будет благом — делать свою работу, воевать, сражаться, защищать рубежи королевства, набираться опыта на ответственном и почетном посту командира стражи Владыки Трандуила. Все остальное — химеры и только вредит ей и ее миссии. Остального никогда не будет и не может быть. Его сыну он сам выберет динет. Но не раньше, чем закончится война. А когда она закончится, этого никто не знает. Трандуилу хотелось, чтобы эта война длилась и длилась. Тогда Тауриэль всегда будет капитаном его стражи, и раз в неделю он сможет призывать ее к себе, чтобы выслушать ее рапорт о ситуации на границе. А если произойдут какие-либо чрезвычайные события, то она обязана сама явится к нему и отчитаться обо всем, ведь лишь Леголас и он, Трандуил, могут отдавать приказы командиру стражей. Даже самому себе Трандуил ни в чем не признавался, находя тысяча и одну вполне правдоподобную причину для того, чтобы не желать связи Леголаса с Тауриэль. Он страдал. Нет, правильнее будет сказать «бесился», словно запертый в клетке раненый зверь, думая о том, что они, возможно, уже связаны взаимными чувствами и обещаниями, пока он бессильно и жестоко терзается, расхаживая по своим покоям и шурша атласными полами верхнего одеяния. После мучительных размышлений Трандуил решил, что поговорит с ней о Леголасе, как только представится такая возможность.

***

Аран, Владыка, благодетель, недосягаемая горная вершина, склоны которой покрывает вечный снег, ослепительно сияющий на солнце, самый сильный, самый благородный, самый искусный воин и самый величественный Король. Примерно в таких выражениях можно было бы описать то, кем был для Тауриэль ее опекун. Она восхищалась им почти открыто, когда была ребенком, а затем подростком. Она стремилась подражать ему, походить на него в том, что касалось мастерства ведения боя, бесстрашия, присущей Тауру выдержки и непревзойденной воинской доблести. Затаив дыхание, Тауриэль слушала рассказы своих учителей о его героическом и самоотверженном выступлении на помощь заморским изгнанникам в Браголлах, поражающей воображение своей жутью битве с Глаурунгом в Нирнаэт и леденящем кровь каменном мешке, в который ее Владыка с армией угодил при Дагорладе. Ее собственные повседневные вылазки по уничтожению орков и пауков казались ей ничтожными и не заслуживающими никакого внимания в сравнении с величием подвигов и неувядающей боевой славой ее Владыки. Он казался ей идеальным в детстве. Тауриэль даже побаивалась его, всегда такого холодного, отчужденного, немногословного. Это из детства — вечное неутоленное желание получить слова его одобрения, похвалы, благодарности, или хотя бы взгляд, который только ей одной бы сообщил, как он признателен за ее службу. Незаметно даже для самой себя Тауриэль в какой-то момент осознала, что Таур Трандуил еще и самый прекрасный собою эдель, которого она когда-либо видела. За этим, вгонявшим ее в краску, открытием последовали и другие. Она открыла в себе самой какие-то новые, прежде остававшиеся скрытыми, грани, а в Трандуиле ей стали очевидны такие стороны его характера, которые она смело могла бы назвать отталкивающими. Ее Владыка был надменным, раздражительным, заносчивым, бесчувственным, безразличным к судьбе окружающего его королевство мира. Он был помешан на желании соблюдать традиции древних королей, идее контроля над всем и вся в пределах Темнолесья и всякий раз, что она видела его, он наливал себе крепкое вино, которое, впрочем, почти не сказывалось на его настроении. Война была ее профессией. Это было единственное, что она умела делать по-настоящему хорошо и единственное, что действительно было ей интересно, и на чем она сосредоточила свое существование. Она не нуждалась ни в чем другом. Точнее, не могла признаться себе в том, что нуждается и даже в большей степени, чем многие в том, что необходимо каждому живому существу. Командир пограничной стражи Темнолесья отчаянно нуждалась в любви, в том, чтобы дарить и получать ее. Ее неисчерпаемые запасы любви были загнаны так глубоко в недра ее души, что извлечь их из глубоких шахт и расщелин поначалу не представлялось возможным. Но такое впечатление было в корне неверно. Как только она почувствовала даже самый малый зачаток того, о чем не смела и мечтать — восхищение ею, любование ею как женщиной, а не просто ловкой воительницей, душа ее раскрылась тут же навстречу этому чувству, ответив глубочайшей благодарностью и нежнейшей привязанностью, которые многие путают с любовью. Могло ли это чувство стать настоящей любовью? — вполне, благо, претендент в возлюбленные был одним из достойнейших представителей своей расы. Сама того не подозревая, отвергая и сопротивляясь изо всех сил тому, что подобно вражескому лазутчику, проникло в нее, Тауриэль слишком поздно поняла, что сердце ее, к несчастью, было давно занято. Это молодое, неопытное, горячее сердце оказалось беззащитно перед нанесенной ему раной, хоть и сопротивлялось долгое время ее отравляющему воздействию, ведя бесконечную, изматывающую войну само с собой. Войну против собственных чувств многим суждено в итоге проиграть.

***

— Тауриэль! — окликает командира стражи в полутемном коридоре глубокий голос, от которого мурашки волнами по коже, а сердце падает куда-то в область желудка. — Да, Араннин, — замирает она, стараясь не смотреть на своего Владыку и не выдать дрожью в голосе охватившего ее волнения. — Завтра утром ты придешь ко мне для доклада, — приказ, не терпящий возражений, как и всегда. Холодные, устремленные на нее глаза, блеснули в полутьме плохо освещенного коридора. Черные брови сошлись на переносице. Вертикальная морщина четче обозначилась меж сведенных бровей. — Хорошо, я приду... Тауриэль кланяется даже ниже, чем это положено, чтобы он не видел выражения ее лица, поджимает губы и тоже хмурится. Он, тем временем, уже скрылся из виду в глубине коридора, словно растаяв в холодном воздухе, прошелестев полами верхнего одеяния.