Together

Удар кулаком, Галлагер почти падает и однозначно давится пивом. А Мик продолжает курить, разглядывая звездное небо. Как серебристые дырки от пуль там и тут. Как после нехилой такой перестрелки в Алиби. — Оу, ебать! Что это было? Кулак сжимается сам собой - неистребимый рефлекс Саус Сайда, истина, впитанная не с молоком матери, с первой затяжкой, первым глотком перебродившего пойла, с первой дорожкой кокса... С первым фингалом под глазом, с первым зубом, выбитым трущобными гопниками, - сотней подобных милковичей с наколками на пальцах и стволом за поясом джинсов. Вот только... ни одного из тех не хотелось до одури, до вспышек за зажмуренными веками, до какого-то зуда в кончиках пальцев, до чертова пожара в легких... — Ты никогда не навещал меня, - буркает Мик, а Йен зависает на зажимающих сигарету губах, чувствует, как мгновенно пересыхает во рту, от желания, потребности, тяги... Пиздец. Будто это не он меньше часа назад вбивался в него, сжимая плечи до синяков, будто не он опускался на колени, исследуя руками, пальцами, губами каждый миллиметр этого тела, которого был лишен так долго. — Микки, блять... — Кто из нас блять. Ладно, Галлагер, ты меня знаешь и, епта, в тюряге я монахом не сидел. Но ты, сука, ты мог прийти хотя бы один ебаный раз? Не за деньги этой русской шлюхи, а просто, потому что... Мик давится дымом, давится каждым словом, что накипели обидой, злостью и осели табачным дымом под языком, запеклись под кожей неутолимым зудом. —... Двенадцать лет... да похуй, даже восемь. Это дохуя, блять, я знаю. Но как насчет того, что мы были сраной семьей? Ты и я. Вместе и до конца этого ебаного мира... или как там правильно? — Микки... Тянет руку, сжимая плечо. Не знает, что скажет. Что на это вообще можно сказать? Каждое слово - выстрел в упор. Битой по затылку. Все поделом. Но блять, Микки. — Я никогда не забывал о тебе, - выдох белым облачком пара в холодную ночь, и рука, что на ощупь ищет ладонь, стискивает пальцы. - Ни на один ебаный миг не забывал. Микки отпихивает, ворчит что-то неразборчиво и много матерится. Трет глаза пальцами - дым разъел или соринка попала. Йен просто обнимает за плечи, опуская голову на плечо. — Ты хочешь, чтобы я извинился? Сказал, что был неправ? Что подвел тебя? Микки, нахуй, но ведь это я съебываю сейчас с тобой в Мексику. Именно за этим, слышишь? Чтобы вместе и навсегда, чтобы только с тобой. Чтобы рука в руке и прочая сопливая чушь. Мик снова дергается, пытаясь сбросить рыжую башку с плеча. Скалится раненым псом. — Мне твоих одолжений, сука рыжая, даже близко не надо. — Ты заебал! - как же чешутся костяшки, и пальцы сжимаются в кулак - ебнуть разок по зубам, чтобы чушь не порол. - Нахуй вообще одолжения? Ты в тюряге с полки упал вниз головой? Я здесь, я с тобой, потому что сдохну иначе, придурок. Так понятней? — Да ни хуя... Тихо-тихо, полушепотом. Полу-мольбой. — Люблю тебя, идиота.