Под Варды синими сводами

Даже романтический идиот может превратиться в смертельное орудие, если неромантический бунтовщик использует его в качестве инструмента. А. Азимов

      Гортхарур Жестокий, Повелитель Воинов, Майрон, Аннатар… Все эти громкие имена и титулы, произносимые полушепотом смертного страха, рисовали в воображении эльфов, гномов и людей, называвших его Ортхауэром, нечто ужасное, какого-то огромного жуткого монстра с драконьей пастью и чешуей, изрыгающего пламя и пышущего из разорванных ноздрей горячим паром. Многие из них были бы очень удивлены, узри они истинный, изначальный, дарованный Единым облик наводившего ужас на все Средиземье в течении двух эпох Некроманта из Дол-Гулдура, Властелина Зла, Повелителя Мордора и Хозяина Кольца Всевластия. Их взорам предстал бы невысокий дивно сложенный юноша с ангельскими чертами лица, что не удивительно при его принадлежности в свите майар Валы Ауле, и ярко-золотыми, объемными и при этом мягкими кудрями, спускавшимися до середины стройной спины. Глаза у юноши большие, выразительные, чуть раскосые, красивого зелено-орехового цвета с желтоватыми крапинками. Ресницы — густые и пушистые, талия — тонкая, ступни и кисти рук — изящные и миниатюрные. Ауле всегда дивился тому, откуда у такого хрупкого на вид юноши может быть столько упорства и выносливости? Что в нем такого? Какая в нем сокрыта сила, что позволяет днями и ночами напролет работать в кузнице, самостоятельно постигая секреты кузнечного мастерства, и в одиночку подолгу путешествовать по горам и пещерам Амана, исследуя руды и металлы, содержащиеся в их недрах. Сам он называл себя скромно — Артано, то есть — «Умелец». Коротко и ясно. Ясность, размеренность и порядок — три вещи, которые он любил, так же как и… его. Да, он его любил, как ни ужасно это может прозвучать. В душе Артано — в душе ли вообще зарождается это чувство? — всегда было место для любви и восхищения всем по-настоящему прекрасным, преклонения перед красотой созданий Эру. И он не стеснялся этого. Как можно стыдиться любви к прекрасному, ясному, четкому, упорядоченному и совершенному? Тано Мелькор был совершенен. По крайней мере, он был совершенен изначально. Артано не знал, что пошло не так потом, почему совершенный Тано внес диссонанс в музыку, которую сам Артано считал так же совершенной комбинацией звуков, стройно выводя вместе со всеми остальными. Парадокс заключался в том, что именно идеальный Мелькор показал ему, что в созданном Единым Отцом мире нет и не может быть ничего идеального, чистого, незапятнанного. Соглашаясь с ним на словах, втайне Артано думал совсем иначе, жадно ища совершенства и идеала во всем. Майа верил, что любую материю, любую жизнь можно довести до совершенства, преобразовать так, чтобы она превратилась в прекрасный идеал красоты и гармонии, как внешней, так и внутренней. Он был открыт любви и считал кощунственным эгоизмом отдавать всю любовь одному единственному существу, когда столькие нуждаются в ней и алчут ее. Любить можно многих, думал Артано, и каждого из них можно и должно любить искренне, отдавая лучшее, что есть, даря свои знания, радость от времяпровождения вдвоем, наслаждение от физической любви. Кто это придумал, что одновременно нельзя любить двоих, троих или даже большее число существ? А как же идея о том, что нужно любить весь мир, все сущее? Тут, по его мнению, крылось серьезное противоречие. Даже Мелькор был подвержен этому странному ханжескому убеждению. «Ты мой, только мой!», — столько раз ревел ему в ухо Тано, сжимая хрупкое тело своего майа в железных объятиях и извергая холодное семя глубоко в его задний проход. Как же, любил он его! А то, что у Артано вся задница разорвана и кровоточит после каждого раза? Что его прекрасное тело все в синяках и кровоподтеках? Что бьет его Тано нещадно за любой мнимый или истинный недочет или промах в их деле? Это ничего? Если б любил, разве посмел бы надругаться над его, Артано, красотой? Так что не любил его Тано. А он его — да, любил, но эта любовь не мешала юному майа искать другой любви, других ее объектов, чтобы подарить им свою нежность и сердечную привязанность. В Феанаро он влюбился сразу, как увидел. Однако тот и не думал отвечать ему взаимностью. Искусник вообще предпочитал женщин, на которых сам Артано не обращал ни малейшего внимания, считая их низшими существами единственная миссия которых — вынашивать и питать созданные Единым новые существа. Для скромного майа тогда, в Амане, было достаточно и того, что его любимый Феанаро не гнал его из мастерской, как других, иногда говорил с ним, позволял что-то рассказывать, чем-то делиться с ним. Даже позволил работать бок обок над проектом по созданию Видящих Камней, чем майа несказанно гордился всю оставшуюся жизнь. Артано тогда, как, впрочем, и много позже, не стремился к тому, чтобы его любовь была взаимной. Любви для того, чтобы быть настоящей, совсем не обязательно быть взаимной — так он думал. Гибель Феанаро подмастерье Ауле оплакивал искренне. Его любовь вдохновляла Артано, помогала в работе, во всем. Он был счастлив уже тем, что она у него была, безмолвно оставаясь в тени и превознося страстно любимое существо до небес. Когда пришел Мелькор и начал превозносить до небес достоинства самого Артано, ставя его чуть не на одну доску с Манвэ, он поначалу вызвал раздражение молодого кузнеца. Но его настойчивые ухаживания льстили Артано. Его, низшего духа-подмастерье Вала Ауле, униженно добивался сам Могучий Мятежный Вала Мелькор. Ухаживать Темный умел — заглядывал в глаза, дарил так любимые Артано украшения и драгоценности, непрестанно говоря о том, какой Артано удивительный и особенный. Это кому угодно голову вскружит! Когда Артано осознал ошибку, было уже слишком поздно — он сидел, по горло завязший в темных делах Мятежного Вала, в стенах Ангбанда, дожидаясь возвращения из трехсотлетнего заключения своего Тано, которого успел полюбить всем существом и без которого уже не мыслил существования.

***

Существование без Тано Мелькора началось после постыдного поражения последнего в Войне Гнева. Дезертировав в нужный момент, Артано искреннее хотел вернуться в кузницу первого и истинного учителя — Вала Ауле. Хотя бы попытаться смыть с себя всю ту грязь, которой испачкал его Мятежный. Перед тем как отправиться сдаваться в ставку объединенных войск Амана, к Эонвэ, герольду Сулимо и командующему полками майар, Артано тщательно вымылся, надел лучшую одежду, украсил себя, как мог, самыми изысканными украшениями и принял покаянный вид. Все время аудиенции Эонвэ казался внешне спокойным, но было видно, как он раздражен появлением Артано, да еще таким сияющим и прекрасным, что, казалось, это Умелец только что сошел с Таникветиль, а не его извечный соперник в красоте и изяществе. Они поговорили и сошлись на том, что Гортхаур Жестокий — один из самых ярых приспешников Моргота и первый пособник в его черных делах, в кандалах пожалует в Валинор на суд Валар. Артано тогда избрал «тактику кивания», которую часто приходилось применять при разговорах с Тано. За столетия рядом с Мелькором хрупкий Таирни поднаторел в молчаливом соглашательстве. Когда ему с отрядом удалось пленить, захватив невредимым, беспечного огненного красавца — старшего сына Феанаро, Тано поблагодарил его взглядом холодных глаз и кивком, сказав: — Не смей приближаться к нему! Я сам займусь им… Ох, Артано знал слишком хорошо эту холодную ухмылку на лице любимого. Он кивнул в ответ и промолчал, подумав про себя: «Как же? Не приближусь… Еще чего?!». Мелькор умел читать мысли и сознание всех живых существ, но Таирни, мастерски переняв этот нехитрый трюк, поставил в своем сознании надежную защиту, и теперь Мятежный видел у Артано только «подсунутые» тем специально для учителя мысли. Рыжий сын Феанора был таким красивым, что у Артано даже дыхание перехватывало, когда он глядел на него. Он вздыхал при мысли, что совершенное тело красноволосого феаноринга сейчас оскверняют, в лучшем случае с помощью каленого железа, мерзкие твари, которых Тано создавал в несметных количествах. Придя в застенок к пленному эльфу, пока его Владыка отдыхал в своих покоях, Артано ужаснулся тому, во что превратили пытки и насилие прекрасного феаноринга. Он тут же, с помощью заклинаний, залечил все до одной раны и царапины, тщательно стараясь не оставлять следов и шрамов на плотской оболочке медноволосого чуда и даже отдал ему немного своих сил, чтобы привести в чувства. Тот избегал смотреть на него, но Артано не чувствовал обиды, на своей шкуре он не единожды испробовал гнев своего повелителя. — Я буду делать это с тобой, как тебе нравится, — мягко сказал Артано прикованному цепями к стене рыжему красавцу, — будет очень приятно… Улыбнувшись своим мыслям, он тут же приложил ладони к вискам эльфа, прочитав в ослабленном сознании его самые сокровенные помыслы и желания. — Посмотри на меня, — попросил майа, — Так лучше? Артано принял облик самого желанного для сына Феанаро создания. Надо сказать, — этот облик ему очень нравился. Изображаемый хрупкого сложения невысокий эльф был, как и сам Артано, любителем украшений. Правда, такие тяжелые и длинные косы с обилием золотых бусин и лент майа находил неудобными для ношения, но ради рыжего страдальца он готов был смириться и с ними. Как-то раз Мелькор обмолвился, что намерен прикончить бесполезного пленника. На допросах от него не было толку, за столько времени даже при самых изощренных пытках он не проронил ни слова из того, о чем спрашивал Тано, на разуме феаноринга стоял какой-то блок, больше всего бесивший Мятежного и не позволявший ему прочитать необходимые сведения в сознании эльфа. Избивать до полусмерти и насиловать рыжеволосого эльфа Мелькору было интересно только первые недели, так что сейчас этот процесс превратился в рутину и не доставлял ровным счетом никакого удовольствия. А уж о том, чтобы обменять его или выторговать себе что-то у его ничтожных братьев и речи быть не могло. После стольких месяцев, что он пробыл здесь, они наверняка считают его мертвым. — Ты всесилен, — склонив голову, заметил Артано, — и всегда можешь одним движением длани отправить в Мандос любого, — он выдержал паузу, — Но если ты повременишь с этим простым движением, мы, возможно, сможем найти применение этому бесполезному созданию. Я лишь прошу тебя не спешить, мой властитель, — произнеся это, он приятно улыбнулся и склонил голову в почтительном поклоне. Тогда Артано кривил душой. Он уже давно нашел сыну Феанаро применение. И еще в течение многих лет находил его, появляясь перед ним неизменно в облике длиннокосого эльфа. В своем настоящем обличье он являлся редко — ему нравилась эта своеобразная игра в другого. К его несчастью Тано вскоре начал подозревать что-то и вышел из положения довольно оригинальным образом. Он пошел к пленнику, избил и грубо, как он всегда и делал, взял несчастного, насадив на свой огромный холодный инструмент, а потом приковал на отвесной скале, подвесив за правую руку к выходящей прямо из стены цепи с наручником, выкованной самим Артано. — Это тебе урок, — сказал он, улыбаясь и разглядывая из башенного окна фигурку беспомощно прикованного сына Феанаро, — будешь смотреть, как он подохнет в мучениях. В страхе и немом негодовании Артано склонил голову, но возразить не посмел. Возразить, означало — оказаться прикованным к скале рядом с прекрасным эльфом. Мелькор, в уверенности, что Артано не нарушит больше запрета приближаться к сыну Феанаро, спустился в самые глубокие подземелья крепости, где находились кузницы и плавильни. Таирни, на сей раз, не было позволено следовать за ним. Он был оставлен в назидание на поверхности — наблюдать за медленной смертью того, с кем посмел изменять всесильному Черному Вала. Вскоре случилось небывалое. Он сам видел, как на одном из огромных орлов Сулимо к его едва живому ненаглядному приблизился тот, чью внешность Артано знал, чуть ли не лучше, чем собственную. Чернокосый помедлил немного перед висящим на скале с вытянутой рукой пленником и вдруг схватил его в объятия и взмыл на своем орле в небеса, унося драгоценную ношу. Поспешив под скалу, Артано обнаружил там страшную находку. На цепь и наручник Учителем было наложено заклятие, которое даже он не смог бы снять. Чтобы освободить рыжего, его длиннокосому другу пришлось его искалечить. Осторожно взяв то, что осталось от желанного эльфа, он решил, что теперь, когда в его распоряжении есть частичка плоти рыжего сына Феанаро, их связь будет нерушимой. После сложных магических манипуляций, Артано смог создать такую их связь. Теперь, когда, выживший после двадцати семи лет плена, рыжий эльф страдал, беспокоился или тосковал, Артано чувствовал это и являлся ему во сне, принимая облик чернокосого эльфа-спасителя. В его грезах майа самым нежным образом старался доставить удовольствие своему любовнику, даже больше, чем делал это в свое время наяву. «Пусть считают, что ему снятся кошмары…» — думал Артано — «Я помогу ему почувствовать настоящее наслаждение». Во второй раз нечто подобное он готов был пережить на Тол-ин-Гаурхот, когда в его руки попал отряд из одиннадцати эльфов и одного смертного. Сняв с них орочьи личины, Артано поразился красоте и совершенству их лидера. У него даже засосало под ложечкой, он сглотнул. Тано был далеко, в Ангбанде, который никогда не покидал, и у Таирни была полная опьяняющая свобода действий по отношению к пленникам. Глядя в ангельское, как у него самого, лицо золотоволосого эльфа, Артано предвкушал нечто невообразимо прекрасное. Он мог заставить его хотеть себя, боготворить себя, но не хотел сразу прибегать к таким радикальным методам как чары. Ведь у него в распоряжении было много времени — майа не спешил. Для начала он решил допросить вожака смельчаков. Было нужно узнать, зачем они, так отчаянно рискуя, отправились во владения Тано. Стоило Артано приложить ладони к вискам предводителя маленького отряда обреченных на гибель, он наткнулся на защиту. Ему пришлось повозиться с зельем, насильно влитым в горло златокудрого эльфа, чтобы сломать искусственную преграду. Прочитав, наконец, его сознание, Артано почувствовал себя почти оскорбленным тем, что его надежды после стольких усилий были так банально обмануты. Под ангельской личиной скрывался вполне заурядный, фальшивый, недалекий тип с двойной моралью. Но не это было самым худшим, в конце концов, какое Артано дело до его морали? Самым ужасным было то, что сердце прекрасного блондина было словно кусок льда. Этого Артано не выносил. Разочарованию его не было предела. Все что угодно, только не равнодушие и холодность по отношению ко всему и вся, скрывающиеся за маской высоконравственной благопристойности, неукоснительного соблюдения приличий, претензий на правоту и правильность во всем, и псевдо-геройство. Что же, с последним Артано мог помочь. Сделать из этого пресного, холодного как мрамор святоши героя и мученика всея Арды ему ничего не стоило. Тогда Артано не захотел лично марать руки и пустил все на самотек, предоставив волкам во главе с Драуглуином и Кархаротом заниматься пленниками, о чем многократно сожалел впоследствии. Все тогда завершилось очень и очень трагически. От этого Артано только больше утвердился в мысли, что его связь с Тано была роковой ошибкой. Он не создан для такого, а сотворен совсем для иных занятий и целей. Чем больше проходило времени со дня его позора на Тол-ин-Гаурхот, чем явственней он видел ошибки Тано, тем больше убеждался в том, что не хочет более служить ему. Другое дело, что все шло уже по накатанной. Сделать Артано ничего не мог. Оставалось только ждать того дня, когда его освободят от Мелькора. И он дождался. Смиренно кивая золотисто-рыжей головой на обвинения Эонвэ — одно тяжелее и страшней другого, Артано думал о том, как после столетий унижений перед Тано, потекут столетия унижений перед его младшим братцем и другими Валар. — Я сознаю мои прегрешения и сам явлюсь на суд в Круг Судеб, — ответил он тихо, опустив голову, поблескивая драгоценной диадемой — подарком Мелькора. В ту же ночь он бежал из лагеря майар. Нужно было затаиться где-нибудь в таком месте, где его в течение нескольких столетий никто не найдет и не побеспокоит. Он отправился на восток, пересек Эред-Луин и обосновался в одинокой пещере, затерянной в центральной части Мглистых Гор. Артано жил там, в полной изоляции, словно отшельник, на протяжении долгих столетий, пока однажды, когда он сидел у входа в свою пещеру, погруженный в гнетущие болезненные воспоминания, его взору не предстал тот, кому суждено было стать главным инструментом самовозвеличивания Черного Майа и причиной его окончательного падения.