И скажем омейн

В их неспокойные годы достойные похороны — честь, которую могут себе позволить немногие. Слишком мало у них земли, чтобы неразумно тратить её на мёртвые тела, семьи успопших довольствуются урнами с прахом, бездомные и нищие слагают свои кости в катакомбах за городом, где живые не потревожат их покой, а администрации не придётся тратиться на поддержание чистоты и порядка. Ана всегда находил этот подход крайне рациональным. — Семьи нет? — спрашивает хмурый от усталости судмедэксперт. Он не знает, кто такой Иуда, он вряд ли знает, кто такой Ана, он не высовывался за двери своего холодного хромированного закутка последние лет сто, если верить его внешнему виду. Ана качает головой, потому что говорить не может, давится то ли воздухом, то ли всхлипами. Последний известный ему родственник Иуды скончался чуть больше года назад, живых теперь можно найти разве что в других городах, и он, конечно, поднимет бумаги и проследит родовые линии, но это займёт время, а вопросы погребения решаются сейчас. — Хорошо. Я распоряжусь. — Не стоит, — обычно голос Аны похож на лай, сегодня — на скрипучее птичье карканье. Он сам себя этим удивляет, ему кажется, что вмешался кто-то другой и этот другой ведёт разговор с врачом, а Ана всё ещё стоит в пятне света у металлического стола и смотрит на выпавшую из-под простыни безжизненную ладонь. — Не стоит, я займусь этим сам, просто дайте мне нужные бумаги. Ана всегда был за рациональный подход в любых вопросах, но от мысли, что Иуда станет содержимым безымянной ячейки общественного кладбища, что кто-то будет с холодным безразличием сгребать и утрамбовывать его останки, освобождая место для новых поселенцев, его мутит хуже, чем от вида свежего трупа. Он — не семья; но кто осмелится обвинить первосвященника в хищении тела из городского морга? Служащие покорно записывают адрес, по которому должны доставить Иуду. Ане хочется сделать на прощание что-то глупое, вроде как поцеловать Иуду во вздёрнутый в последней усмешке уголок губы, но он уходит, не оборачиваясь. Иуду доставляют в его дом. Ана не придумывает ничего лучше, чем положить его в спальне — в гостевой, он не настолько обезумел, чтобы разложить холодное тело в постели, на которой они ещё несколько дней назад занимались вещами, которые требуют участия исключительно живых людей. Впрочем, уж что-что, а вернуться в эту постель Ане сегодня не грозит — он занимает свой бессменный, бессонный пост в дверях комнаты, которая стала Иуде временным пристанищем перед тем, как он обретёт пристанище вечное. Это немного странно — видеть Иуду перед собой и не иметь возможности, не иметь права его коснуться. Другие люди, нанятые за деньги равнодушные слуги, для которых он никто, обмывают тело, обмазывают его благовонными маслами, заворачивают в чистые полотна, выполняют все необходимые ритуалы, которые должен бы делать член семьи — а Ана может только следить за этим от входа, заложив руки за спину по старой привычке, чтобы не коснуться нечаянно нечистого тела. Он не задумывается, чем именно Иуда может быть нечист, почему запрет так суров и однозначен, ибо эти правила из числа тех, в которые положено просто верить, не вмешивая в дело разум; просто это первый раз на его памяти, когда вера в сердце столкнулась с чем-то иным, тоже рождённым не разумом, а чувствами, и этот конфликт раздирает его изнутри много хуже, чем нелогичность правила, которое само по себе никогда не мешало Ане жить и выпонять свои обязанности. Он смотрит, как на голову Иуде разбивают яйцо, как его причёсывают, потом — просто смотрит, весь вечер, и всю ночь в голубоватом тусклом свете лампы, и всё утро, пока не приходят новые слуги, на этот раз с носилками. Никто не присоединяется к погребальной процессии. Не то что бы Ана ждал толпы, как на похоронах первосвященника или царя; но не появляются даже его приятели-мятежники, и Ана понимает, он всё понимает — что Иуда предатель с их точки зрения, что они оплакивают своего драгоценного мессию, что на них охотятся патрули центурионов, в конце концов, но внутри тлеет глухая безотчётная злоба, ненависть к тем, кто не ценил этого человека достаточно для того, чтобы проводить в последний путь, и он повторяет негромко псалмы, как будто это может помочь взять себя в руки и испытать нечто более пристойное и подобающее моменту смерти близкого человека. Один Пилат спросил его, когда будет шествие — и тут же отказался от участия, когда понял, что не будет ни факиров, ни мимов, только первосвященник и стихи на иудейском; так и сказал, мол, вы, иудеи, понятия не имеете о том, как достойно проводить в мир иной почившего приятеля, смотреть на это стыдно. Впрочем, он настойчиво пытался всунуть Ане в руку крупную римскую монету. — Ты пойми, — повторял он, будто Ана был ребёнком, которому он должен растолковать простые истины. — Даже если по ту сторону правда эти ваши небеса, он ведь должен будет как-то туда попасть, а? Ну кто повезёт его без оплаты? Ана кривил губы, кусал изнутри щёку, чтобы не плюнуть в это наглое самодовольное лицо, чтобы не высказать — о том, что по ту сторону нет ничего, вся жизнь заканчивается со смертью тела, о том, что даже если бы по ту сторону что-то и было, то на небеса Иуде не попасть, ибо на нём лежит грех самоубийства, как бы не хотелось Ане взять вину на себя и назвать это опосредованным убийством, о том, в конце концов, что сама мысль о загробной реке и перевозчике душ, берущем с нематериальных сущностей материальную плату, абсурдна до невозможности; но Пилат — это Пилат, и монету пришлось взять просто потому, что это проще, чем объяснить, почему «нет». Конечно, Ана не собирается запятнать тело Иуды, приложив к нему драгоценный металл, но денежка болтается в его кармане, потому что выкинуть её кажется неприличным. Подумав, Ана бросает её какому-то нищему из тех, что всегда толкутся у храмов — он думает, что это Иуда бы одобрил, и теперь хоть кто-то провожает скромное шествие благодарным взглядом. Фамильный склеп — показатель большого достатка и уважения в глазах общества; если есть склеп, значит, твоя семья делает для города что-то такое, за что её членов хотят помнить и иметь возможность навещать, если им позволят живые родственники. Место в склепе нужно готовить заранее, и у Аны, как человека предусмотрительного, заготовлен саркофаг на случай внезапной смерти его самого — чтобы детям не пришлось улаживать эти формальности в часы горя, — и для сыновей, и для дочери, и жене. И всё же положить Иуду в одну из пустующих ячеек, ждущих своего часа, кажется кощунством, хотя какое до этого дело что мёртвым, что живым? Иуду располагают в итоге на крышке последнего занятого каменного ящика — Ана рассеянно думает, что стоило бы навещать отца чаще, но, увы, не с его безумным графиком, хотя он собирался весь последний год показать это место Иуде. Не так, конечно. Смеяться от этой мысли не хочется. Пилат прислал огромный, пафосный венок, в котором безвкусно намешаны лавр, можжевельник, пионы и лилии, не считая цветов и трав, которые Ана не в силах распознать. Ана смотрит на этого монстра от язычества с минуту, прежде чем терпение покидает его окончательно, и он с наслаждением втаптывает эту пошлость, это оскорбление любому истинному верующему в мраморные плиты тротуара. Потом, когда слуги уходят, получив положенное за свои труды, Ана ещё долго стоит над Иудой, всматриваясь до рези в глазах в бледное, влажно блестящее от масел и яйца лицо — а потом, чувствуя себя богохульником, с яростной решимостью берётся за нож, и делает надрез на своём рукаве, и тянет непокорную ткань пальцами, разрывая от запястья до самого локтя, и только после этого на подгибающихся ногах покидает склеп и долго стоит, привалившись спиной к тяжёлой каменной двери, пока его трясёт от стыда за содеянное и неожиданного облегчения.