Голодные игры. Выше неба

      Весь день сыплет снег, Пит с Хеймитчем сидят у камина и играют в шахматы. Прошло уже три месяца с тех пор, как Хеймитч едва не умер. Теперь он опять живёт у себя, пьёт понемногу, но под нашим контролем. Проверяем его каждые три часа. Ментор ворчит, но другого выхода нет. А сегодня он даже сам пригласил нас к себе. На столике рядом с ним неучтенный стакан виски, но мы с Питом решаем не замечать этого. Теперь мы разговариваем больше, забота о менторе объединила нас. Иногда я зову его на чай. Он приносит булочки, я делюсь с ним добытым на охоте. Иногда он рисует в моём доме. Не позволяю рисовать себя, да Пит особо и не просит. Рисует Лютика, вид из окна, огонь в камине. К Хеймитчу он тоже принёс свой альбом. Пока мужчины заняты, а обед варится, решаю увлечь себя просмотром его рисунков. Подхожу к столу, беру папку, и вдруг слышу пронзительный крик Пита:       — Китнисс, нет!       Но поздно, папка открыта. От неожиданности я отпрыгиваю назад и, напоровшись на кресло, чуть не падаю. Из альбома на меня смотрит Прим, такая живая, такая настоящая. Пит подходит и закрывает папку.       — Ты не должна была этого видеть, — говорит он с грустью. Хеймитч подаёт голос от камина:       — Ты о Книге памяти?       Что, простите? Пытаюсь понять, не шутка ли это. Книга памяти?       Вопреки протесту Пита, однако не слишком бурному, открываю папку вновь и смотрю на мою сестру. Это моя Прим, моя до мелочей — родинка на виске, милая улыбка, смеющиеся глаза. Да, именно такой я хочу помнить её. Сдвигаю портрет, чтобы увидеть, что под ним. Цинна. По коже бегут мурашки. «Я ставлю на тебя!» — звучит у меня в голове его голос. Дальше… Финник… Родители Пита и его братья. Рута. Мегз. Мадж. Портретов так много, они настолько реальны. Хорошо, что за спиной кресло, сажусь в него, потому что ноги отказываются держать. Перевожу взгляд с картин на их автора, а затем на Хеймитча.       — Это ты ему сказал?! — ору я от боли.       — Сказал о чем? — Хеймитч делает вид, что не понимает.       — Что я пишу книгу памяти! — отвечаю я, хотя ментор, на самом деле, и так знает, что я имею ввиду.       — Ты… что? — удивление на лице Пита настоящее, он не знал.       — Я тоже пишу её. Книгу памяти, — объясняю я. — Но словами.       Пит кивает и собирает рисунки, передаёт их мне.       — Тогда возьми, тебе они пригодятся.       Я вскакиваю.       — Нет, они твои, я не могу их взять!       Категорически отказываюсь брать картины из его рук.       — Это же Твоя Книга памяти, как же я могу забрать их?       Пит вздыхает и снисходительно, как маленькой, говорит:       — Брось это, Китнисс. Зачем нам две Книги памяти? Сделаем одну, но хорошую. Вместе.       — Точно! Займитесь книгой, — салютует нам стаканом Хеймитч и добавляет чуть тише:       — Хоть от меня отвяжетесь.

***

      Мы с Питом у меня в спальне. Так необычно и так знакомо. Сидим на кровати и листаем мои записи. Их много.       — Да, ты пишешь быстрее, чем я рисую, — немного расстроенно замечает Пит. — Но ничего, я наверстаю, — обещает он. Я верю ему, он очень усидчивый и старательный.       — Если ты не против, я возьму твои записи домой, они могут мне помочь с картинами. Дадут мне основной сюжет картины, позволят добавить деталей…       — Конечно, — пожимаю я плечами. — У тебя они будут даже в большей безопасности, чем у меня. А то ведь этот несносный кот все время норовит их порвать. Пит кивает и складывает мои записи в свою папку.       Встаёт. Идёт к двери. Оглядывается.       — Тогда, до завтра, Китнисс?       Не хочу отвечать. Он в моей спальне — это так привычно и естественно, не хочу его отпускать.       — До завтра, Пит, — наконец, соглашаюсь я, и он уходит.

***

      — Я, действительно, должен что-то говорить, детка?       Сверлю Хеймитча взглядом, и он сдаётся.       — Ну ладно, их звали Уиллами и Фрэнсис. Я был старшим сыном в семье, у меня был брат Сид, младше меня на шесть лет, и девушка Ленор Дав. Ты довольна или тебе нужно влезть ещё глубже в мою душу, солнышко?       Я хотела бы знать больше, но подожду, когда он будет менее трезв. Непорядочно, конечно, пользоваться слабостями человека, но для Книги памяти это важно. Бросаю взгляд на Пита, как бы спрашивая, нужно ли ещё немного надавить на Хеймитча, но он, видя мой взгляд, легонько кивает головой. Нет.       — Пока все, спасибо, — говорю я и поворачиваюсь к Питу. Он срисовывает близких Хеймитча со старых фото, для того, чтобы выпросить которые, потребовалось два дня. Пит рисует Ленор Дав. Ясный взгляд голубых глаз, светлые пшеничные локоны, мягкая улыбка. Дурак бы не любил такую девушку. Она вызывает симпатию одним только своим видом, теперь я понимаю, каково Хеймитчу, имея её, вдруг её потерять. Она мне очень напоминает кого-то, но не могу понять кого.       — Можешь подать вон те краски?       Поднимаю взгляд на Пита и вздрагиваю. Те же глаза, та же добрая улыбка, то же притягательное обаяние. Как же я сразу не поняла, кого мне напомнила Ленор Дав?!       — Китнисс? — Пит выжидающе смотрит. — Краски.       Ах, да. Передаю ему баночки и снова переключаюсь на его рисунок, хоть сейчас мне больше хочется рассматривать его самого.       — Она прекрасна, — подаёт голос Хеймитч. — Такая, какой я её знал.       И, больше не говоря ни слова, идёт наверх, прихватив бутылку портвейна.       Мы остаемся внизу и Пит рисует ещё около двух часов, а я записываю на бумагу те крохи, что соизволил рассказать Хеймитч. Когда портрет Ленор Дав, наконец, готов, а на двор опускается ночь, Хеймитч возвращается и гонит нас, как свиней, забредших в его огород.       — А ну, домой, давайте, живо, живо. Быстренько, забирайте свой талмуд и дайте, наконец, холостому человеку почувствовать себя таковым!       Пит собирает краски, я, тихо возмущаясь, прячу листы в папку. Портрет Ленор Дав кладу поверх папки, он ещё не высох. Хеймитч же, словно бы нас уже нет, падает в кресло и, тихо напевая «Дерево висельника», откупоривает очередную бутылку спиртного.       — Прости, Пит, но я не хочу повторения истории, — говорю я и решительно направляюсь к ментору. Нахально отбираю у него бутылку и иду к выходу.       — Солнышко, за что же ты меня так не любишь? — Хеймитч пытается встать, но ноги не слушаются, и он падает обратно в кресло. — Впрочем, мне уже хватит, — соглашается он, но предупреждает:       — Ты её хотя бы не выливай!       — Завтра отдам, — обещаю я, и мы с Питом уходим.       — Как ты думаешь, — спрашивает парень, — мы тоже будем такими лет через двадцать?       Я качаю головой.       — Я так уж точно нет.       — Понятно, — протягивает Пит, грустнея, потому что ему кажется, что я не верю в него. Но я то верю, ещё как верю!       — Потому что Ты не дашь мне стать такой, — объясняю я. — С твоей заботой я не буду одинокой, как Хеймитч.       Боковым зрением замечаю, что Пит улыбается.       — Значит, и я нет, — решает он. — Пока рядом ты.       Мы подходим к своим домам и прощаемся. Пит уходит, а я остаюсь на крыльце, чтобы немного подышать морозным воздухом и посмотреть на звезды. Мне спокойно и комфортно, и тут я слышу крик.