Together

- Нет, спасибо, - говорит Йен, а в глазах – предгрозовое небо. А в глазах – тучи, что застилают солнце, которое всегда сияло где-то у зрачков, когда Галлагер смотрел на него, Микки. Это все ебаная лирика, думает Микки и хмыкает, потому что знает, что будет дальше. Он же помнит, что Йен всегда возвращается. Он помнит, что Йен не может без него. Подумаешь, русская шлюха – жена. Это ничего не меняет. - Ей можно мужиков ебать, а я че, лысый… - он пожимает плечами, оттягивая растянутую майку. И ждет, все еще ждет, что эта конопатая морда растянется в улыбке и шагнет вперед, стягивая куртку. Так ведь всегда было, нет? - Я уезжаю, - говорит Йен. А сам пялится на сраные плакаты, будто в глаза не хочет смотреть. У Микки кулаки чешутся, так и ебнул бы между глаз, чтоб не шутил так больше. Он же шутит, ведь так? Разводит на эмоции, сосунок смазливый. – В армию. В армию… Одно короткое слово выкачивает воздух из легких. В армию… И пиво льется в горло, как тепленькие помои из параши. В армию… Пиздит, малолетка, ему и 18-ти то нет… - Эту проблему я уже обошел, - а сам треплет в пальцах завязки от куртки. И Мик глаз отвести не может, не замечая, что Галлагер смотрит только на кольцо на его пальце. Тускло-золотистый кусочек металла, из него бы гвозди для гроба впору ковать… Он охуел. Он охуел, не иначе. Мало ему было на том пустыре – кулаком под ребра и ногой по ебалу. Так, чтоб красивые белые зубы повылетали к хуям. Он и повторить может, чтобы не зарывался… - Завтра утром, - говорит Йен. Почему он говорит так тихо? Что блядь, у него с глазами? Почему чертов Галлагер, как размазанное пятно на обхарканной нариками стене в подворотне? Какого хуя, Мик? Это же все равно ненадолго, Светлана и родить не успеет. - На четыре года. Минимум. – Говорит Йен, будто пинает по ребрам с разбега тяжелым, окованным железом ботинком. Он бы согнулся, поскуливая от боли. Но сил нет даже на это, а ноги, ноги, сука, будто ватой набиты. - Думаешь, я тебя никуда не пущу? Погонюсь за тобой, как последняя сучка? – Дым от сигареты выедает глаза. Много, так много дыма, что не видно ведь ни хуя. - А я не к тебе пришел, - говорит Йен, и просто уходит. Просто разворачивается и, мать его, уходит. Как будто правда насрать. Как будто он, Микки, правда – ничто, пустота, нелепое прошлое, которое Галлагер вычеркнул, пока Мик брал в жены русскую проститутку. … Въебать его в стену башкой, обхватить губы губами, как раньше… - Не надо… И он не узнает свой голос, не узнает себя. Микки Милкович готов разрыдаться? Заебись, приехали. Не надо, хочет шептать ему Микки, обхватив эту упрямую рыжую голову руками. Не надо, Йен, хочет выкрикнуть он, сцеловывая стоны губами с разбитых им же губ. Не надо, останься, хочет умолять его, прижимая своим телом к матрасу. Так крепко, чтобы не делся больше никуда. Чтоб никогда не отпускать. И иди оно все к херам. - Что не надо?- Говорит Йен, и на мгновение в глазах расходятся тучи. Там снова чистое небо, как прежде. На какое-то сраное мгновение. Меньше секунды. - Бля, ну… Язык будто распух, ворочается во рту огромным бесполезным слизняком, и не может выдавить не звука. "Останься, ты нужен мне, Йен… Только ты… Останься, Йен..." Но просто молчит, и сил хватает лишь на то, чтоб протереть глаза, которые, как запотевшая лобовуха, снижают угол обзора. Мать твою, Йен, ну пожалуйста… Уходит. Просто уходит. Сука, да поебать! - Ты просто тряпка! – Кричит ему Мэнди, и голос доносится, как из соседнего квартала. Он тряпка, все так. Насрать. Просто тряпка. И даже похуй, что знает сестра. Вообще похуй, откуда… Уебывай, уезжай. Какого хера так щиплет глаза? Чертова сигарета…