Together

У Микки башка раскалывается, словно с похмелья, будто невидимая ватага маленьких злобных гремлинов пробралась в голову, пока он спал, а теперь они колотят изнутри своими железными молоточками, чтобы пробить выход наружу. Наверное, у них получается, потому что черепушка лопнет с минуты на минуту. Какой-то пиздец. Ледяной алюминий под пальцами и горьковатый Red Bull, что льется в глотку тепленькими помоями – ни вкуса, ни запаха, ни резкости на языке. И это никак не связано с тем, что рыжий в баре через дорогу тянет лыбу над плоскими шутками старого пердуна в пиджаке за пятьсот баксов. Микки насрать, вертел он их обоих… «- Это че, дед твой? Ты с ним встречался? Наверное, ходили с ним на пикник. Он дарил тебе псину в свитере? - Никаких пикников. Мы только трахались, как ты и Энджи…» Вбить бы сучонку каждое слово в гланды, расквасить миловидную рожу, чтобы ни один не позарился… Это не ревность, нет... Выбить все зубы монтировкой, чтоб мог лишь шелестеть окровавленным ртом, да отсасывать, когда ему, Микки, захочется. У него в животе скручивается тугой узел из злобы и ярости, когда эти два голубка идут через улицу. Еще бы за ручки взялись, епт. Покачнувшись, шагает навстречу, преграждая дорогу. Раньше, чем успевает подумать. Да и чем думать, если мозги разжижились от жары… Нахер тебе это, чувак? - Микки? А ты что тут делаешь? – он косяк последний поставить готов на то, что у сосунка вызов в глазах и насмешка. Так значит, да, Галлагер? - Йен, не груби, - встревает мудло, до него не доходит, что его дряблую морщинистую рожу сейчас пустят на фарш. – Лучше пригласи своего бойфренда ко мне… И спускает курок одним только словом. Выдергивает чеку, и сраная граната взрывается у Милковича в голове, разнося черепушку в хлам. - Как ты назвал меня, мразь? Головой – в опротивевшее с первого взгляда ебало. Так, что кровь брызжет из носа, заливая дорогущую ткань. Добавить кулаком – еще и еще, так, что слышит, как трескаются ломающиеся кости. Кого из них? А, насрать… И ногой – по ребрам. Так, чтобы больнее. Так, чтобы запомнил навсегда, мешок с дерьмом: тот, кто касается Йена Галлагера, попадает прямиком в преисподнюю. Это он, Микки, так решил… И точка, бля. Вой сирен за спиной, дыхание с присвистом и шум в голове. Выкрики копов все тише, стихают совсем. Мимо проносятся проулки, заблеванные тупички и пожарные лестницы, черные двери и загаженные крылечки. Дом, милый дом… В боку колет, а перед глазами мелькают черные пятна, как взбесившиеся мухи на карусели. Останавливается, упираясь ладонями в колени и ржет, как обдолбанный. Черт, это ведь правда до усрачки смешно. Галлагер пыхтит рядом, сверлит глазищами… - Ты упал что ли, Микки? Что за херня прилепилась вдруг к легким и мешает нормально дышать? Мик расчешет до крови ладони, но не коснется этой конопатой щеки… Он не смотрит на его губы, с хера ли б? Он глотнул бы сейчас паленого самогона, чтобы сжечь глотку и пищевод к ебеней матери. А лучше плеснул бы в эти глазищи, что пялятся, не моргая. И затягивают, затягивают на самое дно… Микки Милкович жалеет, что не подхватил в тюрьме туберкулез. Может быть, тогда получилось бы выкашлять эту приторную нежность из прокуренных легких?