As long as you love me

25 сентября 1839 года, Лондон-Дублин Филипп Завтрак проходит в молчании, Даниэль выглядит все более напряженным. В зале почти никого нет, потому что мы выезжаем рано. Будто бы он подгоняет дорогу, чтобы быстрее оказаться в Дублине. А я ловлю себя на мысли, что боюсь этого пути. Я не знаю, что именно пугает меня, но… Будто бы все может пойти совсем не так, будто мы можем ошибиться, и эта ошибка будет стоить жизни кому-то из нас, если не обоим. В карету мы садимся все еще молча, перебросившись всего парой слов за все время. Даниэль смотрит в окно, нервно теребит в руках ремень своей сумки, с которой почему-то не расстается. Он будто прощается с чем-то, и это тоже заставляет меня нервничать, ведь он так и не согласился уйти со мной, в конце концов. Дождь, прекратившийся было утром, снова начинает идти, когда мы оказываемся на полпути. Карета сразу начинает ехать медленней, а мне становится жаль нашего кучера, которому приходится мокнуть. Как же мне не хватает машины! В какой-то момент Даниэль прижимается ко мне, наплевав на то, что кто-то может увидеть, будто с каждым прошедшим часом он все меньше и меньше боится чужого осуждения. Меня подмывает спросить, что было в том письме, но я держусь. Не думаю, что он хочет со мной об этом разговаривать, хотел бы – сказал. В любом случае, ничего приятного, учитывая, как он хмурился, когда читал его. Он снова выводит на моей ладони только ему известные символы. Это монотонное движение успокаивает меня, будто это медитация. Он будто что-то заговаривает, заклинает нашу удачу. Я понимаю, что волнуюсь все больше. Я боюсь, что ничего не получится, что мы не найдем сферу. Я боюсь, что мне не удастся забрать его с собой. Я просто боюсь, и чем мы ближе к Дублину, тем сильнее. На подъезде к городу меня будто накрывает дежавю, будто я уже был тут. И тоже шел дождь. Но я точно знаю, что это не так! На мгновение я опасаюсь, что мой мозг снова играет со мной в игры, но нет. Дублин, который привиделся мне – явно из моего времени. Шумный, большой город, сердце Ирландии. Этот же, мрачный и темный, не имеет с ним ничего общего. Только смутные воспоминания, будто и не мои, когда я смотрю на дома и храмы. Будто кто-то уже гулял со мной по дождливому Дублину, рассказывая о том или ином здании. От этого сердце начинает тревожно ныть. Голос внутри говорит мне: «остановись, не ходи туда, беги». Но я не слушаю. Если слушать голоса в голове, ничего хорошего не будет. Но сердце все равно ноет все больше. Я будто точно знаю, что этот путь – лишь в один конец. Будто когда-то я уже проделал его, и он чуть не привел меня к гибели. Я точно знаю, что до этого ни разу не был в Дублине, но само расположение улиц, сама архитектура, дух города слишком знакомы мне. И навевают лишь тихую жуть. Кажется, будто Даниэль тоже чувствует это, потому что он напряжен, его рука, которая держит мою, вздрагивает, когда он смотрит в окно. Мы приезжаем, когда уже темнеет, отпускаем карету, забрав свои вещи. Снова комната с двумя кроватями. Я смотрю на них, понимая, что мы все равно будем спать вместе. Напряжение такое, что его почти можно потрогать. Даниэль все время старается не выпускать меня из виду, все время прикасается к моей руке, осторожно, чтобы никто не заметил, но будто не может меня отпустить. И я был бы не против, если б он не отпускал. На этот раз он не отказывается, когда я предлагаю прогуляться. Дождь почти закончился, с неба срываются лишь редкие капли, главные улицы города освещены газовыми фонарями, которые дают хоть и скудный, но свет. Правда, конец сентября дает о себе знать – пронизывающий ветер заставляет ежиться. Поэтому мы заходим в паб, который Даниэль признает приличным, спасаясь от ветра и холода. Мы заказываем ужин, но Даниэль снова почти не ест. Я вижу, как у него слегка подрагивают руки, и не уверен, от холода ли это или от волнения. Он бросает на меня осторожные взгляды, хотя всем, кто находится внутри, как мне кажется, наплевать на нас. Я чувствую, его волнение передается мне, так что сам почти не могу есть, только слегка ковыряюсь в своей тарелке. Ощущение большой опасности, страшной беды не проходит, я не могу его прогнать, сколько не стараюсь. Я уверен, что у нас все выйдет, что я как-то смогу уговорить, убедить его, заставить пойти со мной, но… Он ловит мой взгляд, и мы одновременно встаем из-за стола. Даниэль оставляет плату за еду. Мы выходим из паба, и он берет меня за руку, окончательно наплевав на мнение общественности. Все это так странно, так не похоже на его обычное поведение, что я вздрагиваю от того, насколько у него холодные пальцы. Я слегка пожимаю их, стараясь согреть. Мне страшно, я плохо понимаю, что все это значит. Оказывается, что от своей гостиницы мы ушли совсем недалеко, потому что она появляется буквально через пару поворотов от паба, где мы сидели. Когда мы заходим внутрь, за нашими спинами стеной падает ливень. Вдалеке слышится тихий раскат грома. В зале почти никого нет, все уже разошлись по комнатам. Хозяин приветливо улыбается, но мы быстро проходим мимо. Даниэль отпустил мою руку еще тогда, когда мы вошли внутрь, и я понимаю, что мне не хватает этого прикосновения. Мы будто заговорщики, стараемся не смотреть друг на друга, пока идем в свою комнату. Ступеньки, один поворот налево – наша дверь. Комната, в которой мы проведем последнюю ночь. Я закрываю дверь на защелку, за окном вспыхивает молния, Даниэль вздрагивает и поворачивается ко мне. Я ловлю его взгляд. Это длится лишь доли секунды, но мне кажется, будто они растягиваются в вечность. Я вижу в его глазах страх, почти ужас. Мне неприятно, что я могу быть тем, кто вызывает у него такие эмоции. Но помимо этого я вижу и странную решимость. Он подходит ближе, будто в замедленной съемке, молния освещает его, заставляя глаза вспыхивать, гром гремит уже над самым городом. Даниэль подходит вплотную и кладет руку мне на грудь. Сквозь рубашку я чувствую, что пальцы у него теперь горячие, почти лихорадочно, замечаю, что щеки у него тоже красные, он тяжело дышит. А потом он закрывает глаза и тянется ко мне. И разве я могу отказать? Стоит губам встретиться, нас размазывает друг по другу, будто действует какая-то странная сила притяжения. Мои руки лихорадочно расстегивают, снимают, почти рвут его одежду. Даниэль тихо стонет, когда я тяну его за волосы, прикусывая его за мочку уха. Его пальцы стискивают мои плечи. Мы не говорим, падая на кровать. Даниэль оказывается сверху и стаскивает с меня рубашку. Я путаюсь в рукавах, на миг оказываясь скованным тканью. Почти рычу, отбрасывая ненужную деталь гардероба. Наша одежда разбросана по всей комнате, это настолько нереально, настолько непохоже на то, как нам приходилось прятаться до этого, что у меня кружится голова. Свою рубашку Даниэль снимает сам, наконец, прижимаясь ко мне голой кожей. Я закусываю губу, чтобы не стонать слишком громко. Мы уже так далеко от Лондона, но нам не нужны проблемы. Я чувствую, как его язык касается моей шеи, и резко выдыхаю, а потом хватаю его за бока и подминаю под себя. У него шальной, пьяный взгляд, на дне которого все еще прячется страх. Я замираю на мгновение. - Ты уверен? – первые слова, которые я произношу за последние пару часов, мой голос хриплый, мне кажется, будто я заговорил впервые за годы. За окном снова грохочет, так что Даниэль вздрагивает от неожиданности. Он прикрывает глаза, а потом решительно кивает, сжимая мою ладонь своими пальцами. Я резко выдыхаю, будто кто-то ударил меня в живот. Внутри все скручивается как пружина. Я замираю, просто не могу оторвать от него взгляд, и Даниэль открывает глаза. - Не думал, что ты будешь так медлить. У него немного нервный, но насмешливый взгляд. Я фыркаю, потому что эти слова выводят меня из ступора. - Сейчас, погоди секунду, я кое-что возьму. Так будет удобней… – хмыкаю. – Только не усни тут. Он не больно бьет меня кулаком в бок, хмурясь, и я скатываюсь с кровати, чтобы порыться в карманах. У меня дрожат руки, когда я выворачиваю всю свою одежду. Даниэль заинтересованно наблюдает за мной с кровати, чуть ли не наклоняя голову от удивления. Бумажник почти выпадает у меня из рук, но я успеваю поймать его. Вот и пригодился талисман. Когда я возвращаюсь на кровать, Даниэль выглядит уже не таким уверенным, и я целую его, чтобы отвлечь. Мы все еще слишком одеты, и я лихорадочно выпутываюсь из штанов. В комнате светло от свеч и периодических зарниц, и Даниэль рвано выдыхает, когда видит меня, наконец, не под одеялом и без одежды. Его взгляд обжигает, заставляет меня сжаться. Честное слово, будто в первый раз! Так глупо я давно себя не чувствовал. - Знаешь, для этого придется раздеться. Он заливается краской, и мне приходится помочь ему раздеться, потому что у него тоже дрожат руки. Я зубами откупориваю бутылочку с маслом, и Даниэль морщится. - Розовое? Зачем? Я пожимаю плечами. - Какое есть. Поверь, так будет куда проще и тебе и мне. Когда я касаюсь его, он отворачивается, прикрывая ладонью глаза. Я уже заметил, что ему всегда легче не смотреть. Он горячий и очень тесный. Я глажу его по бедру, чтобы успокоить. - Расслабься, так будет легче. Сначала может быть неприятно, но это пройдет, поверь мне. Он кивает, кусая губы, но слегка расслабляется. Я дрожу вместе с ним, от нетерпения и внезапной неуверенности в себе. Все будто в первый раз. Я не хочу, чтобы ему было больно. Он тяжело дышит и крупно вздрагивает, пока я не нахожу нужный угол. Тогда его глаза распахиваются, он неверяще смотрит на меня, резко выдыхая. Я не могу удержаться от того, чтобы ухмыльнуться. Неужели, он думал, что я могу предложить ему что-то, что будет ему неприятно? Дальше дело идет уже легче. Даниэль тихо постанывает, отвечая на мои движения. Я понимаю, что еще чуть-чуть, и я взорвусь, настолько я его хочу. Презерватив вызывает у него вспышку интереса. Я немного мнусь, поясняя. - Так будет лучше… Просто поверь. Думать о том, что он может быть чем-то болен уже как-то глупо после того, как я добровольно ввел себе его кровь. И я не думаю, что могу заразить его, даже если вирус все еще остался в моей крови. Но лишняя осторожность не помешает. Когда я вхожу в него, перед глазами темнеет, и я резко выдыхаю, останавливаясь, давая нам обоим привыкнуть. Даниэль вздрагивает и кладет одну руку мне на плечо, второй комкая простынь. У него абсолютно пьяные глаза, его взгляд сводит меня с ума, заставляя начать двигаться, более резко и жестко, чем я собирался. Я что-то говорил о том, что боюсь сделать ему больно? Но он, кажется, не против, потому что закусывает себе пальцы, чтобы не стонать слишком громко. Я чувствую, как удовольствие накатывает, будто волны на берег. Такие волны, которые предвещают седьмой вал. В голове шумит, зрение сужается до его судорожно зажмуренных глаз. Я чувствую, что скоро все закончится, поэтому касаюсь его члена, заставляя Даниэля рвано выдохнуть и прогнуться подо мной. Я опускаю голову, жмурясь до звездочек в глазах. Шум в ушах нарастает, пока не превращается в гул, пока перед глазами не вспыхивает фейерверк, который рвет мой мир на части. Я резко выдыхаю, скорее слыша, чем чувствуя, как Даниэль протяжно стонет, выгибаясь подо мной. ***** 25-26 сентября 1839 года, Дублин Даниэль. Мне требуется время, чтобы прийти в себя… Я пообещал себе, что не пожалею ни о чем – и я не жалею, только… Я плачу, и сам не знаю причины, только в груди ноет, но не тревожно, а так сладко, что хочется умереть – сейчас, в этот самый миг, миг запредельного счастья. Глупец! Если бы я знал раньше… Если бы Филипп объяснил мне, показал раньше… Я не потерял бы столько времени… Я дрожу и никак не могу успокоить эту дрожь, не имеющую ничего общего с холодом. Немного больно, но я почти не чувствую неприятных ощущений. Я счастлив… И почему-то не могу остановить слез. Голос Филиппа звучит неуверенно, кажется, даже слегка испуганно. - Эй, эй, ты чего? Я сделал тебе больно? Что такое? Я чувствую, как он пытается приподнять мое лицо, но не даю ему это сделать. Я не могу объяснить ему причину своих слез… Слишком много. Я слишком счастлив сейчас, я так не хочу терять его, я… - Даниэль, что случилось, скажи мне? Я не могу ничего ему сказать, все слова словно вылетели из моей головы, а в горле стоит ком. Я не хочу терять тебя! Я ничего не могу сказать тебе… Кроме, пожалуй, «спасибо». Спасибо за то, что подарил мне это. Теперь я уверен в том, что делаю. Это не значит, что мне станет менее страшно или больно, но я уверен. И поэтому я целую его – это я могу пока сделать, поцеловать его, пока я еще могу. Пока я еще могу целовать его. Пока я еще жив. Остался последний шаг… Но это будет завтра. Только завтра, еще есть время. День – это гораздо больше, чем я сам отвел себе тогда, в прусском замке? День больше нескольких часов, и в моих силах наполнить это время теплом и близостью, а это гораздо лучше отчаянья и страха. Не правда ли, прошел месяц, и я оказался в гораздо более выгодном положении… Только в этот раз не будет Агриппы, способного спасти меня… Когда поцелуй заканчивается, я смотрю на него, и не могу отвести взгляда от его светлых глаз. В комнате уже снова темно, только горит свеча, но сейчас я не думаю о том, что мне страшно, я жалею, что мне сложно рассмотреть его лучше. Я улыбаюсь ему, я хочу верить, что он поймет, как много дал мне сегодня… Как много он значит для меня. И я шепчу ему, надеясь, что он поймет, и не будет задавать вопросов: - Спасибо… Я… Спасибо тебе… Филипп растерян, но мне все равно. Он отвечает неловко, невпопад, но мне это не важно – я любуюсь им и слушаю его голос. - Всегда, пожалуйста. Я без сил опускаюсь ему на плечо, закрывая глаза, пока Филипп укрывает нас обоих одеялом. Я ни о чем не буду жалеть. Я ни на секунду не пожалею о случившемся. Потому что, в этом я теперь абсолютно уверен, Филипп стоит моей исковерканной, грешной жизни. Потому что он должен быть счастлив, он заслужил это, хотя бы тем, что смог сделать меня, хотя бы на совсем недолгое время, абсолютно счастливым… И поэтому завтра я не буду ни в чем сомневаться – он стоит любых жертв, которые я способен принести. ***** Легкие касания по утрам… Как я привык к этому… Поэтому почти сразу просыпаюсь, почувствовав на лице знакомое прикосновение… Точнее выныриваю из дремоты – я так и не смог спокойно заснуть этой ночью. Поэтому открываю глаза. - Привет. Уже утро. Но мы можем еще поваляться. Наваждение разрушено, и я вспоминаю, что сегодня все закончится. Искушение согласиться с ним слишком велико, не обязательно ехать прямо сейчас, никто и ничто не подгоняет нас… Нет. Я не хочу слишком затягивать наше расставание, это будет больно – и для меня и для тебя. Лучше… пусть это произойдет быстрее. Все равно уже поздно что-то менять… Я не могу смотреть ему в глаза, и отворачиваюсь. - Доброе утро. Чем быстрее мы выедем, тем быстрее сможем добраться до места. Когда я поднимаюсь с постели, я понимаю, что за все и всегда приходится платить. Болью, ноющей и тянущей, иногда – чуть более резкой… Поверить не могу, что после того как я легко вспомнил езду на лошади, у меня могут так ныть ноги… Видимо, все это написано у меня на лице, и Филипп тихо фыркает. Слишком много гордости и самодовольства этим утром у него во взгляде… Слишком. Завоеватель, покоритель сердец… Его довольный взгляд, ноющее тело, то, что мне приходится собирать свою одежду по всей комнате – все это вызывает раздражение, но раздражение – лучше, чем страх. Да и к чему беречь здоровье, когда уверен, что жить осталось несколько часов? За завтраком не становится лучше, наоборот, каждый раз, когда я пытаюсь сменить позу, чтобы найти более удобную, Филипп снова начинает улыбаться этой раздражающе-блаженной улыбкой. Боже… Чувствую себя призом, который он завоевал в сражении, и которым он теперь по праву гордится. Хотя… Было ли иначе? Я не ем, но Филипп не напоминает, чему я только радуюсь. Я не уверен, что смог бы проглотить сейчас хоть кусок, только пью горячий чай, пытаясь избавиться от зябкого холода, который, кажется, просачивается сквозь стены. На улице снова дождь, и он как нельзя лучше подходит моему мрачному настроению. Сегодня сложно даже поверить, что накануне я мог испытывать счастье и восторг… Но сейчас осталась обреченность и, я надеюсь, решимость. Плащ совсем не спасает, только сковывает движения, но без него будет еще хуже. Болезненно выдыхаю, садясь в седло. Стоило быть осторожнее… И править лошадью гораздо сложнее – ноющая боль в растянутой спине мешает сидеть прямо. И Филипп, одними глазами говорящий мне «теперь ты знаешь каково это!» совсем не улучшает настроения… Погода, подходящая для похорон – хмурое серое небо, косые струи дождя, понурые, недовольные лошади. Я пытаюсь наслаждаться и этой малостью, этим видом, этим воздухом – тем, что мне осталось… Но я бы предпочел, чтобы сегодня светило солнце. Так было бы… Лучше. Серая хмарь лучше темноты, но хуже солнечного дня. Я оглядываюсь на Филиппа – и меня беспокоит странная пелена в его глазах, и снова отстраненная улыбка, словно он улыбается чему-то, что находится не здесь. Предвкушает возвращение домой?.. Возможно. Но я все равно окликаю его, заставляя вздрогнуть. - Прости, просто задумался, – Филипп молчит несколько секунд и произносит медленно, словно вспоминая что-то, что когда-то помнил наизусть, но что со временем стерлось в памяти – Знаешь, у меня ощущение, что я уже ездил по этой дороге, хотя я никогда не был в Дублине. Только тогда дорога была из моего времени – асфальт, знаки по бокам, шум шин. Словно мы уже были здесь… Он замолкает, задумавшись, и я не решаюсь продолжить беседу. Мне не хватает его руки и хочется снова бездумно чертить узоры на коже Филиппа, в карете он не был против, а меня так успокаивали прикосновения к нему, завораживало тепло его кожи, и я мог не думать ни о чем в этот момент… Возможно я был похож на старую леди, что в минуты волнения гладит кошку, но эти размеренные движения и правда заставляли меня успокоиться. Еще утром у меня в груди поселилась уверенность, что в свой дом в Лондоне я не вернусь уже никогда. Да и что я потерял там? Разве что виски, чей вкус напоминает мне вкус поцелуев, да постель, в которой я находил спасение от кошмаров рядом с Филиппом… Но виски плещется в моей фляжке, а Филипп – все еще рядом. Пока. Гробница выступает перед нами из-за пелены дождя постепенно, я вижу, как ее белые камни омывает водой. Она… Я не знаю, похожа ли она на гробницу в Алжире, но черный провал, вход, откопанный, раскрытый археологами, выглядит как хищная пасть. Я думаю о том, что не хотел бы ступать в этот провал, но все равно сделаю это. Ради Филиппа. Хотя ее белые камни очаровывают меня. Меня манит и пугает тайна, которую хранят эти стены. Говорят, есть тайны, за которые люди готовы отдать свою жизнь… Не уверен, что это правда, но есть тайны, которые манят людей, заставляя идти к ним, невзирая на опасности… Что могут искать люди в подобных тайнах?.. Мудрость? Власть? А кто-то… Как Филипп… Как Александр… Кто-то – просто пусть домой. Я во второй раз играю роль ключа, который может открыть эти двери, и если в первый раз я всего лишь принес Сферу Александру, то на этот раз мне самому предстоит отворить эти двери… - Даниэль! Мне приходится встряхивать головой, отгоняя задумчивость, чувство сходное религиозному экстазу, когда слова молитвы теряют смысл и остается только очарование соприкосновения с Богом… Сдерживаюсь, чтобы не передернуть плечами. Меня пугает это чувство, меня пугает то, что происходит со мной… Меня пугает поселившаяся во мне уверенность – мы совсем рядом. С этого момента я ничего не могу изменить, я ничего не решаю… Но я приехал сюда не ради себя. Ради Филиппа… Оборачиваюсь к нему. - Мы на месте. Приходится сжать зубы, чтобы не застонать, спускаясь с седла. Это так неудобно… Но это не имеет значения. Как и в замке, будучи раненым, с заливающей глаза кровью, ожогами и ранами на руках, я не обращал на это внимания – было дело, цель, конечная точка, до которой обязательно надо было дойти. Все остальное не имело значения. Правда тогда у мня был опиум… Наших вещей немного, я думаю о том, что большинство из них нам не понадобится. Самое необходимое лежит у меня в сумке, перекинутой через плечо – новой, не испачканной кровью. Там же лежит фляжка с напитком. Что еще? Деньги, пистолет, блокнот – на всякий случай… Какие-то мелочи… У Филиппа – его вещи… И часы, что я подарил ему. - Стоит отпустить лошадей… Они могут вернуться в свою конюшню, а нам они точно больше не понадобятся. Это и правда звучит как приговор – нам они точно не понадобятся. Он прав. Нам они не понадобятся. Я отпускаю повод лошади с тем же чувством, с которым, должно быть, висящий над обрывом разжимает уставшие руки. Все. В отличие от Филиппа, я не провожаю лошадей взглядом, а оборачиваюсь к холму за нами. Я не волнуюсь за лошадей – либо их украдут по дороге, либо они вернутся в конюшню… Но для нас это уже не будет иметь никакого значения. Белая стена манит меня, она – яркое пятно в этом сером мареве, как язычок пламени в темной комнате… И я не могу удержаться, просто не в состоянии – протягиваю руку, чтобы проследить пальцами узор в виде волны, выбитый на древних камнях… И я слышу Ее. Она поет мне. Она зовет меня. Она обещает мне выполнение любого желание, раскрытие любой тайны, все, что я смогу пожелать – найди меня! Серый безрадостный день окрашивается сверкающей серебристо-голубой пеленой, как Млечный путь, как волны, выбитые на камнях, серебристая река перекатывается, сверкая искрами, так что кажется – погрузи в нее руки и почувствуешь ее ласкающее тепло, как бывает, когда входишь в дождь летом в нагретую за день солнцем воду… Лучше, чем вино или опиум. Слаще церковного экстаза. Ярче ласк любимого человека. От ее песни перехватывает дыхание. - Она тут, Филипп, я чувствую. Его пальцы ложатся мне на руку, но, даже отрывая руку от стены, я продолжаю видеть голубою сияющую реку и слышать ее песню. - Хорошо, тогда пойдем, найдем вход. ***** Она ведет меня сама, мне не нужно задумываться над выбором пути – я вижу Ее песню. Я вижу кружение света в темном воздухе у входа, но для меня в этих коридорах нет темноты, словно Она пытается показать мне – смотри, для тебя тут всегда будет свет, тут нечего бояться, тут нет монстров, для тебя дорога безопасна, иди. Чувствовал ли Александр что-то подобное? Знал ли он этот пьянящий восторг? И если знал… тогда я не удивлен, что он так легко жертвовал столькими жизнями ради исполнения своего желания. Она обещает, Она зовет, Она так прекрасна… Я не сразу вспоминаю о своем спутнике, идущем рядом, и мне становится жаль его – ему Она не показывает этих видений, ему Она не поет… Возможно это и есть – быть посвященным? Я улыбаюсь Филиппу, жалея его. Он не знает, что теряет сейчас… - Она поет мне… Так красиво… Жаль, что ты не слышишь. Я вступаю под своды старого кургана, и он больше не кажется мне зловещим, это похоже на игру – найди то, что ищешь и получи желанный приз. Словно прятки в лабиринте, созданном умелым садовником – весело и безопасно, никакой угрозы. Наоборот, чем дальше мы уходим от хода, тем громче, настойчивее становится Ее песня, словно Она поняла – Ее услышали, словно теперь Она поет только мне. Впереди плывет сверкающим маревом голубоватая река – моя путеводная нить, и мне невозможно ошибиться, выбирая нужное направление. Внезапно волна разбивается о камни, и я останавливаюсь, не понимая, что происходит. Это тупик, но тут просто не может быть тупика! Она все еще зовет меня, и я знаю, что иду верным путем… Так почему же прямо перед собой я вижу каменную стену? ***** 26 сентября 1839 года, Дублин – 24 февраля 2001 года, Лондон Филипп Даниэль оборачивается ко мне, и я вижу в его взгляде почти панику. Он отнимает у меня свою руку и кладет обе ладони на стену, будто пытаясь что-то нащупать. - Не может быть… Тут просто не может быть тупика, я уверен, что не мог сбиться с дороги… Как же так?.. – он проводит ладонями по стене. – Я все еще слышу Ее песню, я уверен, что Она где-то здесь… Я не мог ошибиться, ведь Она зовет меня… Я кладу ему руку на плечо, стараясь остановить поток странных и непонятных слов. - Успокойся. Наверное, не туда свернули. Он смотрит на меня с раздражением и стряхивает с плеча мою руку. Меня пугает то, как он выглядит. Я думаю о том, что, может быть, стоило поддаться порыву, чувству, которое накрыло меня, когда я увидел эти белые стены – схватить Даниэля в охапку и бежать отсюда как можно дальше, забыв про дом. - Нет! Я не мог ошибиться, ты не понимаешь! Я точно знаю – Она ведет меня! Даниэль закрывает глаза… Он всегда делает так, когда ему надо решиться на что-то. Он выглядит так, будто медитирует, безмолвно водя руками по гладкой каменной стене. Пока что-то тихо не щелкает, и стена не отъезжает с тихим шелестом, будто это дверь на светоэлементе. Я удивленно вздыхаю. Это все просто не может быть человеческими технологиями! В то время, когда был построен этот курган, такого просто не умели делать! Даже если это просто хитрая система противовесов, это немыслимо! Даниэль слегка улыбается, смотря, как с его пальцев капает кровь, впитываясь в землю под нашими ногами. Что-то, что открывало дверь, порезало ему руки. - Кровавая плата… Как во внутреннем святилище… Мне совсем не нравится это его экстатическое состояние. - Нужно перевязать. Он только отмахивается от меня, снова улыбаюсь. - Не нужно. Это уже не имеет значения. И мы делаем всего пару шагов вперед, чтобы увидеть мягко переливающуюся голубым светом сферу, стоящую на подставке посреди круглого зала. Я выключаю фонарик, он больше не нужен, все и так прекрасно видно. Даниэль снова улыбается мне. В его взгляде я вижу абсолютное обожание. Это пугает. Я видел его разным – и напуганным, и решительным, и даже в ужасе от того, чего нет на самом деле, но именно сейчас он действительно кажется мне безумным. - Видишь? Она прекрасна. Я же смотрю на загадочный артефакт с опаской. Я знаю, что подобные штуки всегда несут беду, этому учили меня все фантастические фильмы разом. - И что теперь? Даниэль не говорит мне ничего, подходя ближе к постаменту. Его рука застывает над сферой. Во мне взвивается паника, разум орет, что я должен остановить его, но я будто парализован и ничего не могу сделать. Мгновения растягиваются, сворачиваются в спираль. Даниэль ловит мой взгляд, и я вижу в нем отчаяние и что-то еще… Что-то такое, что заставляет его опустить руку. Она вспыхивает, и я, наконец, слышу эту музыку, если ее можно так назвать. Какофония звуков, будто дикий крик. Я хочу закрыть себе уши, но это длится всего мгновение. Даниэля поглощает голубое сияние, и я знаю – не знаю, как, просто знаю, что она предлагает ему выбрать, выбрать все, что он захочет. От выбора Даниэля сейчас зависит все, он окружен голубым светом, я почти не вижу его, только слышу. - Нет… Верни его домой… Открой ему путь домой! Я хочу этого! И как в самых настоящих фантастических фильмах, я вижу, как формируется портал, в который перетекает, теряя форму, сфера. Голубая, переливающаяся линза, которая будто тихо гудит. От нее веет потусторонней жутью, мне впервые и по-настоящему страшно. Я боюсь идти туда. Даниэль поворачивается ко мне, и у него в глазах больше нет этого жуткого, безумного тумана. - Скорее! Портал не будет открыт вечно! Не бойся, просто войди в него! – он почти кричит. Я смотрю на него и понимаю, что это мой последний шанс. Если он не согласится сейчас, я… Я просто не смогу уйти. Я протягиваю ему руку. - Пойдем со мной, Даниэль. Пожалуйста, пойдем со мной. Или я не уйду никуда, - без тебя мне будет страшно идти. И я не даю Даниэлю опомниться и тяну его за собой, как только он вкладывает свою ладонь в мою. ***** Кто бы мог подумать, столько необычных переживаний за один раз. Сейчас перемещение не похоже на погружение в воду, скорее как если бы я попал в торнадо. Меня скручивает, растягивает, разрывает на атомы. Это не больно, просто страшно. Сфера будто хочет что-то рассказать мне, она шепчет. И я слышу, наконец, слышу ее. И понимаю, все понимаю. Я вижу миллионы, миллиарды возможных вселенных. Я вижу, как сжигаю себя в печи, чтобы не превратиться в монстра. Я вижу, как выбираюсь из-подо льда, узнавая, наконец, кто такой Туурнгайт. Я вижу другого Даниэля сломленного, совсем не такого, как мой Даниэль. Но я знаю, что все, что происходит сейчас – его желание. Это он решил так. Он умирал и пожелал, чтобы мы встретились, в другой жизни, в другом мире. Он решил так, и мы оба не смогли бы противиться его желанию. Парадоксально. Картинки других жизней проносятся перед моим взглядом, заполняя мою голову, так, что она начинает болеть. Я вижу тихие будни, громкие ночи. Вижу, как Даниэль убивает меня сотни раз, каждый раз не его лице слезы. Я знаю, что он не может иначе. Я вижу, как сотни и миллиарды раз мы оба умираем от разных причин, оставляя друг друга. Лишь одна жизнь повторяется с завидной частотой – та, изначальная, больная, но невероятно счастливая. Мы счастливы, я чувствую это. Мы вместе, мы старимся, живем в доме моей матери... Тысячи других жизней. Это невозможно выдержать. И это все настолько нереально, что я кричу от боли в разваливающейся на части голове… Водоворот выносит меня на поверхность, растерянного и ничего не помнящего. Видения исчезают, как льдинки в летний полдень. Миг, и я уже помню лишь смутные ощущения, ничего конкретного. И тогда я открываю глаза. Моя квартира. Я дома. Я правда дома! Я тру лицо руками, пытаясь в это поверить. Оглядываюсь вокруг. Все так, как я оставил, ничего не изменилось. Меня не занесло в одну из параллельных вселенных, просто перенесло домой, на 160 лет вперед. Забытая чашка с чаем – я забыл ее, когда уезжал, точно… Чай даже не успел высохнуть – так и остался последний глоток на дне, словно я вышел из квартиры пару часов назад. От шока я роняю свой рюкзак. - Я дома… Черт, я и правда дома! Даниэль что-то шепчет, и я оборачиваюсь к нему, понимая, что он тоже здесь, со мной. И улыбаюсь, потому что не могу сдержаться, так я счастлив. У меня в квартире парень из другого века, как это безумно звучит, но он все-таки ушел со мной! Но Даниэль не спешит ответить на мою улыбку. Он шокировано оглядывается вокруг, его глаза становятся все шире. - Что я наделал… Господи, что я наделал… Я в один шаг оказываюсь рядом. Его трясет, у него безумный взгляд и побелевшее лицо. Даниэль смотрит на меня, а потом – переводит взгляд на свои окровавленные руки. Нужно срочно промыть и перевязать, у меня где-то была аптечка… Даниэль выдыхает, совсем тихо: - Я жив… И я обнимаю его, прижимая к себе. Все остальное – не срочно, не важно, подождет. Даниэль замирает в моих руках и шепчет, как будто боится говорить громко в этом новом для него мире: - Мне страшно… Я стискиваю его, прижимаясь губами к его волосам. Он сжимает мои плечи, и я понимаю, что он не верил, что у нас получится. Он думал, что мы можем умереть, и теперь просто не может справиться с той жизнью, что получил в подарок от судьбы. - Все будет хорошо. Не бойся. Будет сложно первое время, но это ерунда. Столько нужно будет сделать – новые документы, понять, сколько времени прошло, что случилось, столькому его научить... Но теперь уже я знаю, что нужно делать, теперь я смогу помочь ему. И только странная мысль мелькает в моей голове в этот момент, когда я обнимаю Даниэля, наслаждаясь его теплом и близостью. Я бы очень хотел сейчас сказать самому себе, который не понимая ничего пробирается по темному и зловещему замку вместе с незнакомым парнем, что все будет хорошо. Все точно будет хорошо. Я так мало готов предложить, не стыдясь, Не боясь, что ты скажешь, что все это – ложь. Коль тебя не пугает души моей грязь, Я пойду за тобою, куда поведешь. Я отдам тебе все за один только взгляд, Без презренья, в котором не прячется страх. Коль тебя не пугает души моей яд, Пусть горит все, что было, на жарких кострах! Я пойду, куда скажешь, лишь дай мне ладонь, Не держась за все то, что ценил и берег. Коль тебя не пугает безумья огонь, Я пойду за тобой по любой из дорог. Моя жизнь – словно песня без рифмы и нот, Без тебя я всего лишь стою на краю. Коль тебя не пугает души моей лед, То без страха бери себе все, что даю. Посмотри на меня - только ты смотришь так, Иногда я пугаюсь твоей прямоты. Коль тебя не пугает души моей мрак, То я выбрал свой путь, и мой путь – это ты. На щеках засыхает пролитая соль, Стало важно лишь – с кем, и без разницы – где. Коль тебя не пугает возможная боль, То прими мое сердце - подарок тебе.