Под Варды синими сводами

Сегодня вечером я пришёл В те места, которые тебе знакомы, Туда, где суровое сердце Не сможет обидеть. Туда, где обжигает страсть, но если убежать, Она отпускает тебя, И не мчится за тобой и не губит тебя, Можно лишь смотреть ей вслед.

Пеппино Турко. Funiculì, Funiculà*

      За столом, уставленным кушаньями и графинами с вином, напротив меня сидел нарядно одетый, блистающий венцом из белого золота с самоцветами, принц Хитлума. Он задумчиво глядел на меня и почти не притрагивался к пище. Я уже привыкла к обилию драгоценностей, каковое было в обычае у мужчин из аманьяр. Перстни, подвески и ожерелья, обручи и драгоценные самоцветы, искусно инкрустированные в златотканые орнаменты, украшавшие кафтаны, жемчужины, вшитые в кромки воротов рубашек, драгоценная вышивка на тяжелых атласных тканях верхних одежд и плащей с кровавой аксамитовой подкладкой, пышные узлы на широких объемных поясах из сияющего шелка, опоясывающих тонкие талии. Все это я воспринимала как часть того мира, в котором я была теперь своей. Блеск самоцветных камней и переливы золота особенно подчеркивали тонкую красоту черт принца. Он казался совсем юношей, даже его фигура в подогнанной по ней одежде выглядела по-мальчишески тонкой и гибкой. Видя, что я пробую стоявшие передо мной угощения, он обратился ко мне: — Надеюсь, наши северные дары природы придутся тебе по вкусу, дочь Морьо. Здесь она не балует нас теплом и разнообразием, — в голосе его слышались печаль и разочарование. — Благодарю вас, принц, я в восторге от угощений! — искренне восхитилась я вкусом пищи. — Путь к вам неблизкий, и я уже давно не сидела за накрытым столом. — Да, путь в наши края лежит через пустынные земли, — задумчиво сказал он, — но я уверен, тебе не пришлось скучать в дороге, ведь рядом были твои родичи… — Верно, в пути мне не было скучно, — я чувствовала в нем какое-то напряжение, стараясь уловить скрытый смысл его слов. Принц посмотрел мне в глаза своими фиолетово-синими глазами-озерами и спросил: — Он, конечно, рассказывал тебе о нас, о Хисиломэ, об отце? — Да, конечно, но не так много, как вы думаете. Атар нечасто рассказывает о родне… — Я говорил о Майтимо… — опуская глаза, молвил Финдекано. Найдя взглядом дядю Майтимо, который в тот момент стоял в другом конце залы, у накрытого стола, беседуя с несколькими золотоволосыми рослыми нолдор, я пожалела о том, что не была сейчас рядом с ним. Тем временем отец, с которым нас разделяли несколько пустующих кресел, поднялся с места и, вежливо поклонившись Нолдарану, спешно покинул залу. — Знаю, вы с дядей всегда были очень дружны, — заметила я, поддерживая нашу беседу. — Вы в одиночку спасли Майтимо из плена, я наслышана об этом великом подвиге… Я чуть не ляпнула, что меня удивляет эта странная холодность, которую я заметила сегодня между ними, но, к счастью, он перебил меня на полуслове: — Ты думаешь, мои чувства к нему навязаны искажением? Он тоже… — гневно прошипел принц, проследив направление моего взгляда. Его глаза сузились, крылья носа затрепетали, ярким всполохом резанули взор самоцветы в его венце. Мы оба замолчали, уставившись каждый в свою тарелку. О характере чувств, питаемых ими друг к другу, нередко говорили даже у нас, в Таргелионе: в комнатах для прислуги крепости, в приемных военачальников отца, на улицах. И все были единодушны во мнении, что раз эти двое соблюдают должные приличия, то заслуживают наименее возможного осуждения. Отец не обращал на досужие пересуды ни малейшего внимания. Мы никогда не обсуждали с ним ничего, что касалось личной жизни его братьев. После затянувшейся паузы, рассудив, что должна что-то ответить, я произнесла: — Принц Финдекано, я не вправе рассуждать о вещах, касающихся вас и Майтимо. Думаю, он был бы рад возможности объясниться с вами. Вы можете поговорить с ним… — Он противится своей природе, врет сам себе, — хмурясь, с горечью произнес мой собеседник. — Мой дядя поступает так в соответствии со своими представлениями о законах Эру. Вам больно, я вижу, но, если вы поговорите с ним, вам обоим станет легче… Не зная, что следует говорить, я лепетала первое, что приходило на ум, сознавая бессмысленность сказанного и стыдясь затронутой темы. Финдекано прикрыл глаза, продолжая хмурить черные брови. Затем вздохнул, залпом выпил вина. — Нет, видно, до обновления Арды нам не суждено объясниться, дочь Карнистиро, — устало выдохнул он. — Майтимо не желает ничего знать и слушать. Для него есть только Клятва, только долг, только приличия, а его самого как будто нет за всем этим. Даже тень его отца для него живее и дороже моей любви. Я смертельно устал, испортился, исказился, стал завистлив. Я завидую твоему отцу, что смог вопреки Клятве, проклятью Намо, Приговору и всему на свете быть рядом с твоей матерью, я завидую атани, потому что они смертны… Смерть была бы для меня спасением из того ада, в котором я вынужден жить столетиями! А знать, что и в Возрожденной Арде придется притворяться, соблюдать приличия, опасаться, как бы не выдать себя словом или поступком, прятаться и быть отвергнутым! Что может быть страшнее этого?! Он говорил громко, и я испугалась, что нас могли услышать. Глаза его расширились, ноздри раздувались — должно быть, выпитое вино давало о себе знать. В ответ я покачала головой, давая кузену отца понять, что с сочувствием отношусь к его душевным терзаниям и готова сопереживать ему. Ответить было нечего. Мне было известно, что принц Хитлума около ста лет тому назад женился на прекрасной синдэ, родственнице короля Эльве Синголло, и что у них есть сын — Эрейнион, прозванный самими синдар «Сияющая Звезда». Все знали — этот брак был навязан сыну Королем Нолофинвэ с целью продолжения рода, появления наследника и для укрепления отношений с Дориатом. Супруга принца, благородная Эриен, и юный принц Эрейнион находились сейчас в зале среди пирующих. Пристально глядя на забывшегося от вина Астальдо, я подумала о его жене, о том, знает ли она, догадывается ли, и каково это — быть нелюбимой женой принца нолдор. Мой венценосный собеседник тем временем резко поднялся из-за стола, даже не взглянув на меня, и быстрыми шагами направился в сторону широко распахнутых дверей парадного входа. Перед тем, как вскочить по его ступеням, он на мгновение задержался, повернувшись в сторону Майтимо, который, в свою очередь, почувствовав взгляд кузена, обратил к нему свой взор. Краткий миг они глядели друг на друга, затем принц отвесил моему дяде поклон, больше напоминающий вызов на поединок, чем акт вежливости по отношению к родичу, и опрометью бросился вон из пиршественной залы. Тут же вокруг послышались вздохи смятения и ахи замешательства. Присутствовавшие на празднике смотрели теперь на дядю, который, вежливо улыбнувшись гостям вечера и раскланявшись с его хозяевами, спешно вышел, отправившись вслед за кузеном.

***

      Фингон бежал по знакомым узким коридорам отчего замка. «Отсижусь в своей комнате, — думал он, — неважно, что подумает отец и другие. А уж на то, что подумает он, так и вовсе наплевать!» Влетев в свои покои, принц с шумом запер кованую дверь и прижался к ней спиной. Дыхание его то и дело сбивалось, сердце колотилось бешено, щеки пылали, как от пощечин. Он сбежал ото всех самым скандальным образом, а его выходка, когда он с вызовом поклонился Майтимо прежде, чем стрелой вылететь из залы, не осталась незамеченной окружающими. Теперь о ней будут судачить сначала в гостиных и кабинетах, а потом на кухнях, конюшнях и комнатах для прислуги. Запрокинув голову так, что затылок упирался в холодную ковку на массивной двери, Фингон страдальчески прикрыл глаза. В следующий миг он медленно потянулся рукой к блиставшему на его голове драгоценному венцу и вдруг, сорвав его с себя, с размаху отшвырнул в дальний угол комнаты. Венец жалобно зазвенел, ударяясь о плиты пола. Принцу было уже все равно. Мало ли о них с Майтимо столетиями сплетничают все, кому не лень? Теперь у них будет лишь одним поводом больше… Он всякий раз с нетерпением ждал приезда своего кузена и друга. Каждый раз, как приходило известие о скором приезде Лорда Нельяфинвэ, в душе наследного принца Финдекано загоралась сумасшедшая надежда, с которой он ничего не мог поделать, как ни старался уничтожить ее доводами рассудка. И неизменно, в конце каждого визита Владыки Химринга в Хитлум, эта надежда умирала в нем, становясь жертвой разочарования и отчаяния. Майтимо упорно избегал его, держась чинно и подчеркнуто вежливо. Во всем, что он говорил или делал по отношению к кузену спасителю, неизменно сквозили холод и отчуждение.

***

      Внезапный тихий стук в дверь заставил Фингона открыть глаза и вздрогнуть. В следующее мгновение стук повторился, сделавшись нетерпеливым, настойчивым. Принц нолдор отшатнулся от двери — сердце скакало в груди, готовое взорваться от напряжения, колени подкашивались. Набрав в грудь воздуха, он потянул за ручку. На пороге, освещенный дрожащим желто-оранжевым светом факелов в коридоре, стоял Майтимо. — Зачем ты сбежал с праздника? — спросил он с порога, оглядывая Фингона с ног до головы. Тот отступил на несколько шагов от распахнутой двери, что позволило старшему феанорингу войти в комнату. — Как ты нашел мои покои? — наконец пролепетал Финдекано, бледнея. — Спросил первого попавшегося прислужника, — сверля его исподлобья своими зелено-серыми глазищами, хрипло проговорил кузен. Затем он повернулся и запер за собой дверь на засов. Фингон почувствовал, как трепещет в его груди сердце, а ноги сделались совсем слабыми. Майтимо тем временем не спускал с него упрямого взгляда. — Ты чем-то испуган, Астальдо? — вдруг спросил он. Его кузен, которому подобный сарказм феаноринга мгновенно придал сил, ответил вопросом на вопрос: — Ты здесь за тем, чтобы спрашивать о моих страхах? Он сейчас почти ненавидел Майтимо, искренне желая, чтобы наглый и жестокий кузен убрался поскорее из его покоев. — Мы одни, никто не потревожит нас, — Маэдрос кивнул в сторону запертой двери, подходя все ближе, и уже мягче попросил: — Скажи, что на тебя нашло? Принцу не хотелось начинать ссору, разбираться, что-то объяснять, и было просто тошно от слов Майтимо. Он вздохнул, нахмурился и сказал: — Мне было тревожно за тебя. Я неважно спал этой ночью, — произнеся эти ничего не значащие слова, Фингон склонил голову. Вместо ответа Майтимо преодолел короткое расстояние, разделявшее их, сделав пару шагов, вплотную встав рядом с кузеном. Тот чувствовал на себе тяжелый взгляд рыжего феаноринга. — Финьо, — позвал Маэдрос, с силой прижимая к себе неожиданно податливое тело кузена, — все хорошо, слышишь? — прошептал он куда-то в макушку принца. У Фингона не осталось сил, он чувствовал себя как никогда слабым. Ему хотелось оттолкнуть Майтимо, но вместо этого он почему-то прильнул к нему, вжимаясь всем телом в тело феаноринга. Дышать сразу стало легче, хоть Маэдрос и сдавливал его как раз в области грудной клетки. Нолофинвион закрыл глаза: «Пусть он уйдет сейчас, пусть оставит в покое! Зачем он мучает меня своими расспросами и жалостью?! Неужели он думает, что я ищу его жалости?!» В объятиях Майтимо он чувствовал облегчение от своих страданий, но в этом обманчивом облегчении крылась горечь разочарования и в который раз обманутых надежд. «Нужно взять себя в руки!» — решил Фингон и ответил, пытаясь освободиться из плена рук кузена: — Да, все хорошо, Нельо. Можешь возвращаться к остальным. Маэдрос только сильнее сжал тиски объятий. — Мой Астальдо, — услышал Фингон у самого уха его горячий шепот, — я сам боюсь лишний раз приближаться к тебе. Твоя красота режет глаза, словно свет Анара, Отважный. Что-то металлическое, зазвенев, упало на ковер и покатилось по каменному полу. По телу Фингона шарила рука его кузена и волнами пробегали мурашки. Он крепче зажмурил глаза, чувствуя каждой клеточкой, как же сильно он сейчас желает Майтимо! О, Эру, как же безумно он всегда желал его!.. — Ну, уходи же скорее! — почти жалобно простонал принц Хитлума. — Дурень, — душа его в объятиях, отвечал Майтимо. В следующее мгновение он, целуя покрывшийся испариной от напряжения лоб Фингона, шептал: — …Ненаглядный, …Мой спаситель, … Финдекано, … Астальдо… От этой внезапной нежности после стольких лет отчуждения и ханжества со стороны любимого, изранивших его душу, Фингону захотелось разрыдаться. Он словно опять почувствовал себя почти младенцем, которому часто доставалось от Турко и Карнистиро и который бежал, ища защиты, к обожаемому Майтимо. Он весь сжался, зажмурившись и дрожа всем телом. Левая рука Майтимо теперь нежно огладила его щеку, в то время как покалеченная правая все еще крепко обнимала. Поцелуи, от которых все обрывалось внутри, сыпались на волосы, уши, виски, щеки Фингона, словно легкие цветочные лепестки. Он вдыхал пьянящий запах туники и медных кудрей своего Майтимо, робко целовал тонкую белую кожу его шеи, обвив руками его стройный стан, издавая едва слышные стоны. С хриплым вздохом, напоминающим сдавленный рык, не размыкая их объятий, Майтимо повалил своего кузена на мягкий ковер, что был расстелен под ними, и с силой потянул за распахнувшийся ворот его рубашку — жемчужины запрыгали во все стороны, ткань с треском разорвалась, обнажив грудь нолофинвиона. Фингон, в полузабытьи от нервного потрясения вперемешку с вожделением, запрокинул голову, шепча: — О, Эру, Эру Единый… Руки его тянулись к плечам Майтимо, обвивали шею, пальцы царапали спину. Феаноринг, навалившись всем телом, исследовал рукой и губами нежную золотистую кожу на груди кузена. От его поцелуев на шее Фингона оставались багроветь отметины, и все тело сотрясалось от спазмов. А когда Майтимо провел рукой вдоль его торса, бережно оглаживая низ живота, и осторожно коснулся длинными тонкими пальцами того места под тканью штанов, где, пульсируя, сосредоточилось его желание, Фингон громко отрывисто ахнул, подавшись вперед. Это было похоже на сумасшествие для обоих. Они обнимали друг друга, держали крепко, цепляясь за ткань одежд и пытаясь нащупать шнуровку завязок, действуя так, словно подчинялись какому-то молчаливому уговору. Майтимо ласкал его, не произнося ни слова. Было слышно лишь его прерывистое дыхание. Все тело Фингона горело. Жар пламени поднимался от низа живота и распространялся волнами по телу до кончиков пальцев на руках, корней волос, вибрировал на кончиках ушей. Принц уже ничего не понимал, не был в состоянии думать о чем-либо, кроме столько времени вожделенного им обжигающе горячего тела любимого и его пальцев, скользнувших вдоль спины, ниже… Маэдрос был огненным, даже горячее, чем он сам, и Фингону казалось, что они с Майтимо вот-вот сгорят в этом пылающем безумии. Всего им было мало... Было мало друг друга, хотелось еще теснее, еще крепче обнять, прижать, принадлежать и иметь, брать и отдаваться, слиться в единое целое, задыхаясь от поцелуев, от страсти, от восторга, от непристойного наслаждения…

***

      Они лежали на мягком ковре: Фингон — тесно прижимаясь сбоку к Майтимо, тот — на спине, распростершись. Его чудесные темно-рыжие кудри, слипшиеся и спутавшиеся от пота, разметались по плечам и ковру. Глаза Маэдроса были закрыты, рыжие ресницы едва заметно подрагивали, дыхание было ровным, спокойным. Принц прислушивался к своим ощущениям. Там, внизу, он чувствовал неприятное покалывание, но мысль о том, что перед этим он испытал нечто умопомрачительное, когда Майтимо, двигаясь, нажимал сначала пальцами, а потом и своей плотью, на скрытую внутри волшебную точку, заставляла его содрогаться, снова и снова переживая отголоски острейшего наслаждения. Еще в юношеские годы он, путем экспериментов со своим телом, открыл внутри себя эту точку — источник нескончаемого удовольствия. И вот теперь, краснея, Фингон думал о том, как сейчас, с Майтимо, будучи на пике, не сдерживал криков. Нет, он не сдерживал их, крича оглушительно, не слыша себя… Тепло и нега приятно разливались по всему телу. Одной рукой Фингон обнимал любимого, а на другую опирался подбородком, внимательно разглядывая Майтимо, которого впервые с тех пор, как они были еще совсем юными, видел так близко, любуясь им. Скомканные одежды валялись вокруг них, лежавших посреди комнаты, подложив под головы кое-как скрученный в валик плащ нолофинвиона. «И все-таки оно исходит от добра, не от искажения, не от чар. Ведь еще до появления Моринготто в Амане, еще будучи совсем детьми, мы с Майтимо были как две части единого целого» — счастливо думал Фингон, поглаживая кожу в области живота возлюбленного. Вдруг его взгляд поймал лежавший чуть в стороне от их «ложа» неизвестный металлический предмет. Что-то непонятное поблескивало там самоцветным блеском и напоминало стальную перчатку тяжелых доспехов слитую воедино с причудливой канвой ювелирного узора из веточек и ягод. «Его протез…» — понял Фингон. Это его в самом начале снял и бросил на пол Майтимо. Теперь эта сделанная Куруфином металлическая перчатка лежала точно поверх безжалостно отброшенной им диадемы наследного принца нолдор. Фингону вспомнилось, как он тысячи раз покрывал поцелуями перевязанную в искалеченном месте руку кузена, пока тот лежал в бреду и забытьи в его наскоро построенном доме в Митриме. Он был тогда единственным, кто не оплакивал Майтимо, ни слезинки не проронил — знал, раз он перенес годы плена, оставшись в живых, раз Сулимо сжалился над ним и позволил спасти его, значит — он поправится, по-другому и быть не может!