Так правильно

— Вот и всё, Женька, теперь точно конечная. Добрался я, походу. Артём и сам не понял, как оказался за гермоворотами. Вот только что еще на коленях стоял посреди Арбатской с липкой лентой поперёк рта. Аню в толпе высматривал, ощущая виском холодное дуло. Летяга говорил. Показалось сначала — сдаёт их. Ан нет, всё выложил. Ту правду Артёмову, в которую и сам поверил. И пулю в голову за это незамедлительно. Потом потасовка началась, ганзейские против орденских. И надежда что-то изменить теплилась еще в Артёме, когда Лёхе и Гомеру удалось в сторону Рейха прорваться. Теплилась она и когда совещание за закрытыми дверями шло, и даже когда председатель совета заявление делал. И когда Феликсович мимо прошел да Лёха за ним засеменил, продавшийся, когда на Боровицкой услыхал слова Гомера о герое, которого не существует вовсе, — даже тогда маленькая искорка где-то глубоко-глубоко в сердце еще трепыхала, и казалось, что не погаснет вовсе. Всё, что нужно было, продолжая истерически смеясь, взять Аню за руку, сбежать подальше, пока не догнали, добраться на ВДНХ, домой, всё рассказать Сухому и людям там, чтобы хотя бы их спасти. Тонкие пальцы Аниной руки сжимали его ладонь крепко. Жаль, что недолго. Первой короткой очередью сзади скосило Тимурчика, который пытался вывести их. А потом и Анина ладонь выскользнула из Артёмовой. Артём обернулся, но увидел лишь, как Аня оседает на пол, стеклянными глазами смотрит на него, пытаясь на последнем вдохе — по губам прочитал — сказать, чтобы уходил. Посреди её живота, на белом трикотаже майки, расцветал красный бутон от сквозного выстрела. А дальше всё как в тумане было. В бок чиркнула пуля, там загорелось болью. Вскинул руку, пальнул несколько раз почти наугад — у гермоворот двое упали замертво. Проскочил наружу и помчал вперед мимо турникетов по вестибюлю. Еще пара очередей в ноги попыталась догнать Артёма, но без химзы преследователи не решились за ворота выбежать.  — Вот так и выходит, Женька, что никого из них в живых и не осталось. Никого из тех, кого можно было бы человеком назвать, а не сукой последней. Артём осел на холодный потрескавшийся пол, прислонил голову к стене. Сверху, сквозь побитые стеклянные двери входа в метро, теплился неяркий свет, был виден кусок затянутого свинцом неба. Силы иссякли на этом. Дышалось хрипло, с надрывом. Рукой Артём зажимал простреленную бочину — оттуда сочилась густая тёплая кровь. Печень. Точно не жилец, значит. Артём глянул на свою ладонь, испачканную красным, с бурыми комками.  — Вот она, Женька, жизнь моя. Вытекает. А знаешь, и не жаль. Надоело. Устал я. — Закашлялся. Сплюнул красноватой мокротой. — Наверное, правы люди были, называя меня чокнутым. Дурак ведь я, Жень. До правды докопаться хотел. Ну вот, докопался. Обо всём узнал, всё теперь известно мне, а смысл? Те, кто поверил мне и готов был что-то менять, получили по своей пуле. Кто в спину, кто в голову. А остальные продались. Лёха, апостол херов, чтобы жить получше, из дерьма своего выбраться. Гомер старый уже, ему жизнь свою дожить хочется нормально. А Саша… да хер поймешь этих баб — любит она. Как его вообще любить можно, козла этого? Хотя… не злюсь я на них, Женька, если честно. У человека, видать, природа такая: сначала для себя всё, а потом, если уж останутся силы, то и для других что-то сделать можно. Это я какой-то неправильный — за человечество умереть вздумал. А умирать-то, оказывается, и не за кого тут. Поздно я это понял. Артём уронил голову на грудь. Перед глазами стремительно темнело. Очертания окружающего искажались, мозг отключался. Говорить становилось труднее, голос становился тише, превращаясь в неразборчивое бормотание. Да и некому ведь слушать было.  — Аню так жалко, Жень. Она ведь хорошей была, любила меня. Это я, идиот, оттолкнул. Это я виноват. Не потащил бы за собой, не грузил бы своей правдой всех их, были бы живы. Летяга живой бы был, Савелий — тоже. Ну ничего, я догоню их скоро. Попрошу прощения. Артём с трудом открыл глаза — веки будто свинцом налились. А может, ему лишь показалось, что он открыл их.  — Чёрт. Как холодно, Жень. Никогда не думал, что умирать так холодно.  — Потерпи, Тём. Немного уже осталось. Тёплые руки легли Артёму на плечи. Размяли их несколькими крепкими нажатиями, пустили немного жара по телу.  — Я знал, что ты меня встречать будешь. Женька… Силуэт его был в дымке, но это точно был он. Усмехнулся, присев рядом на корточки, потрепал по щеке.  — Жень… Как же я рад тебя видеть снова… Образ его с каждой секундой становился чётче. Артёма накренило вперёд. Боль в боку загорелась с новой силой, он застонал.  — Блять, как больно-то. Побыстрее никак нельзя? — Сквозь боль засмеялся: — Я же многих на тот свет отправил. За акцию «приведи друга» Смерть поблажек не делает? — Неа, все через это проходят. Кому-то везет, быстро умирают. А кому-то отведено помучиться. Ты потерпи. — Женька протянул руки к нему, обнял. — Вот так, чтобы теплее было. И ложись. — Потянул вниз, уложил к себе на плечо. Женька даже пах так, как настоящий — оружейным маслом и грибным чаем с ВДНХ. Его ладонь приподняла грязную ткань рубашки, огладила здоровый бок, перебралась на спину и чуть вверх по позвоночнику. Странное это было прикосновение, но Артём не противился. Женькина рука согревала холодную кожу и будто бы притупляла боль, забирая часть её. Шершавые губы коснулись горячего лба Артёма.  — Давай, спи. Скоро уже. Артём закрыл глаза, уткнулся лицом Жене в грудь. Его, правда, будто бы в сон клонило. Мысли становились вязкими, как кисель. Но повеяло сквозняком с улицы, и Артём очнулся. — Нет, Жень, подожди. Ведь немного совсем до поверхности осталось. — Горло сдавило кашлем. — Что ж я… как червяк… под землей сдохнуть?.. Не хочу! Артём рванулся, пытаясь сесть. Со второго раза получилось: Женька помог.  — Давай, держись, — сказал, подставив плечо. Довёл кое-как до ступеней. Ноги Артёма не слушались, Женя его почти тащил на себе. Ступени казались бесконечными, но выбрался. Навалился на тяжелые двери, выпал наружу. На колени поднялся, вдохнул полной грудью вечернего воздуха — холодного, осеннего. Небо розовеющим закатом сверкнуло в глазах. Повернул голову — Женька рядом стоит, тоже на закат смотрит, а силуэт его снова расплывается.  — Классно тут, да, Женька? Когда без резины можно, когда на фон плевать. Жаль, не родились мы с тобой лет хотя бы на десяток раньше, чтобы пожить под солнцем немного. По лицу поползла вода: дождь начинался. Артём улыбнулся, протянул ноги, лёг спиной на мраморные плиты. Не закрывая глаз, смотрел в серое небо, ловил губами капли. Женька лёг рядом, взял руку Артёма в свою, переплел пальцы. Стало теплее. — Вот так вот всё, Жень. Хотя бы умру под небом, а не под слоями земли и глины. Может, и к лучшему оно. В смысле умереть лучше, чем жить подобно червю, солнца не видя. — Ты, по крайней мере, попытался что-то изменить. — А завтра об этом уже никто и не вспомнит. Боль отпустила. Артём ощущал лишь тепло Жениной руки и холод моросящего дождя на коже. Порывом ветра разнесло тучи, в прорехе между ними сверкнула пара звезд. Артём смотрел на них, и эти несколько сверкающих точек становились ближе.  — А я думал, что будет тоннель и свет в конце него, — еле слышно прошелестел он.  — Зачем тебе еще какой-то тоннель, Тём? Ты же из него только выбрался.  — Точно… Артём не закрыл глаз. Выдохнул последний раз и так и остался смотреть ввысь остекленевшим взглядом.

***

— Глупые они, Женька, эти люди подземелья. Ведь именно так умирать правильно: чтобы небо на тебя смотрело.