Together

— Правда ты? Так близко? Теплый, блять, как печка. Не гонишь... Подтаскивает ближе, так чтобы лбом тронуть лоб. Закрывает глаза и дышит. В комнате воняет перегаром, закисшим бассейном за окном, травкой, носками и блевотиной Фрэнка. Все это перебивает одно - запах Йена, пряный и терпкий, щекочущий ноздри, оседающий в легких. — Жрать хочешь? Галлагер отодвигается, нос морщит недовольно, а Микки смешно. Так, что в горле щекочет. Смешно и тепло, как в детстве, блять, под теплым одеялом, под тихие сказки матери. Пока мать еще была жива. — Не хочу. Полежи здесь, не уходи. И тянется сбитыми пальцами к бледной, прозрачной почти, коже лица, пробегает по рыжим веснушкам, которые пересчитывал ночами в тюряге по памяти. Чтоб не свихнуться от тоски без него. — Мне на смену пора. Поднимается осторожно, будто боится, что Милкович вцепится зубами и руками и никуда не отпустит. Ни на шаг, ни на секунду. Но Мик лишь тянет на себя его подушку, обхватывает руками, носом в нее зарывается и закрывает глаза. 〜 〜 〜 — Ты думаешь что-нибудь делать? Фиона ловит уже в дверях. Йен натягивает куртку, досадливо морщась. Что, блять, еще? — Проблемы? — Он из тюрьмы сбежал, и копы сюда еще не нагрянули только потому, что весь Саус Сайд в курсе, что ты его бросил и путаешься со своим черным пожарным. Сверкает глазищами на пол-лица и поварешку какую-то в руках сжимает. Ебнуть что ли решила? Промеж глаз. Мало у него крыша едет, хули. — Сказал, по УДО вышел. Тюряги переполнены, может, и не врет. И тянет дверь на себя. Хули толку из пустого в порожнее переливать. — Замер на месте! Я проблем не хочу, ни с копами, ни с законом, ни с дружками его, когда оклемается и возьмется за старое. И вообще, ты с Калебом поговорил? — О чем говорить? Фиона, отвянь. Я на работу опаздываю. — О том, блять, что к тебе парень из тюряги сбежал. Йен, я счастья тебе хочу, но нельзя это так оставлять. Хер с ними, мужиками твоими, сам разгребешь. Но, когда его загребут, проблемы будут у нас. У тебя. С работы попрут... Смотрит и не моргает. Глаза огромные, как у коровы на ярмарке. Бесит нахуй до скрежета зубного. — Все, я ушел. Пожрать ему что-нибудь сообрази, а то копыта откинет. — Йен! Тебе совсем похуй? Грохот захлопнувшейся двери и быстрые шаги по ступеням. — Пиздец. 〜 〜 〜 На смене - вызовы один за другим. Руки воняют спиртом, лекарствами, в голове - вязкий грохот, и мобильник в кармане надрывается так, что еще немного, и взорвется к хуям собачьим. Фиона трезвонит без остановки, Йен игнорирует. Калеб пытается пробиться с полудня, Йен сбрасывает, отправляя в ответ грустный смайл к сухому: "Работы до жопы". Последний звонок переполняет чашу терпения, и старенький телефон почти отправляется прямо под колеса мчащейся в госпиталь неотложки, как взгляд падает на экран. Микки. — Проснулся? — Давно. От скуки тут подыхаю. Фиона заглядывала. И долгая пауза. Тревожная. — Промыла мозги? — Я не сбегал из тюряги. Каждую ночь думал об этом, о парне твоем. Светлана растрепала, конечно. Ехидная блядь. Случай и подвернулся бы может, но не пришлось. Веришь? — Не должен? За окном проносится зажигающий огни Чикаго, сирена верещит, надрываясь - у них огнестрел тяжелый и могут не довезти. А Йен чувствует, чувствует, как что-то шевелится под ребрами. Что-то, что уснуло очень давно. Уснуло, а он думал - умерло, пропало, исчезло. Тихий смешок и голос почти отвязно-веселый, как раньше. Так, словно Мик смог почувствовать или понять. Всего за секунду? Сука, так не бывает. Даже в фильмах. — Ты же, блять, понимаешь, что хер тебе, а не охуенный пожарный? Не такой уж и охуенный, думает Йен, не замечая, что улыбается. А потом как-то быстро, без перехода - надо встретиться с Калебом, объяснить. Или не надо. Не маленький, сам все поймет. 〜 〜 〜 — И че с еблом? Упиздякался? Или свиданка сорвалась? Йен заходит домой и чуть не падает прямо у порога. Нет, не потому, что Микки не страдает херней и не заливает соплями его кровать. Милкович бодр на удивление и даже, мать его, весел. Нацепил какой-то припизднутый фартук, который то ли Дебби откуда-то приволокла, то ли Моника в один из своих краткосрочных визитов. Рожа в муке, суетится у плиты, помешивает что-то, то и дело отхлебывая пиво из бутылки (хвала небесам, не молоко или сок). — Нахуй иди, - огрызается беззлобно, улыбаясь так, что еще немного, и рожа треснет по швам. - Что там на ужин? — А хуй его знает. Я вообще-то на нарах сидел, а не курсы кулинара заканчивал. Две секунды глаза в глаза. А потом Йен дергает его на себя и целует. Просто целует. Целует, так, как не целовал никого тысячу жизней. До лопнувших губ и обжигающего стона, до пожара в штанах и вспышек под веками, до безотчетного "мой", колотящегося в венах с пульсом, с каждым ударом сердца. Ох, я серьезно решил, что жизнь без тебя - это жизнь? — И что это значит, епта? - хрипит рвано Микки, хватая ртом спертый воздух. — Это значит всегда. В хорошие и плохие времена, в болезни и в здравии, и прочая херня. Или память короткая? Че пялишься, блять? Кормить меня думаешь?