Together

Йен просыпается как от толчка. Вернее сказать, от тяжести тела, прижимающего к матрасу. Тяжести, знакомой до боли. А еще ноздри щекочет этот запах - сигареты, грейпфрут и арахис. Ебучее затянувшееся сновидение. Или глюк из-за передоза колес? Глаза за каким-то хреном распахиваются, будто он подсознательно надеется, что морок рассеется. Хер там. Морда бледная и какая-то грустно-задумчивая, он глядит, не моргая, упираясь ладонями в подушку по обе стороны от головы Йена. И это кажется... странным, опасным. — Че, блять, пялишься, как монашка на шлюху? Чуть хрипловатый голос и сжатые в полоску губы. А глаза пустые-пустые, как мутные осколки расхлестанной в пьяной потасовке бутылки. — М-мик? От-ткуда ты здесь? Ты же... Язык будто распух и шевелится с трудом, а еще сердце какого-то хера колотится где-то в горле, и слезятся глаза. А Мик нависает. Нависает, давит, затягивает. И дышит. Срань господня, КАК же он дышит. — Что "ты же..."? В тюряге? На 15 лет? Все так, я в тюряге, Галлагер. Вернее, был там, пока не услышал о твоей новой охуительно роскошной жизни. Медбратом заделался? Пожарного дрючишь? Свидания в ресторанах и прогулки под луной? Голос чуть хрипловатый, как будто ото сна. Или словно Микки долго молчал и просто отвык от нормальной человеческой речи. А глаза все такие же пустые. Мертвые. — Ты просто съебал, что ли? Из-за меня? Сухие растрескавшиеся губы Мика растягиваются в неудачной пародии на улыбку-ухмылку. Больше похоже на гримасу боли от ломки, выдирающей кости из суставов, крошащей их в порошок. — Не льсти себе, рыжий. Твоя жопа хороша, без базара. И имя твое поганое на грудине своей выцарапал за каким-то хуем. Помрачение разума, епта... Йен дергается, пытаясь подняться, но Микки держит крепко, зажимая руками запястья, стискивая бедра коленями. — Не рыпайся, Галлагер. Целее будешь, отвечаю. — Ты же с тюряги свалил? Тебя копы не ищут? Глаза мечутся по комнате в поисках выхода или какого-то решения, но натыкаются лишь на обрывки обоев и выцветших плакатов безымянных рок-музыкантов. — Тебе не похуй? Ищут-то не тебя. И не эту твою обезьяну... с мускулами. Туман безразличия в этих мутных глазах наконец-то рассеивается, так быстро сменяясь обидой, растерянностью, злостью, что Йен не успевает понять, уследить и лишь бормочет почти жалобно: — Пожалуйста, Микки... — Пожалуйста Микки что? Пожалуйста, давай все забудем, свалим подальше из этой дыры и заживем дружной гейской семейкой, как когда-то мечтали? Пожалуйста, прости, что послал нахуй твою любовь и кинул, как бабу? Пожалуйста, скажи, что все еще любишь меня? Вот только, сука, ничего из этого дерьма, я прав? ... Я ПРАВ?!!!! ОТВЕЧАЙ, УБЛЮДОК ТЫ РЫЖИЙ!!! Близко. Так близко, что можно грудью почувствовать стук чужого сердца. Дышать одним воздухом на двоих, как и прежде. Вот только уже не ловить от этого кайф, не сплетать в изнеможении пальцы, не прокусывать губы в приступе страсти. — Ты должен уйти. Блять, пожалуйста, Мик! Слезы клокочут в горле. Слезы и сожаление. А в глазах - серых, как мусорные вонючие кучи на заднем дворе "Алиби", отсвечивает только одно: "Я больше не хочу тебя видеть. Уже никогда". — У тебя смазливая рожа, Галлагер. И, сука, мне почти даже жаль... Что это? Слезы? Что он смахивает торопливо пальцами с глаз? Йен все еще силится рассмотреть, когда эти пальцы смыкаются на его шее. — М-м-мик... — Блять, я же любил тебя, Йен. Только тебя и любил.