Глава 3. Звезды падают; Эпилог
3 сентября 2015 г., 03:45
Крик врывается в моё сознание, и я чуть не теряю равновесие. Это не крик, а скорее, рык, но в нём безумно много боли. Кричит Пит. Бросаюсь к его дому, дергаю дверь, хорошо хоть открыто, и оказываюсь в доме. Краски разбросаны по полу, одна из баночек раскрылась и зелёная краска растеклась по паркету. Папка с портретами лежит на тумбочке, Пит успел её убрать. Сам же Пит в дверях кухни, стоит на коленях и сжимает голову руками. Его нечеловеческий рык вблизи пугает меня даже больше, чем раньше. Напоминаю себе, что передо мной Пит и нахожу в себе силы подойти ближе.
— Уйди, — рычит он сквозь зубы, но я ведь упрямая, как осел. Поэтому никуда я не ухожу, а присаживаюсь рядом.
— Пит… — трогаю его плечо кончиками пальцев, его знобит от моего прикосновения.
— Я здесь, Пит, — шепчу я и, вопреки здравому смыслу, обнимаю его настолько крепко, как могу.
— Я здесь, — продолжаю повторять я. — Я здесь, я рядом, я рядом.
Он, словно каменный под моими руками, мышцы напряжены, дыхание сбитое и громкое. Но я продолжаю шептать ему на ухо, что-нибудь, что в голову приходит, и чувствую, как он обмякает. Дыхание становится тише, ровнее.
— Китнисс, — зовёт он.
— Я с тобой, Пит, — отзываюсь я.
— Китнисс, не уходи, — просит он. — Останься со мной, пока я не усну.
Легонько целую его в висок и шепчу:
— Всегда.
***
Просыпаясь, я не сразу могу понять, где я. Другая мебель, другие обои, даже стены не там, где должны быть. Они зеркальное отражение моих стен. Пит, — вспоминаю я, и уже громче кричу: — Пит! — Спускайся завтракать! — слышу я его голос, бегу в ванную и наскоро привожу себя в порядок. Пит уже ждёт меня за столом, от сырных булочек ещё идёт пар. — Спасибо, что не ушла, — вместо приветствия говорит он. — Не думала, что тебе понравится вскакивать среди ночи от моего кошмара, — замечаю я, садясь за стол. Пит смотрит на меня некоторое время и отвечает: — Мне этого не хватало. Я поражена и одновременно нет, мне тоже не хватало этого, не хватало его, этих рук, обнимающих меня, этих губ, шепчущих мне слова утешения, Пита, его самого. Как же мне не хватало Пита. — Ты единственный, кто в состоянии выдержать меня, — признаюсь я. — Даже мама сбежала от моих постоянных воплей. Пит кивает и наливает мне чай. — Почему ты можешь заботиться обо мне, а мама нет? — спрашиваю я его. Пит замирает и пытается подобрать подходящий ответ. — Твоей маме тяжело из-за Прим. Ей больно, ты не вини её. Наверняка, её тоже мучают кошмары, поэтому ей тяжело выносить ещё и твои. Я задумываюсь над его словами, но что-то не вяжется. — А тебе разве не достаточно твоих кошмаров? — задаю я вопрос, на что Пит отвечает: — У нас с тобой одни кошмары на двоих. Киваю, а он тем временем обходит стол, проходя ко мне. Он хромает, что напоминает мне, что мы с ним, все же, в разных условиях. Он потерял больше — всю семью, свой дом, ногу, его мучает «охмор», а я… Прим. Это была единственная особо ощутимая моя потеря, ну и селезёнка, но Джоанна уверила меня, что без неё можно жить. Так что нет, я не могу поверить, что человек, потерявший больше, чем я, так запросто взваливает на себя ещё и мои проблемы. — Ты не честен со мной, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать. Пит останавливается и пристально смотрит мне в глаза. — В чем именно? — уточняет он. — В том, почему ты терпишь меня. Ты не честен. Пит вздыхает. — Ты знаешь, почему я терплю тебя, и почему буду терпеть тебя столько, сколько ты позволишь. И вообще — мне тебя не приходится терпеть, начнём с того. Закусываю губу. Ладно, я, и правда, знаю. Но не могу этого принять, потому что не решаюсь ответить тем же. От ответа меня спасает Хеймитч, он появляется на пороге, и подозрительно смотрит на нас. — Это платье было на тебе вчера, детка, — ощущаю, что он готов рассмеяться, но сдерживается. — А я битых десять минут выламывал тебе дверь, но дождался лишь того, что ко мне вышел твой кот. Хеймитч проходит в кухню и садится за стол рядом со мной. — Вот, — говорит он и швыряет на скатерть кипу мелко исписанных листов. — Господа прокуроры, примите от меня эти досье на всю мою семью и на трибутов, которых мне довелось курировать. И прошу покорно больше не устраивать мне допрос с пристрастием. Он берёт одну булочку и начинает есть. Мы с Питом все ещё молчим и даже не двигаемся, до нас потихоньку доходит смысл того, что мы только что услышали. — Да, там и фотографии есть, — вспоминает Хеймитч. — Работы вам непочатый край, так что, — встаёт из-за стола, — увидимся весной. А то и летом. Он идёт к двери, и уже находясь одной ногой на улице, бросает: — Увидите Эффи-мать-ее-Бряк, передайте, пусть катится к черту. Я и так ждал её семнадцать лет. И уходит.***
Наступает лето. Мы послушно сдерживаем обещание и не ходим к Хеймитчу. Но это не значит, что мы совсем не видимся, Хеймитч сам приходит к нам. И каждый раз бросает едкое замечание по поводу того, что рано утром я всегда оказываюсь у Пита дома. То, что у Пита в ванной две зубных щётки, он прокомментировал ещё в первый день: — Мальчик мой, не стоит стыдиться того, что у тебя два ряда зубов. Это лечится кольцом с бриллиантом, обычно. Когда он это сказал, я чуть его не убила, а Пит ответил, что он вылечит зубы, когда будет знать наверняка, что они хотят принадлежать ему. Они говорили так, словно меня не было в комнате, или словно у меня мозг, как у хомячка, и я не понимаю, что говорят обо мне. Но разговоры шли не только обо мне. Мы добросовестно готовили Книгу памяти. И вот, в день двухлетия окончания революции, мы её заканчиваем. — Я тоже подпишусь в конце, — говорит Хеймитч и, на всякий случай, напоминает: — Я же внёс немалую лепту. Он прав, вся история двенадцатого дистрикта за период его менторства заняла больше половины книги. Люди будут рады, что мы почтили память их близких. Мы вписали всех, кого знали. Конечно, девять тысяч погибших при разрушении нашего дистрикта, в книгу бы просто не уместились, но мы вписали их в конце книги. Без фотографий. Только имена и пара фактов о том, кем они были. Я довольна работой, и с сильнейшим волнением подписываю готовую книгу в строке — автор-оформитель. Выше, в строке иллюстратор уже стоит ветвистая буква «М», а Хеймитч потирает руки, пока я вывожу внизу ещё одну строчку специально для него — соавтор. — И когда мы её отпечатаем для всего города? — спрашивает он. — Никогда, — отвечает Пит, чем удивляет не только Хеймитча, но и меня. — Она и ценна тем, что одна такая. Пока я жив, я не позволю снимать с неё копии. Она будет только наша, и для нас. Для тех, кто останется от нас. Я осознаю, что согласна с ним. Это наша жизнь, наша память. Просто открыть её, увидеть снова любимые лица, которые благодаря нашему труду мы никогда не забудем, ничего больше мне не нужно. — Мы не будем отпечатывать книгу, Хеймитч, — соглашаюсь я. — Да понял я, понял, — обиженно машет на нас ментор и уходит «заливать» своё горе. Пит закрывает книгу и долго смотрит на меня. — Что-то случилось? — не могу я понять, Пит лишь легонько растягивает губы в улыбке. Мы сидим совсем рядом, наши плечи соприкасаются. И Пит берёт меня за руку. — Ты любишь меня. Правда или ложь? У меня нет на этот счёт сомнений, и я отвечаю: — Правда. И Пит становится на одно колено… Эпилог Эффи закрепляет на моей спине белые крылья и смахивает слезу. — Ах, это лучшая работа Цинны! Бросаю взгляд на своё отражение. Я совершенно, абсолютно, на все сто согласна с Эффи, это самое прекрасное свадебное платье из всех, которые я прежде видела. И оно задумано специально для меня. — Когда будешь готова, нажми на кнопку, — напоминает мне Эффи, я киваю. Наше уединение нарушает Хеймитч. Трезвый. — Идём уже, моя заноза, — зовёт он Эффи. — Иду-иду, — она ещё раз оборачивается ко мне и напоминает про кнопку. А затем я остаюсь одна. Сегодня день нашей с Питом свадьбы. Я слышу звуки свадебного марша и в последний раз осматриваю себя в зеркале. Благодаря Цинне, я снова сойка-пересмешница и я готова взлететь. Выше неба.
