И скажем омейн

Елиазара недоволен. Елиазара часто чем-то недоволен, и обычно Ана этому нелогично и нерационально рад: казалось бы, послушание есть добродетель, а своевольный старший сын это та ещё головная боль родителю, однако Господь всё же дал людям свободу воли не для того, чтобы они бездумно следовали заветам отцов, и если сын способен оспорить его мнение, значит, он хорошо выполнил свою работу, когда его воспитывал. Но сейчас это недовольство необоснованно и совершенно непонятно, и ему очень хочется помассировать переносицу, гавкнуть, выгоняя зарвавшегося мальчишку — ему тридцать шесть, напоминает он себе, он старше Иуды, перестань видеть в нём ребёнка — а потом вернуться к бумагам, одному, в тишине и покое. В голове уже сверлит виски маленький гадкий червячок, который скоро превратится в полноценную мигрень, но пока не подкатило, пока в глазах ещё не темно — можно успеть написать прошение в Рим. Если только Елиазара уйдёт. — Я не понимаю, чем ты недоволен, — говорит он, старательно препятствуя усталым, раздражённым ноткам, которые так хотят пробраться в его голос. Елиазара поднимает на него свой пронзительный синий взгляд — он смотрит разом как жена, как Иуда и как будь он трижды неладен Христос, Ана никогда не умел вкладывать столько всего в один взгляд, и противостоять таким взглядам не умел тоже. — Ты сам сказал мне перестать ходить в склеп. — Я не имел в виду, что ты должен перестать выходить из сената! — Елиазара взрывается, всплеснув руками, мечется по кабинету от стены до стены. Ана смотрит на него, потому что если не будет смотреть на сына, то будет смотреть на стол и бумаги, требующие внимания, и тогда Елиазара решит, что он его игнорирует, и, видит Господь, он не готов к этому витку скандала. Руки в карманах инстинктивно сжимаются в кулаки, раньше он взял бы чётки и стал перебирать их в пальцах, но чётки лежат в ящике стола — он чувствует, что не готов снова их взять, что не сможет думать о Боге — только о том, кому их подарил, с чьего тела, прямо из кармана снятых в морге джинсов их достали и передали ему с другими личными вещами. — Отец, — Елиазара тяжело дышит, пытаясь взять себя в руки. Слишком горячий, потому и не задержался на должности первосвященника, хотя ума в этой голове было больше, чем во всём сенате разом. Ана одновременно надеялся, что с возрастом это у него пройдёт, и хотел, чтобы этого не случилось. — Когда ты последний раз был дома? — Дома что-то не так? — Ана быстро прокручивает в голове сводки о разрушениях в городе, и вроде бы ему повезло, его район оказался почти не тронут, но если мятежники или беженцы... Елиазара коротко ударяет по стене кулаком и затихает, прислонившись к ней лбом. Ана не может ничего сказать, не может даже приблизиться из боязни сделать ещё хуже, только размеренно дышит, сжимая и разжимая кулаки; он не понимает, что сделал не так и когда успел его оскорбить, и он не хочет сейчас об этом думать, он хочет вернуться к работе, замкнуться в своём маленьком, понятном мирке, который состоит из цифр и законов, сводов правил, имён политиков, списков пострадавших, где нет места вознёсшимся и воскресшим, равно как и мёртвым, всё ещё безнадёжно мёртвым. — Я могу работать дома, — осторожно предлагает он, потому что, честное слово, Ана готов идти на компромиссы, ему бы только понять, каких уступок от него хотят. — Только соберу бумаги и назначу курьеров. — Нет, — Елиазара встряхивается всем телом, поворачивается, на его лице — неожиданно спокойная и грустная улыбка, и он подходит ближе и лезет Ане в карман, как в детстве лез, чтобы найти там конфету или мелкую монетку, только сейчас он выныривает, сжимая своими пальцами его накрепко стиснутые кулаки, и держит так, пока Ана неуверенно не распускает хватку, и только тогда сплетает их пальцы и за руку ведёт Ану назад к столу, будто он тут — несмышлёный мальчишка, которого боязно от себя отпустить. — Не надо. Просто забудь. Чем ты занят? — Пытаюсь выбить из Рима дотации на восстановление жилого массива, — медленно проговаривает Ана, смущённый внезапной сменой темы и живым интересом к его работе. Мысли возвращаются в привычное русло, и хотя он ещё осознаёт, что рядом сын, перед внутренним взором бегут столбики расчётов и гладкие фразы официальных отчётов. Он, не глядя, опускается в своё большое чёрное кресло, и почему-то упускает момент, когда Елиазара со скрипом придвигает второе кресло, рассчитанное на гостей, ближе к его столу. — Давай посмотрим, что с этим можно сделать, — говорит он с преувеличенной весёлостью. Кому-то другому Ана не разрешил бы лезть в свои бумаги, но Елиазара занимал этот пост, пусть недолго и давно, и он знает, что делать, так что Ана передаёт ему стопку писем, в которых его перекидывают друг другу римские чиновники, отгороженные от Иудеи сотнями бюрократических барьеров. — Дома точно всё в порядке? — уточняет он на всякий случай. Елиазара, не отрываясь от бумаг, тянется через стол и снова накрывает его руку своей, сжимая легонько, пока у Аны не перестают подрагивать пальцы. — Всё хорошо, — говорит он тихо, и Ана даже верит почему-то.