Together

— Ты все такая же, Мэнди Милкович. Красивая, будто солнышко. У нее волосы мокрые после душа и платье заляпано засохшей кровью мудилы, что чуть не задушил ее ночью. Но Мэнди улыбается, и в комнате сразу делается светлее, и свежий воздух вливается легкие - сладкий, прохладный, как далеко-далеко от провонявшего выхлопными газами, потом и перегаром Чикаго. Она всегда улыбается так, словно ты - весь ее гребаный мир. Центр персональной Вселенной. — А ты больше не танцуешь, виляя своим аппетитным задом перед старыми пердунами. Серьезные книжки читаешь. В ее голосе слышится одобрение и даже, мать вашу, скрытая гордость, а Йен скашивает глаза на стопку медицинских учебников и честно старается не скорчить кислую рожу, потому что... Это не он, не его сраная жизнь. Это как искусственные бриллианты или блестки, осыпающиеся под утро с плеч, когда из клуба уходят последние ужравшиеся в хламину клиенты, это... — Учусь на медбрата. Это мой парень-пожарный, он меня надоумил. Это звучит как жалкое оправдание, и почему-то хочется извиняться так сильно, что он прикусывает собственный язык под ее пристальным взглядом. Но Мэнди лишь понимающе кивает, убирая за ухо светлую прядь. — Неплохо после моего братца-то. Как заточкой с размаха в яремную вену, тяжелым ботинком - в солнечное сплетение, бурлящую кислоту - прямо в глотку. Сука, почему же так больно?! Ну почему??? — Этот парень ничего, но я скучаю по Микки... И это имя, блять, оно прилипает к губам, а потом просачивается в вены раствором героина. Он не хотел говорить, не хотел вспоминать все это время, потому что... Это чья-то чужая ебаная жизнь. Свою он проебал давным-давно, выхаркал с кровью в заблеваный снег, спустил в канализацию, загнал за щепотку грязно-бурого порошка. — Боишься, что он тебя бросит? Боюсь ли? Когда-то боялся, что бросит Мик, развернется и уебет, не оглядываясь, матерясь сквозь зубы, сжимающие дымящийся окурок. Когда-то боялся остаться один. Сейчас... сейчас поебать. Мэнди понимает без слов и больше не заикается о брате. Она не рассказывает, как навещает Микки в тюрьме, не говорит, как тот похудел и осунулся, как спрашивает только о Йене. Йен всегда был больше, чем любовник старшего брата. Блять, он всегда был больше, чем даже брат. Она не говорит, не обещает, что все будет хорошо. Они родились и выросли в ебаном гетто, где хорошо, это когда не ломает от отсутствия дозы, не вырубают за неуплату отопление в разгар зимы, когда живот не сводит от голода, а башку не проламывает вчерашний приятель, позарившийся на пару баксов. Это просто их протухшая жизнь, в которой нет места никаким, блять, хорошо. Она должна уже уходить, но не может не спросить лишь одно. И выдыхает, кусая нервно губу и пряча глаза: — Как Лип? И в этой короткой фразе столько той самой ломки без дозы, что у Йена ком застревает в горле, потому что он понимает, чувствует то же. Ему от этой ломки не избавиться лет восемь или пятнадцать. Если не загнется до этого. Если не загнется потом. — Неплохо на самом деле. Учится отлично. Он трахал профессоршу в колледже, и кончилось все хреново, но ты же знаешь Липа. В комнате повисает такая неловкая тишина, будто кто-то из них застукал другого, целующимся с братом или сестрой. Блять. Ни хуя не удачное сравнение, потому что... Потому что то ли Галлагеры пустили по пизде жизни Милковичей, то ли наоборот. Хуй разберет, а без бутылки сивухи из "Алиби" и пытаться понять не стоит, наверное. Сука. — Знаешь, Йен, только то, что мы родились в этой дыре, не значит, что мы здесь застрянем. Это говорит девочка, что работает в эскорте. Говорит мальчику с биполяркой, без нормального образования и планов на будущее. Но в глазах ее столько света, что Йен не может не улыбаться, когда она смотрит вот так - нежно, беззащитно и ласково. Он улыбается, почти не чувствуя, как сводит скулы. — Иди сюда, Мэнди. И обнимает крепко-крепко, стискивает изо всех своих сил. Может быть, ей больно, но Мэнди не протестует, вцепляясь в его плечи, как в спасательный круг. Его футболка промокает от горячих слез, что льются и льются из ее глаз, как вода из прохудившегося крана. А он жмурится так, что становится больно. "Мы справимся, Мэнди. Мы как-нибудь справимся без них. Нам придется" "Я бы так хотела отмотать время назад. Чтобы все было, как прежде"