Together

— Не делай этого, не женись. Блять, я без тебя просто лягу и сдохну. Микки... Микки, не надо. Каждое слово, каждый ебаный всхлип — финкой под ребра. У него на лице — сухие дорожки непролитых слез. Галлагер плакал? Да вот уж нахуй, ага. Скорее пальмы начнут расти в Саус-Сайде, а кидающимся орехами макакам дадут права человека и разрешат сдавать на права... У него на губе чуть слева — трещинка, из которой все еще сочится вязкая кровь. И Микки мог бы просто коснуться, ткнуться быстро в губы губами, собрать его вкус, зализать рану, точно собака. Ту самую рану, что оставила подошва его башмака. Охуенно, Милкович. Просто восторг. — Галлагер... Йен, да че ты, как салага, ей-богу. Какая-то свадьба, вообще до пизды. Ну, родит там она, будет шляться в трусах по дому, не изменится ж ничего. Она — шлюха и будет пропадать с мужиками, а я... че я, лысый что ли? Я тоже... — Тоже ебаться в притон? Охуенно, семейное дело, все дела... Не шутит, не стебется, нет-нет, иначе губы дрогнули хотя б в подобии улыбки, и он зашипел бы, зафыркал, как растерянный еж, потому что с разбитым ебалом больно смеяться... Но Галлагер — он сейчас вообще нечитаем. Как фигура с выцветшего на солнце плаката в одной из подворотен их гетто. И морда бледная-бледная, казалось бы, пудрой присыпал, да вот только каждая ебаная конопушка, как фонарь неоновый с подсветкой. Пиздец. — Микки, я, блять, тебя умоляю. Что мне сделать? Ебнуться на колени? Не делай этого, просто нет... не так, я... сука... прошу. Шепчет, сипит и за руки хватает, мнет ладонями — такими охуенно-нежными и ледяными при этом — взятый костюм напрокат. И бабочка, что должна вроде как символизировать торжество, не душит даже, Мик чувствует ее в глотке. В той точке, что уже ни сглотнуть ни выкашлять куда-то наружу, и остается только хрипеть, сгибаясь на заплеванном полу этой кухни, как какой-то бомжара. Нет. Микки тряхнет головой, вдохнет полной грудью — здесь воняет прокисшей капустой, подгоревшей картошкой и жиром. И вонь эта как-то приводит в себя. Прошибает. Здесь... здесь Галлагер очень близко — глазищами лупает, а Мик... пропадает. Не надо. Не надо. Не надо. Не надо, рыжий, не усложняй. — Это просто сраная свадьба. Ты же знаешь, отец... Йен бледнеет в два раза сильнее, и Микки почти что пугается, потому что тот сейчас почти неживой. Ему самому охренеть как стремно вспоминать тот день, разъяренного Тэрри и пушку у виска пацана. И кривой палец с желтым ногтем, который непременно спустил бы курок, разрядил в рыжую башку всю обойму, пачкая кровью и ошметками мозга стены и обивку дивана, белье... — Да поебать на него, что меня держит в Чикаго? А тебя? Мы можем уехать куда-нибудь, я не знаю... в Мексику хотя бы, в Канаду. Ни ты, ни я ни хрена не умеем — налеты, грабежи в расчет не берем. Они могли бы завести магазинчик или мотаться по миру — почти автостопом. Они могли бы спать в чистом поле, укрываясь сотканным из звезд покрывалом ночи. Они столько могли бы... — Ты совсем одурел? Йен, пиздец, успокойся. Мы встретимся завтра, обсудим. Один день ничего не решит. — Он решит все, если ты скажешь... ...если ты скажешь ей "да". Лживой расчетливой шлюхе, которая за пачку баксов тебя и продаст. — Йен, не дури. Йен... я соскучился... епта... Ты... руки у тебя ледяные. — Если я для тебя... если ты меня... Микки, если я хоть что-то когда-то... — Не надо! Во рту горечь такая, что хочет плеваться или прополоскать глотку пивом, хоть газировкой. Это все сигареты, что курит одну за другой, затягиваясь жадно, вжимаясь губами, как в кислородную маску. Вот только яд проникает все глубже, вот только от никотина уже трещит голова, как после попойки или ударом по черепушке кувалдой. — Не говори этих слов, я... ... я не хочу это слышать! Потому что, сука, я должен отцу и Светлане, потому что я не могу так вот просто все отменить. Потому что... он убьет тебя, рыжий, раскроит твою тупую башку, а мне придется стоять и смотреть, как твои глаза покрываются пленкой. Знаешь, как чай, который в кружке остыл... — У меня машина там, за углом. У меня есть деньги и паспорта, я достал. Мы можем уехать прямо сейчас и... слышишь, они не догонят. Они никогда не узнают и не найдут. Просто свалим вдвоем в неизвестность. Просто растворимся в ночи, как ебучий Летучий голландец. — Ты слишком много сказок читал. Йен, повзрослей. Невозможно. — Ты — невыносимый мудак, понимаешь? Отчего-то так тихо, вскидывая измученный взор, полинявший какой-то. Ресницы светлые, и их кончики как свечой подпалили. А губы белые-белые... отдают мармеладом. Микки не помнит, как и зачем он бросается в эти губы. Жмурится, как перед прыжком с парашютом, может быть... ждет, что его оттолкнут и въебут заодно так, долой половину зубов, а еще кровища хлынет из разбитого носа — аккурат на костюм. Поебать... что бы ни придумал там, Галлагер, похуй. Потому что остановиться сейчас — смерти подобно, потому что в последний раз. Перед свадьбой, как перед смертью, и уже не помнит своих же сбивчивых, отчаянных фраз: "Это просто свадьба, бумажка", "Мы будем трахаться, как и раньше", "Йен, блять, это никакой не конец". Вот только сейчас, отвечая на поцелуи-укусы, помогая стащить, раздирая, пиджак, торопливо цепляясь за молнию на чужих джинсах, вот только сейчас понимает: все пошло по пизде. И как раньше больше не будет. Совсем никогда. После он оденется быстро, торопливо стирая с бедер разводы и сперму, бегущую по ногам. На Галлагера.... нет, он не смотрит. А тот курит, даже не пытаясь прикрыться. — Микки, это конец. — Мне надо идти... понимаешь? — Валяй. Двери за спиной затворятся беззвучно. Шаркает ногами по полу, как старик. И каждый шаг, он точно год жизни у него забирает. Два года. Пять. Восемнадцать. Лицо Светланы, как призрак, на которого наткнулся ночью спросонья за заброшенным домом в трущобах. Нет, она очень красива и улыбается так, что он мог бы... он бы да, опять возбудиться, но только в голове что-то долбит. Херачит, как перестук колес поезда, на который... опять опоздал. Это конец. Конец. Все кончено, Микки. — Блять, да хватит уже, я согласен. Сворачивайте нахуй свою богадельню и давайте что ли напьемся. В голове музыка бьется пульсом и злость колотит во все барабаны. Пиджак — с плеч долой, и удавку с шеи — туда же. Русская водка горло насквозь продирает так, что с непривычки — слезы из глаз. Микки танцует, хохочет, Микки вливает в себя новые стопки. Микки не хочет думать и помнить не хочет. Сука, он просто не хочет. Совсем ничего. Он не хочет видеть Йена, что ввалится в бар, за стены хватаясь, повисая на брате. — Он сделал это, Лип, он женился... на женщине... — рыжий обожран, как полный пиздец, он на ногах почти не стоит, а Лип отчитывает его, пеняет с ласковой злобой. — Попробуй, Лип.... попробуй сидеть на жопе, когда твой любимый... ох, простите, парень, которого ты трахал, женится на какой-то советской уродине... Крис де Бург все громче надрывается из динамиков про девушку в красном, перекрывая вопли про "коммуняку ебаную", стихающие где-то снаружи. Светлана пьет шампанское залпом, делая вид, что не слышит. Впрочем, может, ей просто посрать. И только Мэнди... малышка Мэнди с зареванными глазами /связалась с другим Галлагером, дура. Полная дура, пиздец/ смотрит на него — таращится через весь зал с ужасом каким-то... — Мне немного оставь. Отбирает у невесты... простите, супруги, бутылку. Залпом так, чтобы почти захлебнуться, чтобы пузырьки взрывались в носу, в голове... чтобы разнесли к ебеням черепушку. Чтобы кончилось все побыстрее. Хорошо, хорошо, что Лип увел Йена. Хорошо, что Микки не поддался на уговоры. Хорошо? Охуительно просто, ребята! Утром будет голова, как дурная. Утром во рту будто кошки насрали и невменяемая Светка рядом, и стойкая вонь перегара. И осознание пизданет по затылку. Внезапно, как копы на хату с проверкой. Ты все просрал, Микки Милкович. Это правда конец. * Он поймет еще очень нескоро — уже после подделки документов, армии и побега, после приватных танцев в клубе и кокаина, после затяжных приступов и психушки, Микки поймет, в чем причина. Он вспомнит момент, сломавший мальчишке хребет, сорвавший с катушек. И да, он поймет, что он все проебал, когда мог бы выбрать Мексику, побег и свободу. И сейчас он отдал бы все, чтоб исправить... Продал бы почку, убил или умер бы сам, сдох бы, как пес подзаборный. — Не надо, Микки, — тускло и равнодушно. "Не надо" вместе с "Я тебя не люблю. Больше нет". Слова, в которые Мик не поверит. Слова от того, кому нет нужды врать. Больше нет.