Together

У него башка трещит с перепоя, а, может быть, из-за того, что кто-то приложил его хорошенько затылком пару раз о кофейный столик или пивную бутылку. Или он сам постарался, умения особого не требуется. Хули, он же - Лип Галлагер - первостепеннейший мастер проебов и косяков. По крайней мере, сейчас перед глазами не двоится, а тошноту можно списать на адский бодун, потому что во рту - та еще пересохшая помойка, а язык так распух, что, еще немного и вывалится наружу. Не похоже на сотрясение, да и срать, если честно, пока черти или ангелы не мерещатся. Лип думает так ровно до тех пор, пока Мэнди Милкович не сбегает по ступеням со второго этажа его дома. И замирает в дверях - такая элегантная и совершенная среди царящего в доме хаоса, что какого-то хуя слезятся глаза, а сердце херачит по ребрам, пускает по ним трещины, просто дробит их в атомную пыль. Лип Галлагер, тебе просто пиздец. Впору место в психушке бронировать - с кроватью поближе к решетчатому окну. Потому что здесь, блять, не Индиана, куда она умотала с этой орясиной с ебанутым именем Кеньята. Потому что, судя по всему, ты окончательно двинулся и без того протекающей крышей. Но он таращится. Таращится, блять, как на восьмое чудо света, просто глаз отвести не может. Не смог бы под страхом смерти. Он подмечает все - и припухшие, как от слез, глаза, в которых растерянность мешается с каким-то иррациональным испугом, приправленным неразбавленной нежностью. А у него даже моргнуть не получается, чтобы очухаться хотя бы немного. Ему б щас башку сунуть под кран с ледяной водой или снюхать дорожку кокса. Ему бы просто шагнуть вперед, обхватить это красивое лицо ладонями и целовать, шепча все, что так и не успел тогда - до ее отъезда, не успел, побоявшись или, скорее, как всегда, лоханувшись. Кретин самонадеянный. "Я люблю тебя, Лип", - навсегда отпечатавшееся где-то на куске черствой мышцы в грудине. Как тату. Или свидетельство его полной никчемности. Потому что, блять, он так и не сказал ей в ответ то, что рвалось с языка. "Я тоже люблю тебя, детка. Всегда любил" Между ними - четыре больших шага. И каждый вдох, каждый испуганный взмах ресниц убеждают окончательно - не глюк, не мираж. Мэнди Милкович здесь, в его доме. Надежда, которую, он думал, что проебал. Гребаный последний шанс перед исполнением приговора. "Ты милая и красивая, ты излучаешь свет..." Он нужен мне, Мэнди. Так нужен - твой свет. Потому что рядом с тобой я - это я. Такой, какой есть. Таким, каким ты всегда принимала. Любила, хотя я нихуя не заслуживал, Мэнди. Ни любви, ни терпения, ни тебя - открытой и настоящей. И Мэнди... А она в этот момент, наверное, решает что-то уже для себя. Потому что разворачивается и опрометью бросается прочь - подальше из этой вонючей халупы, из этой загробленной жизни. Подальше от ставшего привычным похмелья и наркотической ломки, подальше от обмусоленных бычков и заблеванных переулков, от заточек, наручников и шальных пуль. Подальше от всей этой ебаной жизни в гетто, из которой ему никогда уже не выбраться. С ней или без нее. — Мэнди! Кидается следом, спотыкаясь на ходу о раскиданные башмаки Карла, какие-то пустые бутылки - все то дерьмо, что годами копилось в этой гостиной, давно превратившейся в настоящий свинарник. Вот же блядство. На лбу наливается шишка размером с кулак Лиама, и в ушах что-то звенит рассыпающейся по полу стеклянной крошкой. Я успею. На карачках, блять, доползу. — Мэнди! Постой! Вываливается на крыльцо пестрое от засохшей блевотины Фрэнка и намертво впитавшихся брызг крови. Она тут, совсем рядом. Стоит у своей новенькой тачки в элегантном платье, на шпильках. Настоящая, мать ее, леди. А он растерянно моргает, ощущая странную робость. Потому что... Какого хуя вообще, Филлип Галлагер! Хватит, сука, тупить! — Мэнди, не уезжай. Она не собирается. Смотрит на него из-под ресниц. Смотрит, как прежде. Будто он - весь ее ебаный мир, смысл жизни. — Мэнди, я такой идиот. — Я знаю, да. Лип обнимает ее, почему-то опасаясь помять тонкое пальто, а она замирает, как испуганная птичка в силках. Как-то даже сжимается. Он целует ее лицо, ее шею, торопливо и нежно, полной грудью вдыхает едва уловимый аромат духов и мятного шампуня Йена. — Я такой идиот, Мэнди, - повторяет он, как какую-то сраную мантру. И в этот момент она начинает плакать. Тихо, беззвучно и очень горько.