Together

Наверное, он забыл про годовщину или еще какую хуйню. Потому что... не могло ведь все это — без повода, правда? Роскошный пентхаус с джакузи размером с весь их дом в Саус Сайде. Хрустящие свежие простыни с лепестками белых роз, как в сраной Красотке. Пара заткнутых пробками горлышек в ведерке со льдом и длинные бокалы на ножке. Все, как положено, епта. Как и повод, которого Йен не помнит в упор, хоть пытай. Тот первый раз в захламленной комнате Микки? Когда дверь не закрывалась от слова совсем, а хмурый Терри, воняющий потом и перегаром, все время шлындал мимо от телека в сортир и обратно. Или, может быть, поцелуй на танцполе в гей-клубе? Йен, обдолбанный коксом, и Микки... Микки целует. В первый раз так при всех, признавая. Это каминг-аут на крестинах Евгения? Или возвращение из Мексики? Снятые до единого обвинения? День, когда он возник на пороге квартиры? Налетел с разбегу, не объясняя, раздеваясь на ходу и с Йена одежду срывая. Кажется, двери они тогда не закрыли. Кажется... обоим было посрать. — Еще немного, и я решу, что тебя заразили романтикой. Мик, для чего это все? Для чего это все человеку, что шлюхой называл и давалкой, что ржал над псинами в свитере, воскресными пикниками с корзинкой и звездами лишь для двоих в темноте? Для чего тому, кто так отчаянно шептал в спину: "Не надо", кто отпускал столько раз и столько раз уходил, кто изломал все, что отстроили вместе, а потом заново возводил один — по кусочку? Тому, кто предал, женившись на шлюхе. Тому, кого столько раз в ответ предавали с другими. Тому, кому орал в лицо: "Не люблю". Тому, кого в итоге оставил на пыльной и жаркой границе. "Ты у меня под кожей, мужик. Что мне сделать?" — растерянно, как в бреду, не узнавая себя. Слоганом, притчей ко всей их ебаной жизни. — Потому что мне, блять, захотелось. Один раз в жизни вот так. С шампанским на огромной кровати. С ебучими розами по покрывалу. С шипами, которые исколют нам задницы. С закатом, который отсюда смотрится, говорят, охуенно... Мик кажется встревоженным, нервным. И пальцы мелко дрожат, когда подносит сигарету ко рту, чтобы глубоко затянуться. Солнце уже медленно ползет за высотки. Раздутый огненный шар, истекающий кровью. В воздухе снаружи — марево и жара. А тут кондиционер мягко гудит, овевает прохладой. Тут хочется скинуть с себя всю одежду и прижаться к нему близко-близко — перед этим огромным, до самого пола, окном. Брать его, заставляя в стекло упираться ладонями. Видеть, как он выгибается навстречу, как отдается. Только ему, только Йену, от начала и до конца. И это все... здесь и с ним, как будто, сука, впервые. Так трепетно, сопливо и нежно, по-бабски. Так охуенно... — Ты чё там завис? Все нормально? Пить, спрашиваю, будешь эту шипучку? Шампанское терпкое и сухое. Не из дешевых. Приятно прокатится по гортани, пощипывая язык. Хорошо. — Буду. Буду все, что захочешь. Ты только больше не исчезай, ты только, блять, не заставляй меня думать. Ты только больше не рви мою грудь безнадегой, не режь. Не пластай ржавым ножом. Это больно. Это охуительно больно, ты знаешь? Ты знаешь, Микки, конечно. Ведь и я постарался за все тебе отплатить. Вот мы оба были дебилы. * Лепестки щекочут обнаженную кожу, и цветком — тем, что на стебле, с шипами, он ведет по ключицам и по груди, к животу, спускается к бедрам. — Сегодня я тебя заставлю кричать. А разве с тобой когда-то было иначе? Ведь с первого раза грыз свой кулак, лишь бы тише, лишь бы перед кем не спалиться. Сейчас можно громко и можно свободно. Срывать голос и кричать — вопить — обо всем. "Я хочу... я люблю... ты мне нужен!" Сука, как же ты нужен. Под кожей. У Йена Микки в венах вместо крови. Он у него в голове — вместо мыслей. Он здесь, он повсюду. Это всегда был лишь он. С самого детства в ебаном гетто. Кожа влажная от пота, скользит. И сегодня Мик впервые опрокинет его на подушки. Сегодня в первый раз навалится сверху, зыркнет насуплено, точно спрашивая... "Можно? Йен, я могу?" — Ну же, Микки, давай... я хочу... так давно хочу тебя, Микки... * — Почему мне кажется, что ты сегодня со мной попрощался? — Потому что еблан и судишь всех по себе. Я тебя не предам и не брошу. Помнишь, я однажды тебе обещал? Как дебил. Помню, Микки, конечно, я помню. ...засыпать, сплетая пальцы, переплетая тела. Среди лепестков белых роз и шипов, исколовших всю спину. Охуенная романтика, епта. Дышать так спокойно и тихо, просто чувствуя, как дышит он рядом, как пальцы смыкаются на запястье браслетом, не отпуская даже во сне. Просто зная, что вместе. Что теперь это правда. * Утром простынь будет в увядших ошметках цветов и капельках крови от колких шипов. Утром голова будет нещадно гудеть, а Микки — привычно ворчать на дряную шипучку. Утром будут опухшие губы и такая приятная ломота во всем теле. Утром Йен потянется и шепнет, подмигнув: "Ну, что, повторим?" — Еблан ты, Галлагер, ненасытный. Утром будет секс на постели, в джакузи. Утром будет много шампанского, кофе и смеха. Утром будут отключенные телефоны и поцелуи-укусы... А потом, уже после, Йен наколет на запястье белую розу. Он скажет — это просто на память. Микки назовет его романтичным придурком, часто моргая от едкого сигаретного дыма, который так щиплет глаза.