Под Варды синими сводами

      Владыка Темнолесья редко выходил из своих чертогов на поверхность окружавшего их леса. Когда это случалось, он собирал волосы в хвост, стягивая их черной лентой. Наряд его был прост и как нельзя лучше подходил для лесных прогулок. Поверх хлопковой рубашки он надевал простой темно-зеленый бархатный кафтан, плащ из грубой шерсти, с пряжкой в виде зеленого листа, опоясывался поясом из твердой, кое-где потрескавшейся, кожи, к которому прикреплял пару кинжалов и короткий меч, и так, никем не узнанным, бродил по лесу, погруженный в свои думы. Доверяя ногам нести его туда, куда им самим было угодно направить шаги, он не заботился о том, куда идет. С того дня, когда ему явился Белег, прогулки по своему лесу Трандуил стал совершать регулярно. Было ли явление наставника привидевшимся ему сном, или пьяным бредом, или же тень Куталиона действительно посетила его чертоги, а данных Белегом советов Трандуил не забыл. Правда, не всем этим советам легко было следовать. Как бы ни было, а гулять в полном одиночестве и вправду оказалось очень полезно. Так, шагая по одному ему ведомым тропам, или даже без всякой тропы, углубляясь в чаши, Трандуил мог размышлять обо всем, что окружало его, да и том, далеком, что было безвозвратно потеряно или недосягаемо теперь для него. Бродя по своему лесу, его Владыка никогда не был по-настоящему один. Его окружали многочисленные лесные обитатели — звери и птицы, ставшие с некоторых пор для него милее всех прочих собеседников. Они же признавали его своим Владыкой, выполняя его просьбы и поручения. Во время этих прогулок он позволял себе ненадолго снова превратиться в Лиса, и его мысли переносились далеко от чащ Темнолесья как в пространстве, так и во времени. Он умел ступать неслышно даже по опавшей осенней листве и растворяться среди стволов вековых деревьев, тая в воздухе, подобно видению или мороку. В высоком стройном эльфе, одетом в дорожный костюм лесного странника и уверенной пружинящей походкой идущем через заросли, нельзя было узнать надменного и гордого Таура Великого Леса, Трандуила, сына Орофера. Восседая на стоявшем на возвышении троне парадной залы и принимая посланников Лотлориэна или Имладриса, Владыка Трандуил представал своим гостям совсем иным. Он сидел, гордо вскинув острый подбородок, смотря на них сверху вниз своими прекрасными глазами, подобными двум прозрачно-зеленым топазам, одетый в парчовый кафтан серебристо-голубого цвета, богато расшитый серебром и бриллиантами. Высокие черные сапоги на его стройных ногах начищены до блеска, кроваво-алая тяжелого атласа мантия, ниспадая с правого плеча, пышными тяжелыми складками раскинулась вкруг трона. Пальцы унизаны перстнями, в левой руке драгоценный жезл, вырезанный из бука и украшенный извилистыми ветвями белого золота с блистающими среди них ягодами из самоцветных камней, на груди Таура красуется, поблескивая крупным бледно-зеленым опалом, брошь, скрепляющая ворот королевского одеяния. Роскошные, доходящие до пояса, серебряные с золотистым отливом волосы Владыки водопадом спускаются по плечам и спине, на его голове драгоценный венец из белого золота в виде переплетенных между собой тонких древесных веточек, поддерживающих небольшой зеленовато-белый опал, расположившийся посередине надо лбом. Картина подобного величия и самодовольства не могла не производить впечатление на приходивших к нему, будь то доверенные лица Лодра Элронда, или послы Лотлориэна, не говоря уже о тех немногих из эдайн, которым дозволялось вступить на территорию его владений и предстать пред очи их хозяина. Он не успел спросить Белега о ней, о Королеве. Как же он жалел об это сейчас! Наверняка его наставник что-то знал о ней, а если и не знал, то все равно смог бы найти слова, чтобы хоть ненадолго унять его ставшую вечной тоску, что как боль от давно полученной и незаживающей раны, к которой он уже привык, сопровождала его денно и нощно. А что он говорил о Тауриэль? Зачем он это сказал ему? Заботиться о ней? Быть с ней помягче? Куда уж мягче, ведь он согласился приютить ее у себя во дворце, следил за ее воспитанием и обучением, был ее опекуном. До сих пор все его придворные, да и сами стражи, обсуждают ее назначение на пост командира. Он, известный своей параноидальной привычкой к соблюдению традиций и обычаев, принятых еще у Таура Элу, назначил ее — совсем молодую, неопытную девушку с упрямым и своевольным характером командовать матерыми воинами, прошедшими вместе с ним не одну битву. Хоть он всегда держался с ней предельно отстраненно, стараясь быть даже холоднее и надменней, чем с прочими, а это его решение породило немало сплетен и домыслов среди придворных и прислуги, о чем Трандуил прекрасно знал. Иногда он даже почти желал, чтобы бесшабашная Тауриэль не вернулась из очередной вылазки к границам, так одной иглой в его израненном сердце стало б меньше. Когда же она возвращалась, он, прикрыв глаза, ощущал противоестественную радость, которую отрицал бы даже под пыткой. Скрыть эту затоплявшую его душу радость от созерцания подтянутой, стройной и, в то же время, женственной фигуры командира стражи, Трандуилу помогало то обстоятельство, что с некоторых пор его юный йонн стал отправляться вместе с ее отрядом на все, даже самые опасные и рискованные, задания и патрулирования. Леголас был неравнодушен к Тауриэль. Особенно отравляли ему искаженное и тщательно скрываемое даже от себя самого счастье от мыслей о Тауриэль рапорты Леголаса по возвращении из патруля. Его сын приходил к нему в покои и начинал восторженно мямлить про то, как Тауриэль храбро сражалась сегодня… Невыносимо! Она — ничтожная, жалкая, глупая, безродная девчонка и не может, просто не имеет права кружить голову его сыну! Особенно потому, что она уже успела отнять сон и покой у его несчастного, истерзанного болью от потери любимой жены, отца. Вчера Леголас упрекнул его в бессердечии, сказав, что его холодная бесстрастность и презрительное отношение к ближнему уже стали притчей во языцех среди жителей Средиземья. Трандуил не помнил, когда эта маска холодного презрения заменила ему все эмоции, которые может выразить лицо своей мимикой, но по-другому уже не мог. При этом, Владыка Темнолесья бессознательно воздействовал на всех, кто его видел, чарами притяжения, подобно тому, как другие бессознательно пользуются столовыми приборами во время трапезы. Непрерывно практикуя это магическое воздействие, и не отдавая себе в этом отчета, он настолько преуспел в его использовании, что даже заклятые враги, едва увидев его, против воли начинали чувствовать к нему влечение, смешанное со злобой от его высокомерного и пренебрежительного обращения. Он брел по осеннему лесу, мягко ступая по ковру из кленовых листьев, и спрашивал себя, где тот нежный мальчик, которым он был, когда встретил и полюбил свою Каран-Итильде, свою Королеву? Лис умер для всех, кроме нее. А она умерла для всех, кроме Владыки Великого Леса. Прошло почти три тысячи лет, а его разум до сих пор так и не принял до конца ее гибель. Зло отняло ее, его Королевы не было нигде, ему не дано было найти ее здесь, в этих лесах, на просторах Эа, куда бы он ни отправился. Было непостижимо для него, как мир мог продолжать существовать без нее? Как он мог продолжать существовать без нее? Ведь он дышит, чувствует, ходит, говорит, а солнце светит, как и луна, как звезды, как если бы она все еще была где-то рядом, где-то совсем близко. Мир жил, как если бы Каран-Итильде где-то скрывалась от него, спрятавшись в лесной чаще или в гроте, за стеной водопада, в котором они провели столько счастливейших в его жизни часов, или за какой-нибудь дверью одного из множества коридоров его подземного дворца. Казалось, ему лишь нужно отыскать ее, чтобы обрести вновь, уже навсегда, и не выпускать больше из крепких объятий. Трандуил винил себя в ее смерти — он не уберег ее, не защитил, не спас. Он винил себя в том, что, оправившись от ранений, так и не отомстил за нее, поддавшись увещеваниям советников о том, что он — их единственная надежда, что его безрассудство обречет его народ на гибель. Они говорили — он должен думать обо всех его подданных — эльдар и нандор, королева погибла, но он выжил и у него есть новорожденный сын — наследник, который нуждается в его опеке, сейчас нужно восстановить силы, оправиться от нанесенного ему Врагом удара и продолжать с достоинством править. Израненный, Трандуил долгое время находился между жизнью и смертью. Даже имя единственному сыну — продолжению их обоих на этой земле, дал Саэлон, выхаживавший самого Трандуила после той схватки с Ненавистным Врагом. Его оруженосец назвал ребенка просто — Зеленый Лист, найдя его в лесу, неподалеку от места ее гибели, завернутого в покрывало и кричащего от голода, укрытым большим листом широколистного майника. Сама она назвала бы его Эртарион. Галадриэль предсказала их сыну великие дела, сказав, что он будет способствовать сплочению народов, населяющих Средиземье, против Врага. Если бы не Леголас, он, наверное, едва залечив раны, снова надел бы доспехи, прикрепил мечи и отправился прямиком в Дол Гулдур и пусть бы его схватили и пытали, разрывая плоть на кусочки, пусть бы потешались над ним Враг и его мерзкие твари — сердце в груди Трандуила разорвалось бы раньше, чем они успели бы прикоснуться к нему. Гордость и презрение Владыки Темнолесья к несправедливому миру, вынуждавшему его жить в нем без его Королевы целую вечность, лишь призваны были скрыть скорбь и незаживающую рану от потери, искалечившей его душу. Но его Королева любила их сына больше всего на свете, больше чем жизнь, и он не мог покинуть его, сделав напрасной ее жертву. Леголас был похож на отца. Ростом принц Темнолесья был чуть ниже его, унаследовав, при этом отцовскую стать, прекрасные зелено-голубые глаза, изысканный рисунок рта. И все-таки, что-то неуловимое в его чертах было от нолдор: чуть широкие скулы, чуть изогнутая форма черных бровей и волосы — они были светло-золотистого оттенка. Должно быть, этим оттенком Леголас был обязан соединению его серебряных и ее темно-русых волос. А характер его был как у его матери, и теперь, когда принц уже был вполне взрослым эльда, Владыка отчетливо видел это. Трандуил мало занимался его воспитанием, перепоручив сына заботам Саэлона. Тот учил малыша просить у деревьев целебный вкусный сок, называл имена растений и звезд, водил по лесу, показывая его самые отдаленные уголки и тайные, известные только Тауру Трандуилу да его оруженосцу, поляны и гроты, обучал стрельбе из лука, метанию кинжалов, приемам рукопашного боя. Владыка лично взялся обучать Леголаса чтению и письму. Во время этих занятий он почувствовал, что ему было тягостно находиться рядом с сыном. Принц был на удивление смышленым, схватывал на лету все, что он ему рассказывал, и Трандуил сам не знал, что так угнетает его во время общения с ним, но раздражался и сердился на сына и на себя, хмурил брови, тер переносицу, прикрывал веки. Он боялся быть слишком мягким с ним, избаловать, и от этого делался чрезмерно требовательным и отстраненным. Сам не заметив, как пришел к каменистому берегу маленького холодного озера, что находилось в опасной близости от начинавшихся в нескольких лигах к югу искаженных участков леса, Трандуил решился и стал взбираться, вспоминая каждый выступ в скале, с правой стороны водопада ко входу в потайную пещеру. Он не был здесь с тех пор, как они с Мирионэль последний раз отдыхали в ее прохладных недрах после долгой прогулки, еще перед Дагорладом. За прошедшее время водопад не обмелел, но каменный выступ у входа в пещеру истончился, изгладился и, казалось, стал короче, и Трандуил с особой осторожностью ступал на его скользкую поверхность, чтобы затем оказаться внутри пещеры. Скользнув внутрь, Трандуил уже предвкушал, как сидя в глубине, окруженный темнотой, предастся сладостным воспоминаниям в одиночестве, никем не видимый, как вдруг услышал испуганный и такой знакомый мальчишеский голос: — Кто здесь?! Из темноты пещеры, в глубине которой был зажжен переносной фонарь, к нему приближалась командир его пограничной стражи. В руках у нее был лук: тетива натянута, стрела нацелена прямо на него. Холодная злоба захлестнула Владыку: — Это я должен спросить тебя, почему ты не на боевом посту, а скрываешься здесь от дел твоей службы? — презрительно оглядывая ее, ледяным тоном отвечал Трандуил. Она широко раскрыла глаза, тут же потупилась, опустив оружие, кладя стрелу обратно в колчан, что был у нее за спиной. — Прошу прощения, — не смея поднять глаз, произнесла севшим от волнения голосом Тауриэль, — Я иногда отдыхаю здесь… Граница близко и я прихожу сюда, когда все спокойно и… когда хочу побыть одной. Простите… — все также опустив темно-рыжие ресницы, отвечала она. Ничего нелепей и придумать было нельзя! Тауриэль, оказывается, давно обжила его пещеру, и Трандуил мучился и злился, не зная, что будет хуже — ретироваться немедленно прочь или остаться. В конце концов, он решил, что прикажет ей уйти. Взглянув на нее снова, он нервно сглотнул — до того его юная воспитанница напоминала сейчас Мирионэль в тот день, когда он первый раз привел ее сюда. На ней был тогда точно такой же темно-зеленый укороченный камзол, кожаные штаны, пояс с серебряной пряжкой, мягкие невысокие сапожки… Проклятие! Стараясь не смотреть на застывшую перед ним со склоненной головой Тауриэль, Владыка Темнолесья, хмурясь, прошел вглубь пещеры и сел на то место, где они когда-то сидели с Мирионэль, слушая доносившийся снаружи шум ледяной воды, падавшей с высоты. Шкур, что он приносил туда, конечно, уже давно не было, и он уселся на расстеленный плащ, принадлежавший его воспитаннице, оглядываясь по сторонам, снедаемый догадками о том, что Тауриэль кого-то ждала здесь. — Ты кого-то ждала? — тут же решил прояснить ситуацию Трандуил. — Нет, Владыка, — отвечала она с едва уловимой дрожью в голосе, — Это место мне служило для уединения. Никто не знает о нем. Услышав ее ответ, Трандуил с облегчением прикрыл глаза и вздохнул, замерев в таком положении. — Вам нехорошо? — услышал он через некоторое время прямо над собой, — Я должна уйти? — Тауриэль стояла теперь над ним, совсем близко. Так близко, что можно было протянуть руку и дотронуться до ее бедра, огладить его… Замотав головой, снова прикрывая глаза, Трандуил медлил с ответом. Ему хотелось и не хотелось, чтобы она ушла сейчас. — Послушай, — наконец, сдаваясь, выдавил он из себя, — Тауриэль… Она внимательно вглядывалась в него, ожидая его указаний, блестя в полутьме выразительными ореховыми глазами, создавая этим дополнительное напряжение. У Трандуила вспотели ладони, чего он сам никогда бы не ожидал от себя. Она была так близко. Набрав в грудь воздуха, он произнес, растягивая слова: — Я хотел просить тебя, — говорить было трудно, — я прошу тебя быть осторожней… когда сжигаете трупы пауков и орков. Проследи, чтобы огонь не повредил деревьям и лесным животным, — его голос окреп, — Найди подходящее открытое место, где можно было бы это делать, не причиняя вреда лесу. А сейчас иди, ты не можешь надолго оставлять вверенных тебе воинов без командира. — Да, Владыка, — она отступила на несколько шагов, поклонилась, и спешно принялась собирать свои вещи, складывая все в бывшую при ней небольшую кожаную сумку и в карманы камзола. Перед тем, как покинуть пещеру, спрыгнув с выступа влево, Тауриэль еще раз коротко поклонилась. Она ушла, так и не решившись попросить свой плащ. Выждав какое-то время, чтобы увериться, что Тауриэль уже отошла от пещеры на некоторое расстояние, Трандуил поднялся на ослабевшие ноги, поднял с пола пещеры плащ командира стражи и, не удержавшись, поднес к щеке в том месте, где располагалась застежка-фибула в виде зеленого листа. Он сначала легонько терся щекой о грубую, чуть колючую ткань, постепенно зарываясь в нее лицом, вдыхая ее запах, и с силой сминая плащ меж пальцев.