Под песню лириума

      На самом деле Лиссана совершено не рассчитывала на то, что сумеет встретиться с Дорианом на сегодняшнем мероприятии. Оно, по факту, являлось лишь предлогом. Декорацией.       Ведь если остатки ясной памяти ей не изменяли, то юный Павус в это время, будучи своенравным, бунтующим подростком, проходил обучение в одной из частых школ Минратоса. А припоминая присущие подобным заведениям строгость и чопорное андрастианское воспитание, не было сомнений, что юноша попытается сбежать оттуда при любом удобном случае. И пышный прием, где соберется большинство важных шишек Магистериума, вполне мог сойти за такой случай.       Но сходу штурмовать все эльфийские бордели в округе ей не особо претило. Как минимум потому, что не хотелось упускать возможность поговорить с еще одним важным для сюжета её жизни человеком. Герион Алексиус был ее запасным планом на случай, если напрямую наладить контакт с Дорианом у нее так и не выйдет. А досконально разбираясь в контексте многих научных работ магистра, что пару дней назад она так удачно отыскала на полках домашней библиотеки, Лиссана не сомневалась, что сумеет привлечь его внимание. Хотя бы потому, что сама являлась настоящим ходячим материалом для исследования.       В голове что-то неприятно щелкнуло, словно шарик с воздухом взорвался в барабанных перепонках, и Лиссана с едва сдерживаемым криком схватилась за опаленные болью виски. В подернутой дымкой памяти вдруг всплыло смутно знакомое лицо добродушно улыбающегося мужчины; невысокая фигура в профессорской робе на фоне учебной комнаты; спокойный, убаюкивающий голос и теплая рука, гладящая её по дрожащим от горьких рыданий плечам.       Осознание увиденного медленно сливалось воедино с образом некого неназванного учителя, которого девушка на страницах дневника описывала, как «единственного человека, который по-настоящему ее понимает». И когда картина сложилась окончательно, Лиссана обомлела.       Это был Герион Алексиус.       Недолгое время он преподавал в круге Карастеса, пока затем не занял должность профессора тауматургии в Минратосе. Из всех наставников только он не упрекал её за слабость, за неразвитый магический дар, за слезы и упрямство. Только он оставался рядом, помогая поспевать за остальной группой, и не насмеялся над мечтой изучать боевые заклинания. Только он до конца продолжал верить в её попытки.       Если бы не страх необратимо испортить весь свой праздничный образ, пустив под хвост все усилия несчастной Аши, девушка бы позволила себе в шоке рухнуть на кровать, осмысливая полученную информацию. Подобное открытие позволяло ей упростить весь свой план до минимума, но вместе с тем пугало своей подозрительной своевременностью. Создавалось впечатление, что эти вспышки воспоминаний были не просто удачным стечением обстоятельств, а чьей-то крайне вовремя проявленной инициативой.       Помимо мыслей о возможном… потустороннем вмешательстве в её жизнь, волновали девушку вопросы и вполне житейские. Например как она поведет себя, столкнувшись лицом к лицу с людьми, о которых знала максимум из обрывков воспоминаний и потока нецензурной брани, расписанной на страницах дневника. Какие бы прохладные взаимоотношения не были у неё с людьми, Лиссана сомневалась, что они не заметят разницу в её поведении. Хуже только, если начнут акцентировать на этом внимание.       По факту это будет её первый официальный выход в свет с момента попадания в Тедас. Худо-бедно, но она уже привыкла к своему ограниченному кругу общения и научилась с ним кое-как взаимодействовать. Но как же вести себя в месте, где почти каждый знал её, а она - никого?       Лиссана так глубоко погрузилась в свои мысли, что не сразу услышала деликатные постукивания в дверь. Опомнившись, дала разрешение войти, пересекаясь взглядом с ойкнувшей от удивления Ашей. Та все еще не привыкла, что теперь могла смотреть магессе прямо в глаза, не боясь получить звонкую пощечину за подобную дерзость.       — Господин ожидает вас внизу, госпожа. Позвольте проводить вас. — Опустив голову, сказала эльфийка, поспешно освобождая дверной проем.       Едва ли понимая, что на это ответить, кроме лаконичного «да, конечно», Лиссана прошла вперед. В отличие от первого дня, когда ей казалось, что заплутать и навечно остаться блуждать по бесконечным каменным коридорам особняка было проще простого, сейчас ориентироваться в пространстве не составляло для нее никакого труда.       Данариус встретил её появление одобрительной улыбкой, и галантно протянул руку, помогая преодолеть последние ступеньки гладкой мраморной лестницы. Девушка с готовностью приняла этот жест исключительно потому, что свободно и мало-мальски непринужденно передвигаться в этом платье было крайне проблематично. Словно весь его дизайн изначально заключался в том, чтобы по-максимуму сковывать все её движения.       А припоминая слова Данариуса про её «ненадлежащее поведение», это предположение вполне могло иметь за собой реальные основания.       Продолжая неискренне-любезно принимать заботу и комплементы магистра, глазами она выискивала за его спиной привычно напряженную фигуру Фенриса. И он действительно был там, стоял, невзрачной тенью, словно сторожевой пес, не выказывая в её сторону ничего, кроме холодного равнодушия. Но это казалось неважным, ведь в океане окружающего безумия только он оставался устойчивым, был якорем, соединяющим её шаткое сознание и остальной мир. Однако вместо долгожданного облегчения при виде него Лиссану охватил такой первобытный ужас, что начало мутить.       То, во что он был одет, с трудом можно было назвать одеждой: это был сплошной, – если не считать оголенных рук и стоп, – кусок полупрозрачной темной ткани, который настолько плотно прилегал к телу, что даже мимолетного взгляда хватало, чтобы полностью, до мельчайших подробностей рассмотреть все его тело…       Выставленное напоказ, как у дешевой шлюхи.       У девушки сперло дыхание. Она хотела отвернуться, но конечности налились свинцом, и только мысли в голове бешено роились, как пчелы в встревоженном улье. Она не могла поверить, что Фенрис, тот самый Фенрис, — язвительный, колкий, немного заносчивый, — ничего не понимал. Что позволял так с собой обращаться, что не имел представления о том, как сейчас выглядел, что покорно согласился напялить это на себя…       Что, прячась за маской ледяного спокойствия, он не пытался выгрызть себе внутренности от боли уязвленной гордости.       Виляет хвостиком, выгибается навстречу. Стонет и скулит. Лежит покорно, прячет лицо в подушку. Хнычет от удовольствия. На спине ожоги, узкие бедра багровеют от глубоких порезов. Синеющие пятна сползают с запястьев до скованных цепью лодыжек. Кровавая плоть в прозрачно-белых брызгах. Горячо и больно. Ему нравится. Он хороший мальчик.       Голос Данириуса звучал гулко и тихо, словно под толщей океанской волны. Он взял её, податливую и совершенно ошарашенную, под руку, мягко, но настойчиво сопровождая на улицу. Там: душные летние сумерки и сухая земля, остывающая после дневного зноя; темнеющее небо, усыпанное бледными звездами, и пронзающие его острые шпили домов, то тут, то там выглядывающие за густыми зелеными кронами; звонкий треск возбужденных цикад и соленый морской бриз, едва различимый в сладкой цветочной вони.       И она, в своем вычурном павлиньем платье, как очередная клякса на измазанном краской холсте.       Голодный взгляд скользит по изгибам обнаженного тела. Руки жадно касаются смуглой кожи, сминают и царапают. Кончики пальцев с нажимом очерчивают узоры воспаленных татуировок. Он вспыхивает. Дышит громко, как бешеная псина. Извивается под ним, как искусная проститутка. Хочет большего.       Данариус остановился у кареты, все продолжая и продолжая что-то бесконечно говорить дочери. Та, по инерции кивая, но совершенно не различая слов, всеми силами пыталась не дать глупой улыбке слететь с мертвецки-бледного лица, ведь иначе он поймет, что что-то не так.       Что вместо его голоса в её голове звучал совершенно иной.       Не замолкая, он вдруг спохватился, ощупывая глубокие карманы серебристой мантии, — наверняка неприлично дорогой, — и обернулся к своему телохранителю. Подозвал, как собаку, коротким, властным жестом. Поднес что-то к тонкой шее.       Тихий щелчок.       Острые колени истерты в кровь, зудят и чешутся. На ресницах застыла влага, соленые дорожки огибают скулы, стекают по подбородку. Болит челюсть. Слюна пенится в уголках рта. Горло саднит, покраснело и распухло. Но он податлив. Смотрит глаза в глаза, не отворачивается. Его волчонок отлично выдрессирован. Он знает, что кусаться нельзя.       Черная полоска кожаного ошейника плотно обхватывала его горло чуть ниже выпирающего кадыка. Прилегала к коже так сильно, что не позволяла и слегка дернуть головой, иначе впивалась в плоть до алеющих отметин. Он смотрел только прямо. Прямо на неё.       Это было быстрее секунды, короче мгновения, – отражение собственного лица в глубине застывших зрачков, полное смятения и ужаса.       Отвращения.       Лиссану почти вывернуло на подол собственного платья, стоило карете тронуться с места. В ушах звенело. Желудок скрутило от едкой желчи, на сухом языке горчила подступившая рвота. Она не могла смотреть на Данариуса, чьи деликатные прикосновения к её оголенным плечам были подобны каплям раскаленного металла, а утешающий шепот расползался по телу, как яд по венам умирающего.       Девушка что-то бессвязно лепетала про нервы, про волнение, про то, как ей не терпелось увидеть знакомых; танцевать до утра, пока не устанут ноги; попробовать знаменитое черное вино с юга и редкий антиванский бренди. Как только могла отмахивалась от слов про плохое самочувствие. Улыбалась так сильно, что сводило скулы. Смеялась так натужно, что хрипело в груди.       Боролась с мучительным желанием на полном ходу выпрыгнуть из кареты и разбиться насмерть об мостовую.

***

      Поместье магистра Ненеалея каким-то немыслимым образом умудрялось сочетать в себе строгую геометричность и мрачную элегантность классической тевинтерской застройки с давящей массивностью неприступной каменной крепости. Изящные стрельчатые арки вырастали прямо из шершавых пологих стен, окутанных сплошной стеной дикой лозы и виноградных листьев. Расписные витражные стекла яркими пятнами выглядывали через широкие металлические решетки. В прилегающих к зданию дорожках из серого булыжника виднелись вкрапления золотых и красных металлов, от чего создавалось впечатление, словно ты ступаешь по опавшим лепесткам роз. Фасад из черного камня был отделан причудливой мозаикой из веридия, чем-то напоминающей старинные эльфийские фрески. Привычные местной архитектуре фигуры драконов, покрывающие чуть ли не каждый дюйм города, от мостовых до крыш, здесь выглядели не как элемент декора, а интрумент устрашения. Они, словно лианы опутывали пики башен и пинакли, направляя взоры мерцающих драгоценными камнями глазниц вниз, к воротам, пристально следя за каждым ступающим на их владения.              Бездумное рассматривание дома магистра позволило Лиссане немного отвлечься, а потому к моменту, как чрезмерно любезный дворецкий уже сопровождал их в зал приема, навязчивые мысли о суициде её почти отпустили, — коварное «почти» заключалось в острой нужде потопить остатки сомнений в изрядном количестве алкоголя, желательно до полного забытия и необратимой потери памяти.       Ей хотелось верить, что все те тошнотворно-сладкие речи, что мучительным шепотом, как зловонные черви заползали через уязвимое сознание прямо в сердце, были лишь жалкой попыткой подорвать остатки её слабой ментальной обороны. Жаждала убедиться, что эти слова беспочвенны, выдуманы, ведь демоны всегда врут, искажают факты, преувеличивают и приукрашивают. Однако мысль, что фундаментом для хорошей лжи всегда неизбежно выступала правда, не давала покоя.       Девушку злило, что стоило ей обрести хотя бы более-менее надежную опору, как её тут же выбивало из под ног, заставляя начинать все с начала. Демоны искусно давили на её единственные слабое место, до которого могли дотянуться – Фенриса. Любая фантазия о нем, обернутая в морок их искушающих речей, была для нее сладостью и горечью, ядом и антидотом, наградой и наказанием. Осознание своей слабости и уязвимости казалось невыносимым, ведь уверенность в себе не была бесконечной, а самообладание – непоколебимым. Вся убежденность, что демоны не смогут добраться до нее, что она сумеет отличить явь от бреда, что в критический момент не вожделеет силу, чтобы…       убить Данариуса…       …рушилась на глазах.       Несмотря на все уверения самой себя, что она полностью контролировала ситуацию, два разных взгляда на мир просто не могли ужиться в одном теле. Память той Лиссаны все еще имела над ней власть, и отрицать её влияние было невозможно. Ведь как можно искренне ненавидеть человека, когда нечто, глубоко в тебе, желает броситься ему в объятья? Как можно любить кого-то так сильно, что при случае быть готовым отдать за него жизнь, когда другая часть тебя жаждет разорвать его на куски?       Сейчас весь мир Лиссаны строился на дуальности, и это противоречите двух враждующих друг с другом сторон сводило с ума.       — Если снова почувствуешь себя плохо, обратись с другим леди, они проводят в комнату отдыха. И не пей много спиртного, лекарь запретил, — перед массивными дубовыми дверьми, ведущими на празднество, наставлял её Данариус. — Захочешь прогуляться, возьми с собой Фенриса. Незамужняя молодая девушка не должна оставаться в одиночестве.       — Хорошо, — тяжело сглотнув вязкую слюну, покорно ответила та, все еще с трудом смотря ему в глаза, — отец.       Вопрос о желании самого Фенриса сопровождать её на повестке не стоял, но отсутвие у того какой-либо инициативы этим заниматься считывалось невербально.       В зал они вошли торжественно, с помпезным объявлением своего присутствия. Стоило им переступить порог, как десятки присутствующих тут же впились в них кто завистливыми, кто удивленными, кто раздраженными взглядами. Остальные позволили себе лишь равнодушно скользнуть глазами по их фигурам и дежурно-приветственно кивнуть головой.       От нервов вспотели ладони, но лицо оставалось непроницаемым. По крайней мере, Лиссана хотела так думать. Большая часть внимания была направлена именно на нее – известную своим стервозным характером дочку магистра Данариуса. Местную оторву. Бесталанную магессу.              Ничтожество.       В отличии от нее, Данариус сразу же влился в это высокопарное общество, чувствуя себя в нем, как рыба в воде. Но перед тем, как с добродушной улыбкой и неподдельным энтузиазмом окунуться в невероятно важное обсуждение последних новостей Тевинтера, он незаметно подтолкнул дочь к небольшой стайке молодых девушек и юношей. При поверхностном рассмотрении, опираясь на их едкие хохотки и брошенные в её сторону колкие взгляды, Лиссана пришла к выводу, что друг с другом они явно были знакомы. Однако в памяти их лица совсем не отзывались. И девушка подозревала почему – с ними у нее не было никакой эмоциональной связи. А насколько она уже успела понять, только по-настоящему сильные чувства могли пробудить недостающие кусочки воспоминаний.       Болезненное одиночество накатило на нее с новой силой. Внезапная идея убежать в сад и скрыться там до конца вечера показалась довольно заманчивой. А заметив, с каким хищным блеском в глазах собравшаяся толпа разглядывала почти что обнаженного Фенриса, отвращение к этому место только усиливалось.       — Ты совсем не изменилась. Все так же задумываешься о чем-то и ничего вокруг не замечаешь, — неожиданно приятный голос резко вырвал девушку из мрачных размышлений, — Кого-кого, но тебя я уж точно не ожидал тут встретить, моя дорогая.       Магистр Алексиус стоял рядом, медленно покачивая в руке позолоченным бокалом с вином, и с интересом разглядывал бывшую ученицу. Его зрачки слегка поблескивали от хмеля, а лицо озаряла мягкая улыбка. Лиссану неожиданно охватила такая сильная нежность, что только чудо позволило ей не броситься в объятья мужчины прямо на глазах у всех. Чопорные магистры и их высокомерные отпрыски такого жеста явно бы не оценили.       — Господин Герион…       — Просто Герион, моя дорогая, мы с тобой больше не связаны строгостью образовательных отношений. Можно и позволить себе немного вольности, — он довольно хохотнул, наклонившись, чтобы по-отечески похлопать оторопевшую девушку по спине, — Как же ты выросла, еще немного и по росту догонишь моего Феликса.       — Но Феликсу всего десять, — не раздумывая выпалила магесса, ощущая, как наконец-то расслабляются одеревеневшие от постоянного напряжения мышцы.       — Ну кто ж виноват, что ты миниатюрная такая. Ох, Андрасте, этот старик наверное отвлек тебя! Ты ведь хотела поздороваться с друзьями?       Губы скривились в гримасе отвращения совершенно против воли.       — Вы прекрасно знаете, что у меня здесь нет друзей, — фраза вырвалась инстинктивно, совершенно рефлекторно.       Алексиус ответил ей грустным, но полным понимания взглядом.       — Откровенно говоря, я б тоже предпочел остаться дома с женой и сыном. Но титул обязывает присутствовать чуть ли не на каждой сходке этих напыщенных индюков. Только и умеют, что деньгами друг перед другом сорить вместо действительно важных дел…       Дальше шел крайне эмоциональный диалог о поголовной коррупции в среде магистров и их нездоровой зависимости от постоянных стычек с кунарийскими отрядами на границе. В суть разговора Лиссана вникала довольно поверхностно, предпочитая просто с умным видом кивать на очередное недовольство мужчины нынешними тевинтерскими нравами. Голос бывшего профессора успокаивал и был словно припарка для её трепыхающегося в агонии сознания, и она впервые за долгое время перестала чувствовать себя так, словно сходила с ума.       — … и он посмотрел на меня, как на круглого идиота. Я то сдержался, но Ливия влепила ему такую пощечину, что еще неделю ожог не сходил! Хотя бы на время Магистериум мог по праву считаться вполне приличным местом… я заболтался, да?       Заметив смущение мужчины, Лиссана не сдержала добродушного смешка.       — Поверьте, более приятного собеседника мне здесь не найти, — улыбнулась та. За все время пребывания в теле магессы так долго с ней, пожалуй, еще никто не разговаривал. Из людей, по крайней мере.       — Я бы поспорил, но мне так лестно, что не буду. Но как же твои дела, моя дорогая? Я слышал, что случилось в Круге…       Вот он. Момент истины. Возможность заполучить полноценного союзника на свою сторону.       — По поводу этого… мне бы хотелось обсудить с вами возможность… — осторожно начала девушка, но внезапно подошедшая фигура одного из магистров грубо прервала её и без того невнятный поток речи.       — Алексиус, еще немного и ваш разговор с юной леди по времени выйдет за все возможные рамки приличия. Как насчет того, чтобы перестать плодить эксцессы и все же присоединиться к коллегам? — В голосе мужчины, его напыщенных жестах и холодном взгляде сквозило ничем не прикрытое презрение в сторону совершенно оторопевшей от такого отношения Лиссаны.       — Что выходит за рамки приличия, так это подобное беспардонное вклинивание в чужой разговор, Прайсис, — ловко парировав, ответил Герион, — Или что же, в нашем изысканном обществе появились новые правила этикета?       — Возможно, если бы вы почаще снисходили до нашего скромного круга, надобность в постоянном напоминании о соблюдении этикета отпала бы сама собой.       — Прискорбно наблюдать, как человек, твердящий мне о приличиях, считает себя настолько благовоспитанным, что даже не удосужился поприветствовать юную леди. Если же такая неприкрытая грубость с вашей стороны является способом произвести на меня впечатление, напоминаю, я нахожусь в счастливом браке и эти ваши «встречи с коллегами» в гостевых спальнях меня не интересуют.       И прежде чем ошарашенный собеседник сумел прийти в себя и сформулировать достойный ответ, Алексиус галантно протянул Лиссане руку, уводя её в сторону, подальше от уже стянувшихся к их компании ушей любопытных зевак.       — Мне жаль, что тебе пришлось это выслушивать, дорогая, — виновато прошептал ей магистр, — Не обращай внимания на этих выскочек. Возомнили себя невесть кем, а сами только и умеют, что нос задирать.       Лиссана сдержанно улыбнулась. Она соврет, если скажет, что ей не было неприятно. Помимо скребущей внутренности обиды, чужое сердце закипало от злости и тонуло в ненависти. Такой коктейль из негатива затуманивал разум и путал мысли. Очередное непонимание того, чьи именно эмоции сейчас бурлили внутри нее, вызывало у девушки головокружение и очередной приступ тошноты. И, дабы хотя бы немного успокоиться, Лиссана потянулась и схватила со стола первое, что попалось под руку и под удивленный взгляд бывшего учителя одним большим глотком осушила бокал с чем-то очень крепким.       — Дорогая, я понимаю, что ты расстроена… но кто же так бренди пьет?       Высокий градус на пару секунд дезориентировал и заставил скривиться в попытке не вывернуть скудное содержимое желудка на выстланный пестрой мозаикой пол, но вместе с тем неожиданно вернул девушке чувство реальности и придал небывалой смелости.       — Я хотела попросить у вас стать моим учителем и наставником. Потому что если и обучаться, то только у вас, господин Герион, — как на духу выпалила Лиссана, чувствуя, как с каждым вздохом теплый хмель все больше распространяется по телу. И это было потрясающе.       Мужчина замер, переводя недоверчивый взгляд с собеседницы на пустой снифтер в её руках и обратно. Затем хмыкнул и задумался, пригубив бокал с вином. Молчал еще какое-то время, внимательно всматриваясь в лица собравшихся в центре зала людей. Глубоко вздохнул, сложил руки на груди и задумчиво нахмурил брови.       И лишь после этого заговорил.       — Я очень надеюсь, что в тебе говорит жажда академических свершений, а не антиванский бренди, моя дорогая, — он улыбнулся побледневшей и уже сотню раз успевшей пожалеть о своих словах девушке, которая вдруг ожила и с надеждой заглянула ему в глаза.       — Так вы…       — Но если через мое покровительство ты стремишься стать частью Магистериума, наш разговор закончится здесь и сейчас. В будущем у тебя и так будет шанс занять в нем место своего отца. Однако, — мужчина сделал паузу, отвлекшись на гогот толпы, и дернул уголком губ, кривясь в неодобрении, — если есть хоть малейший шанс, что ты сумеешь перебороть свою гордыню и жадность, поставив на первое место нужны большинства, а не свои собственные… я готов рассмотреть твое предложение.       — Только лишь… рассмотреть? — осторожно уточнила Лиссана.       — Уф, девочка моя, стать чьим-то наставником это не такая уж простая задачка и уж тем более не вопрос одного дня. Определить уровень твоих знаний, составить индивидуальный учебный план, найти подходящую тему для исследований, договориться с твоим опекуном в конце концов – все это непросто и небыстро.       — Я понимаю…       Алексиус мягко улыбнулся и по-отечески взял ледяные руки магессы в свои теплые ладони.       — Гарантий я не даю… но ты можешь писать мне по любому интересующему тебя вопросу, — его голос был спокойным, почти убаюкивающим, — Я верю в тебя, моя дорогая. У тебя огромный потенциал, но не поддавайся гордыне и жадности. Маги столь же уязвимые, сколько и бесконечно высокомерные создания, и только самые стойкие и сильные духом не сломаются и не изберут путь наименьшего сопротивления. Дорога познания терниста и непроста, но знай, что лишь собственные усилия вознаграждаются по достоинству.       — Но что если магом руководит не гордыня или жадность, а… отчаяние? — На этом вопросе голос Лиссаны предательски дрогнул, и собеседник не мог этого не заметить.       Алексиус задумался лишь на мгновение, словно и сам постоянно размышлял об этом.       — В моменты отчаяния нет разницы между магом и обычным человеком. Перед этим чувством мы все равны и все ему подвластны. Отчаяние может подтолкнуть каждого из нас на ужасные вещи… в той же степени, как и на прекрасные.       — Прекрасные? — Девушке показалось, что голос в её голове разразился истеричном хохотом.       — Когда ты в отчаянии, тобой овладевает страх… но чего? Иногда это страх за свою, а иногда и за чужую жизнь. Не становится ли тогда отчаяние жертвенностью? Любовью? Имеем ли мы в таком случае право осуждать кого-то за заведомо ложный выбор, если в тот момент он был для него единственным верным? Ведь что может быть прекраснее и чище желания спасти своих близких?       — Думаете демонам есть разница до того, какое именно желание руководит нашими действиями, если это в конечном счете позволит им заполучить то, чего они хотят?       — Демонам? — Магистр добродушно усмехнулся, словно объяснял прописную истину наивному ребенку. — Конечно им без разницы. Но главное, что чувствуешь и чем руководствуешься ты. И, как по мне, продать свою душу и тело ради любимых гораздо более благородно, чем променять их на власть и силу.       — Значит вы…       — Нет, я не одобряю сделки с демонами. Но есть случаи, когда я готов их если не одобрить, то хотя бы понять. Но я надеюсь, что тебе никогда не придется столкнуться с таким выбором. Никому из нас…       Они замолкли, оба погруженные в свои мысли. Голос в голове Лиссаны не утихал, кидаясь ехидными замечаниями и колкими комментариями, но она непреклонно следовала собственному потоку мыслей. Размышляла о выборе, что в будущем сделает Алексиус. И уверилась в своем искреннем желании предотвратить события, приведшие к этому.       В конце концов магистр, тяжело выдохнув, отложил в сторону бокал с недопитым вином и успокаивающе похлопал девушку по плечу.       — К сожалению, обязанности никто не отменял. Придется все же обмолвится парочкой колкостей с коллегами, а то они меня на очередном заседании просто со свету сживут.              — Спасибо за уделенное время и прекрасную компанию, гос… то есть Герион, — почтительна кивнув, сказала магесса, всеми силами пытаясь скрыть досаду.       — Не волнуйся, моя дорогая, — мужчина и сам не горел желанием уходить, — Я свяжусь с тобой как только все бюрократические проволочки будут улажены. А до этого момента не опускай головы и продолжай совершенствоваться. От своей будущей ученицы я ожидаю великих свершений.       Оставшись в одиночестве, Лиссана на секунду растерялась, но затем, взглянув на банкетный стол, довольная собой, улыбнулась, – основная задача была выполнена. Теперь она наконец-то могла позволить себе хотя бы немного ослабить поводья.       Магесса уверенно потянулась к бутылке с янтарной жидкость и, не жалея, плеснула в пустой бокал. Бренди обожгло глотку, но подарило новую порцию долгожданного тепла и расслабления. Глоток, потом еще один, до тех пор, пока страх и неловкость окончательно не отступили на второй план, а надоедливый голос в голове не утих до еле разборчивого шепота.       — Пьешь, как в последний раз. Боишься, что магистр Данариус больше не будет столь милостив, что позволит тебе присутствовать на следующем банкете?       Лиссана, продолжая завороженно наблюдать за переливом медового напитка, стекающего по границам стеклянного ободка, громко цокнула языком. Началось.       — Неужели мое игнорирование было недостаточно красноречивым? Или боишься, что папочка отругает, что не подлизал всем магистерским отпрыскам в этом зале? — Девушка не знала, из каких глубин подсознания шли эти слова, но главное, что вместе с ними в голове, как кусочки пазла, всплыли новые отрывки воспоминаний, постепенно формируясь в полноценную картину. Отнюдь не радужную.       За её спиной стоял юноша: высокий, одетый богато, но не вычурно, со смуглой кожей и черными глазами, похожими на два осколка обсидиана. И если бы эти самые глаза еще и не смотрели на неё, как на грязь под ногами, она вполне могла бы назвать их красивыми.       — Авелий Амладарис, — помимо своей воли, голос магессы звучал ядовито, с едва ли меньшем отвращением, что плескалось в пронзительном взгляде визави. — Давно не виделись. И было бы славно продолжать в том же духе.       Авелий был младшим отпрыском семьи магистра Амладариса, одного из самых древних и влиятельных домов Тевинтера, о чем парень не брезговал напоминать всем и каждому во время своей учебы в Круге. И Лиссане, состоящей с ним в одной группе, приходилось сутками напролет, безостановочно выслушивать эти высокомерные, высокопарные самолобызания… Однако это являлось не единственной причиной её раздражения.       Парень обладал красивой внешностью, прекрасным характером, всегда был вежлив, учтив и покладист, имел идеальную успеваемость, осваивал любые предметы по щелчку пальцев, а магией, несмотря на юный возраст, владел в совершенстве. Его без зазрения совести ставили в пример каждому, кто был хоть чуточку хуже него, но ни у кого это не вызывало столь сильной ненависти, как у Лиссаны. Каждый день перед ней маячило и не затыкалось живое доказательство собственной неполноценности.       Более того, раньше они с ним были помолвлены. Практически с самого рождения и вплоть до того момента, пока окончательно не стало ясно, что магические способности Лиссаны не дотягивали до уровня столь благородного семейства и глава дома не разорвал эту договоренность. Её репутацию на брачном рынке это событие подпортило достаточно ощутимо, и только влияние отца позволяло ей оставаться более-менее востребованной пешкой на политической арене Тевинтера.       — Лиссана Данариус, — он резко выплюнул её имя, словно оно обжигало ему язык, — Удивлен, что ты до сих пор умудрилась не наделать шума. Мы ожидали драки, криков, может, пару выдернутых прядей волос и опаленных воротников. Неужели наконец поумерила свой буйный нрав? Выгон из Круга явно пошел тебе на пользу.       — А что, завидуешь? Ведь я хотя бы никогда не строила из себя святую невинность и все претензии высказывала человеку в лицо, а не подло шушукалась за спиной своих безмозглых болванчиков.       Девушка удивлено слушала собственные слова. Они вылетали изо рта так естественно, так живо, словно давно заученная речь, которую до этого момента она не могла позволить себе произнести вслух. Чужая горечь и обида формировались в претензии, которые нынешняя Лиссана вряд ли бы когда-нибудь смогла до конца понять и осмыслить.       — Сколько спеси и бравады за ничтожным фасадом. Впрочем, как всегда, — собеседник держался достойно, но дело явно было не в его благородном характере: чуть ли не каждый из присутствующих юных магов кто тайком, кто в открытую, но следил за их беседой. Таким образом первый, кто сорвет с себя маску фальшивого дружелюбия с треском проиграет в рейтинге социального одобрения. А никто из них двоих позволить себе такого не мог.       — Туше, — усмехнулась девушка, на что Авелий удивлено поднял брови. Он явно ожидал более яркой реакции. — Если ты пришел кидаться колкостями, чтобы устроить шоу с моим участием в главной роли, то должна тебя разочаровать. Не трать время попусту. Вокруг еще столько не облизанных тобой задниц.       Скрип зубов парня не заглушил даже внезапно заигравший с новой силой оркестр.       — Для кого-то столь несдержанного, ты на удивление хорошо подавляешь свою едкую натуру.       — Для кого-то столь самовлюбленного, ты на удивление плохо скрываешь свой мерзкий характер. — Этот пустой разговор начал уже порядком утомлять магессу. — Иди лучше выпей чего, а то того глядишь, ядом уже захлебываться начнешь. Не удивлюсь, если и это свалят на меня.       — Позволю себе растянуть удовольствие от встречи со старой подругой, — он ехидно улыбнулся в ответ на раздосадованный вздох собеседницы, — Неужели тебе наконец-то наняли учителя по риторике? Словесные перепалки явно идут тебе больше, чем банальное физическое насилие.       — Однако учитывая факт, что ты до сих пор разговариваешь со мной, слова явно работают не так эффективно.       — Брось, мне просто интересно, как долго ты еще продержишься, не рискнув начать как минимум повышать голос.       — Мне нет резона ввязываться с тобой в конфликт, — ответила Лиссана. Более того, у неё не было ни сил, не времени поддерживать пламя войны, развязанной когда-то давно даже не ей самой. Да и врагов у нее, судя по всему, и так достаточно, а вот друзей или хотя бы союзников едва ли и парочку наберется. — Признаю, я вела себя не лучшим образом, но и ты никогда подарком не был. Правда хочешь продолжать вести себя как дети малые? Знаешь же, ни тебе, ни мне это ни к лицу.       Авелий вновь не сумел скрыть откровенного удивления. Он недоумевающе обернулся к стайке своих верных соратников, что вторили ему такими же растерянными взглядами, а затем, словно с опаской, подозрительно посмотрел на визави.       — Объявляешь капитуляцию?       — Я бы назвала это перемирием. Понимаю, это не в твоем характере, но нам видеться друг с другом еще не раз и не два. Так неужели нужно постоянно препираться? Не надоело еще?       Казалось, юноша всерьез задумался над этим предложением. Конечно, в последние годы их отношения были далеки от совершенства, но когда-то давно они вполне могли считать друг друга неплохими друзьями.       — С чего это я должен верить тебе?       — Не должен, — спокойно ответила Лиссана, пожав плечами, — Но никто не запрещает тебе попробовать. Я свой шаг уже сделала.       Он промолчал. Внимательно взглянул в её глаза, словно желая заглядеть в них отблеск привычного злобного ехидства. Лиссану от такого, честно, уже тошнило. Или дело было в алкоголе?       — Ладно. Я подумаю об этом, — коротко ответил Авелий, отворачиваясь, и, с легкой заминкой, бросил через плечо, — Хорошего вечера, миледи.       — Хорошего вечера… — отчасти удивленная столь мирному завершению разговора, кивнула ему в ответ девушка, глядя ему вслед, и так некстати натыкаясь взглядом на стоящего вдали Данариуса.       Он же, видимо, смотрел на неё уже давно, вероятно, следя, чтобы она в очередной раз не набедокурила. Но заметив, как спокойно они с Авелием разминулись, магистр, удовлетворено улыбнувшись дочери, тотчас потерял к ней всякий интерес, возвращая все внимание на своего собеседника.       Впрочем, и её глаза не задержались на нем надолго.       Фенрис неподвижно, будто статуя, стоял чуть поодаль от магистра Данариуса, умудряясь одновременно и как тень сливаться с мраморным узором на стене, и почти гипнотически притягивать внимание окружающих, словно фонарь среди ночи заманивая к себе пролетающих мимо мотыльков, – каждый, кто случайно, кто намеренно, но бросал на него голодные взгляды, сгорая от желания подойти ближе и рассмотреть, как диковинную зверушку. И от этих взглядов воротило не хуже, чем от горького абсента.       Она не могла этого выносить. Хотелось увести его оттуда, спрятать, укрыть, максимально отгородить от этой похоти и грязи.       Пытаясь максимально скрыть свое далеко не самое трезвое состояние за ширмой внезапно накатившей слабости, Лиссана подошла к отцу, вставая ровнехонько между ним и Фенрисом, таким образом мешая любопытным зевакам раздевать глазами и так откровенно выставленное напоказ тело эльфа.       Благо что Данариус был столь увлечен свой невероятно важной беседой, что на просьбу дочери одолжить его телохранителя для сопровождения ответил лишь легким махом руки, более не удосуживаясь наградить ту и словом. Эльф тут же ожил, будто сбросил с себя оковы парализующего заклинания, и, держа голову уверенно поднятой, а спину идеально ровной, без вопросов последовал вслед за магессой. На фоне его почти военной выправки и выверенного шага, шаркающая по полу на высоких каблуках и вообще едва передвигающая ногами в своем неудобном платье Лиссана выглядела крайне непрезентабельно. Однако даже малая маневренность не помешала ей схватить с подноса официанта два бокала с чем-то крепким прежде, чем покинуть зал.       На улице было тепло, легкую прохладу создавал лишь доносящийся с побережья соленый ветер Ноченского моря, но и он почти не ощущался при соприкосновении с разгоряченной от алкоголя кожей.       Первым делом Лиссана буквально упала на ближайшую скамейку, скинув с себя неудобную обувь и небрежно отшвырнув её куда-то в цветочную клумбу. Ступни тут же благодарно заныли от облегчения. Затем поставила напитки рядом с собой и протяжно, глубоко выдохнула, словно вместе с воздухом пыталась избавиться от всех переживаний последних часов.       — Неужели так происходит каждый раз? — подняв голову на звездное небо, спросила девушка, — Все ходят, язвят, хвастаются друг перед другом и напиваются? Я ожидала большего от этого места.       — Ничего еще не началось, госпожа, — вкрадчиво ответил Фенрис, недвижимо стоя по правую сторону от неё.       — Не уверена, что хочу знать, о чем ты говоришь, — она невесело усмехнулась, пригубив очередную порцию бренди, и неуверенно потянула эльфу второй бокал, — Выпьешь со мной? Я не принуждаю, если что.       Тот недоверчиво взглянул на предложенный напиток, явно считая, что туда уже как минимум был подмешен какой-нибудь афродизиак. Однако заметив, с какой неловкостью девушка смотрела на него, считать её опасной отправительницей не было никаких оснований.       Он наблюдал за ней весь вечер. По приказу Данариуса и из собственного любопытства. Видел её страх, стоило им только переступить порог банкетного зала. Её смущение и обиду при виде старых знакомых из Круга. Её мягкую улыбку и потеплевший взгляд при разговоре с одним из магистров. Её розовеющие с каждым глотком крепкого алкоголя щеки.       Давно устоявшийся в его голове образ стервозной, полной гнева и ненависти магессы, бескомпромиссной и жестокой, никак не сочетался с тем, какой он видел её сегодня: грустной, одинокой девушки, совершенно не вписывающейся в местное общество.       И, несмотря на то, что старые шрамы от её ударов все еще зудели на давно излеченной спине, а её оскорбления и ядовитые слова до сих пор болезненным эхом раздавались в его голове, он, сам не понимая почему, все же протянул руку навстречу.       От внезапно озарившей её лицо счастливой улыбки и легкого электрического разряда, что слабой дрожью прошибла его тело, стоило пальцам прикоснуться к гладкому стеклу, он чуть не выронил бокал. Лиссана тоже в испуге одернула ладонь, виновато прижимая её к груди.       — Прости… я не специально, — она грустно опустила глаза, — Не больно?       Фенрис усилием воли сдержал усмешку. Больно? По сравнению со всем, через что она заставила его пройти, это даже с комариным укусом нельзя сравнить.       — Нет, госпожа. Это не больно.       Бренди обожгло горло, но эльф даже не поморщился. В отличии от Лиссаны, которая, делая глоток, все равно не могла с непривычки не кривить лицо.       — Я много пила раньше? — внезапно спросила она, исключительно в попытке хоть как-то развить застопорившийся диалог.       — Много, — односложно ответил Фенрис, но, заметив отблеск интереса в глазах собеседницы, нехотя пояснил, — В Кастеллум Тенебрис вы часто наведывались в винный погреб. Могли за вечер выпить до трех бутылок, но брали только самое дешевое, что там было. Чтобы его не могли сразу хватиться. В лучшем случае пропажу замечали только через несколько месяцев.       — И…?       — И вы никогда не были виноваты, — холодно пояснил он, чувствуя, как от воспоминаний заныли ребра, — Кто угодно, госпожа, но не вы.       Хотелось влепить себе знатную пощечину, но девушка сдержалась. Похоже, что бы она не спросила, ничего хорошего о себе в любом случае не услышит.       — Когда… мы впервые познакомились?       Фенрис чудом сумел заглушить рвущийся наружу смешок. Эта игра в потерю памяти уже начала порядком его утомлять, но если уж госпожа желала до последнего разыгрывать этот второсортный спектакль, он не имел никакого права противиться.       — В первый год вашего обучения в Круге. Вы вернулись в поместье на свой день рождения. Бегали по коридорам в красивом платье и постоянно смеялись, принимая подарки, — воспоминания, словно радуясь, что их удосужились наконец вытащить из пыльных закромов сознания, представали перед глазами эльфа живо и до мельчайших подробностей, — Влетели мне в спину, пока я ожидал мастера Данариуса перед залом…       Лиссана вновь пожалела, что рискнула продолжить расспрос, ожидая, что сейчас услышит историю об очередном зверском истязании. Эльф же, заметив, как девушка испуганно напряглась, едва дернул уголком губ и продолжил.       — Сказали, что вам нравится цвет моих волос и спросили, какое заклинание использовать, чтобы сделать их такими же белыми, — его голос был непривычно мягким и живым, — Я ответил, что они белые не от магии, а от пепла, что опалил их, когда слишком близко подошел к пламени в камине. В этот вечер служанки чудом удержали вас от того, чтобы вы не сунули голову в топку.       — Вау… умом я явно в том возрасте не отличалась, — пристыжено прошептала Лиссана, отмечая, что совершенно неосознанно приписала поступок бывшей владелицы тела нынешней себе. — Тебе… досталось после этого?       — Нет. Вы так никому не сказали обо мне. Только ходили по пятам еще несколько дней вплоть до самого отъезда. Постоянно норовились ухватить за волосы или поближе рассмотреть татуировки. Таскали меня за собой по всему поместью при любом удобном случае.       Лиссана как зачарованная наблюдала за ним. Смотрела на изгибы тонких, но огрубевших от долгих лет тренировок пальцев. На переплетение голубоватых татуировок, смешанных на запястье с его собственными набухшими венами. На бронзовую кожу, в теплом свете фонарей отливающую позолотой. На едва заметный пастельный мазок хмельного румянца на острых скулах. На тонкие бледные губы, впервые за долгое время тронутые легкой улыбкой и маленькие ямочки на щеках. Он стоял так близко, что, протяни руку, она могла ощутить жар его тела. Коснуться, раствориться в нем, зарыться в его объятья, спрятаться в них от всего мира и наконец оказаться в безопасности.       Рядом с тем, с кем было опаснее всего.       На секунду показалось, что они остались вдвоем в целом мире. Шум из бальной залы затих, ветер прекратился, а время словно замерло, превратившись в густую патоку. Девушка хотела сохранить это мгновение, остаться в нем навсегда.       — А потом?       Фенрис замолк. Неосознанно сжался, подогнув пальцы ног, и дернул головой, словно что-то больно кольнуло ему в висок.       — А потом вы перестали вести себя как ребенок, — холодно отсек он, делая добротный глоток.       Память Лиссаны от его слов тоже всколыхнулась, но не выдала по итогу ничего внятного. Лишь тень отца, грозная, нависающая над ней, приглушенный крик и треск разбитого стекла в отдалении.       — Почему? — дрожащим голосом спросила она, борясь с внезапно накатившей дрожью в руках.       Но Фенрис не ответил на вопрос. Лишь выпрямиться, словно смахивая с себя морок, и со звоном поставил пустой стакан на скамейку.       — Нам пора госпожа, все скоро начнется.       Ей не понравился его тон. Холодный, отстраненный, мрачный. Не предвещающий ничего хорошего. Но она не стала пререкаться. В этом не было смысла. Она лишь молча надела туфли, отряхнула платье и, тяжело вздохнув, позволила отвести себя обратно.       В центре зала больше никого не осталось, люди, поделившись на небольшие компании, стояли у стен, шушукались и с нетерпением чего-то ожидали. Фенрис подвел девушку к Данариусу, а сам привычно, без слов, отошел назад, сливаясь с тенью за спиной хозяина.       — Ты вовремя, — прошептал дочери магистр, ставя её перед собой и кладя руки ей на плечи.       — Вовремя для чего? — непонимающе переспросила Лиссана, растерянно смотря по сторонам. С каждой секундой происходящее нравилось ей все меньше и меньше, а мысль, что она тут единственная, кто ничего не понимала, начинала раздражать.       — Для кульминации вечера, — коротко пояснил мужчина, — Просто подожди.       Основой свет массивной люстры потух с громким хлопком и освещать помещение остались лишь десятки висящих на стенах канделябров с голубоватым магическим пламенем. Температура, казалось, тут же упала на несколько градусов, каменные стены обдали замогильным холодом, и Лиссана зябко поежилась. Музыка прекратилась, все наконец затихли, замерли на месте. Девушка боязливо дернула головой, беглым взглядом изучая окружающих и замечая тень предвкушения на их лицах. Нетерпения.       Желания.       Ужасающая догадка прошибла тело электрическим разрядом. Ноги задрожали, кончики пальцев онемели, а в висках заколотило обезумевшее сердце. Сухие ладони Данариуса сжали её плечи сильнее.       — Отпусти, — хрипло прошептала магесса, чувствуя, как от прикосновений отца начинает неистово жечь кожу, — Пожалуйста, отпусти.              — Нет, Лиссана, — мужчина ответил спокойно, но в ровном голосе звенела сталь, — Ты останешься до конца. Ты должна остаться, иначе так всегда и будешь убегать.       — Нет-нет, я… — лепетала та, в панике придумывая оправдание, и в попытке надавить на раздутое властью эго, бросила, — Я не готова, я… я опозорю тебя.       Секунда молчания в окружающем вакууме была подобна крику умирающего. Крику, что совсем скоро вихрем разнесется по всему залу.       — В таком случае постарайся этого не делать. Если не хочешь, чтобы все твои слова в очередной раз перестали что-либо значить для меня.       Неизвестная боль заволокла внутренности. Вина и стыд пригвоздили к месту, и Лиссана, резко обессилев, неожиданно перестала сопротивляться. Хватка Данариуса чуть ослабла, но дочь он не отпустил. Держал, словно пытался контролировать её неподатливое тело. При иных обстоятельных можно было подумать, что таким образом он пытался её успокоить. В реальности же был готов применить силу, лишь бы не дать устроить сцену в разгар вечера.       Тишина продлилось недолго. Спустя время в центр комнаты вышел главный зачинщик вечера – магистр Ненеалей. Удивительно высокий и мускулистый для мага мужчина с повязкой на левой глазу, он широко улыбался собравшимся, что бесстыдно вторили ему ответной любезностью.       — Дорогие гости, рад видеть вас на моем скромном торжестве! Задушевные разговоры, крепкий алкоголь и музыка, это, конечно, одни из величайших людских удовольствий, но неужели вы собрались сегодня лишь для этого? — Магистр продолжать щеголять улыбкой, оголяя ряд ровных, но желтоватых зубов. — Мы здесь все ради зрелища! Ради подтверждения, уверения, что магия – величайшее благо, дарованное нам Создателем! И, как и всякая сила, магия не достается жаждущим задарма. Ведь только через достойную жертву маг вознаграждается сопутствующей потраченным усилиям наградой, верно, господа? Так почему бы нам не воздать должное нашему драгоценному дару?              Магистр, раскинув руки, и, продолжая маньячно улыбаться, отступил чуть в сторону, заставляя зал с неподдельным интересом начать рассматривать что-то под его ногами.       Лиссана, как околдованная, послушно посмотрела туда же. И только сейчас сумела разглядеть на полу нечто… символ или руну? Из-за сложного узора мрамора до этого момента она даже подумать не могла, что весь вечер ходила по месту порочного ритуала.       Кусочки пазла сложились в единую картину окончательно.       Внутри все похолодело. Девушка была полной идиоткой, посчитав, что столь массовая встреча тевинтерских магистров не закончится кровопролитием. В испуге она попыталась отыскать в толпе лицо профессора Гериона, но бесполезно: голова крушилась, а перед глазами все расплывалось в зябкий мыльный мираж.       Внезапно зазвенели цепи. В кандалах, шаркая по полу, вывели молодого эльфа. Лицо осунувшееся, безжизненное, впалые щеки и покрытое гематомами худощавое тело, в каждом движении – смирение, и только глаза, голубые, как безоблачное небо, выдавали животный ужас, какой увидишь только у домашнего скота, ведомого на убой.       У Лиссаны спазмом скрутило желудок. Она пошатнулась, в слабой попытке вновь вырваться из оков чужих рук. Бессмысленной попытке. Её взгляд в панике блуждал на лицам людей, в надежде разглядеть в них отвращение и страх, протест, неодобрение. Но заместо этого натыкалась лишь на голодные улыбки, неподдельное удовольствие и нетерпение. Страсть на грани грязной похоти. Экстаз. Жажду.       Эльфа поставили в центр. Он покорно молчал, опустив голову. Что это было: обычное измождение или отчаянная попытка в последние минуты жизни сохранить хотя бы крохи достоинства? К нему вальяжно, неспешно подошел мужчина в тканной маске, такой, что за ней не разглядишь равнодушных глаз или хищной ухмылки. А может там таилась дрожь, сомнение? Страх от предстоящего, чувство вины? Но в уверенных, почти ленивых движениях не было на подобное и намека. Он навис над рабом, держа в руке изогнутый, неуместно изящно украшенный кинжал, ожидая приказаний.       У девушки кровь стучала в висках с такой силой, что, казалось, сейчас польется через нос и уши, преждевременно окрасив холодный пол горячим багрянцем. Еще чуть-чуть, она свалится без чувств, но долгожданное небытие все не наступало. Тело, напополам с парализующим ужасом, дрожало от неизвестной, томительной истомы, оно тянулось вперед, в ожидании прикоснуться к долгожданной силе, впитать образ кровавой жертвы, ощутить чужую смерть на кончиках пальцев.       Лиссану буквально разрывало пополам, ломало, выворачивало наизнанку.       С подачи одобрительного кивка магистра Ненеалея первый надрез прошелся по спине, чуть ниже выпирающих шейных позвонков. Не слишком глубокий, но достаточно болезненный, чтобы заставить эльфа дрогнуть, сжаться в безуспешной попытке защититься. Зал тихо охнул, сдерживаясь от того, чтобы, как голодные звери, не ступить ближе к обессиленной добыче. Красные струи полились по телу вниз, но, к всеобщему разочарованию, так и не достигли земли.       Девушка поняла: кровь им была не столь важна, как те страдания, что стоило преодолеть эльфу прежде, чем долгожданная капля упадет на рунный круг. Для начала воздух должен пропитаться мучениями, болью и ужасом, и только в таком случае жертва получится воистину стоящей.              Второй удар полоснул несчастного по граням торчащих плеч. И вновь густая жидкость не отпечаталась алыми разводами на мраморе, что почти до дрожи истязало нетерпением изголодавшуюся по зрелищам толпу.       Лиссана содрогнулась, испуганно закрыв глаза, но даже так образ обреченного, отпечатавшись в её голове, не желал покидать сознание. И вряд ли впредь когда-либо покинет. Сердце в её груди билось с такой силой, что она начала давиться собственным дыханием. Вновь этот тошнотворно-металлический запах заползал в её легкие, отравляя все, до чего мог добраться.       Данариус, почувствовал сопротивление дочери, на первый взгляд нежно, почти интимно коснулся её подбородка, но на деле же резко сжал скулы, заставляя распахнуть глаза от боли, чтобы девушка продолжила неотрывно наблюдать за пыткой. Вторая часть её души, истинная владелица тела, ликовала, извиваясь в удовольствии, как змея.       Ненеалей широко улыбнулся, наблюдая за реакцией зала. Каждый, в ком текла хоть капля магии, в данный момент ощущал неведомое приближение необузданной, дикой силы, обволакивающей зал бестелесными щупальцами. Она скользила по щиколоткам, дразня электрическими разрядами оголенную кожу, кокетливо щекотала пятки и кончики пальцев.       Магистр, не сдержав хохота, указал рукой на скованного эльфа, вновь кивая головой палачу.       Два резких удара полоснули раба вдоль спины, сверху до низу, оголяя багровое мясо. Крик, пронзивший зал, был столь громким, диким, совершенно нечеловеческим, что у Лиссаны на секунду заложило уши. Сквозь неё словно прошла шаровая молния, выжигая до основания каждую клеточку тела и души. Она задергалась в истерике, более не имея возможности контролировать собственные конечности, и, по инерции, в попытке убежать как можно дальше, отступила назад, таким образом вплотную прижавшись к груди Данариуса. Девушка, как через толщу воды, улавливала едва различимые звуки его голоса и грубые прикосновения рук. Магистр держал её, как в капкане, не давая иступленным судорогам дочери привлечь к ним лишнее внимание. Благо, окружающие были слишком поглощены развернувшимся перед ними представлением, чтобы обращать внимание друг на друга.       — Отец, прошу… — она шептала надрывно, тихо, ибо голос сел окончательно, а онемевший язык еле шевелился, — Умоляю…       — Замолчи, Лиссана, — Данариус совершенно не смотрел на неё, как и все восхищенно наблюдая за происходящим, — Ты выдержишь. Это поможет… ты все вспомнишь и все снова будет хорошо. Терпи. Терпи или я заставлю тебя вспомнить другими способами. И они понравятся тебе гораздо меньше, я обещаю.       Лиссана громко всхлипнула, но звук еще в зачатке был грубо перекрыт мозолистой ладонью магистра. Девушке катастрофически не хватало воздуха. Каждый вдох, пропитанный тошнотворной металлической вонью, вызвал рвотные порывы, а весь выпитый за вечер алкоголь просился наружу.       Но вечер и не думал заканчиваться.       Эльф хрипел от боли, но упрямо продолжал стоять ногах. Толпу это заводило, ей нравилось бессмысленное сопротивление, нравилось, как жертва глупо противилась неизбежной смерти.       Следующие удары кинжала были лишены какого-либо порядка, красоты или смысла. Это было убийство. Чистое, неприкрытое ничем насилие. Кровь лилась сплошным потоком по бледной коже, плоть рванными шмотками висела на худом теле, алый цвет до неузнаваемости окрасил некогда чистый мраморный пол. Отовсюду раздавались восторженные воскликни, смех и хлопки. Порочная магия бурлила в воздухе, доводя людей до экстаза, до неистовства. Тени сгущалась вокруг несчастного и его мучителя, смыкались в круг, но, казалось, это видела только Лиссана.       В какой-то момент, она, поглощенная чужой агонией была готова дернуться навстречу творящемуся безумию, магия, как дикий зверь в клетке, бесновала, неистово жаждая вырваться наружу. И тут, как хлыст, чье-то осторожное, почти невесомое прикосновение горячих пальцев к ледяному запястью. Она вздрогнула, отвлеклась, резко дернула головой и столкнулась взглядом с зелеными глазами Фенриса. Он впервые за все время смотрел на нее в упор, так, что девушка до мельчайших подробностей могла рассмотреть все морщинки на его переносице. Смотрел с болезненным отчаянием, с неожиданной мольбой и непоколебимой уверенностью.       При попытке сбросить его руку хватка только усилилась, из просто сильной становясь болезненной.       — Отпусти, — одними губами прошептала Лиссана, задыхаясь от отчаяния, — Умоляю…       Эльф оставался непоколебимым. Его голова едва незаметно качнулась из стороны в сторону, так, чтобы мастер не заметил их немой диалог. Ответ был очевиден. Не отпустит. Не позволит помешать. Не даст воспротивиться.       Слезы обжигали кожу. Тело перестало слушаться окончательно. Лиссана ощущала себя преданной, потерянной, покинутой. Едва отступившее за вечер чувство отчужденности вернулось и накатило на неё с новой силой: она была чужой в этой мире, лишней, инородной, она совершенно не принадлежала этому месту. Сознание простого человека не могло выдержать этого ужаса, оно не было к такому готово, не было приспособлено.       Оно рушилось, как карточный домик.       Окружившие же зал тени начали приобретать более явные очертания. Искореженные, ломаные, гротескные фигуры демонов бликами плясали на стенах, сливаясь с силуэтами рукоплескавших представлению магов, становясь их неотъемлемой частью. Магистр Ненеалей, стоявший все это время поодаль, сделал шаг вперед, наступая носком ботинка в чавкающую алую лужу. Кровь покорно, как веточки пульсирующих под кожей вен, потянулась к нему, впитываясь в тело, сливаясь с бурлящей магической силой в единый клубок неистового хаоса. Его безумный смех сотряс зал. И зал послушно подхватил этот безумный смех.       Истерзанный ударами кинжала эльф сдался, со сдавленным стоном падая на колени, но пытку это не остановило. Наоборот, словно почуяв скорый конец, его палач стал еще беспощаднее. А Лиссана стояла прямо напротив. Она все видела. Наблюдала, как жизнь медленно покидала его тело. Как за фасадом невыносимой боли на лице жертвы расцветала улыбка скорого освобождения от этих бесконечных страданий. Как истошно жаждал он наконец испустить свой последний вздох.       Лиссана рыдала, выла, как раненый зверь, но ни один звук не вырывался из её горла. И тут эльф вдруг поднял на неё взгляд. Их глаза встретились. Буквально на секунду перед тем, как его зрачки остекленели, а дыхание навсегда остановилось. И в этой жалкой, почти незаметно прошедшей секунде было все: от рождения до смерти. Почувствовал ли он хоть каплю облегчения от того, что перед самым концом хоть кто-то проливал о нем горькие слезы, что хоть кто-то искренне жалел его? Что вместо голодных, ослепленных жаждой его мучений лиц он увидел наполненные болью и сожалением глаза Лиссаны? Никто этого не узнает.       Теперь уже никогда.       Он замер, упав лицом на горячий от остатков собственной крови пол. Больше не дышал. Больше не страдал. Освобожденный. Мертвый.       После этого Лиссана не помнила больше ничего. Разум опустел, полностью отключившись. Сплошная темнота. Ни звуков, ни картинки. Глубокая, липкая чернота. И только чьи-то яркие, сияющие изумрудами глаза пробивались через эту пелену бесконечной тьмы, даруя понимание, что её собственное сердце, к несчастью, все еще билось.       Чьи это были глаза?       Увы, но спасительный мрак продержался недолго. Реальность быстро вернулась, с новой силой накрывая магессу лавиной боли от осознания произошедшего.       — Иди. Приведи себя в порядок, — властно приказал Данариус, подталкивая онемевшее тело Лиссаны к выходу, но напоследок, грубо прижав дочь к себе, прошипел, — И не смей рыдать. Не у всех на виду, поняла?       Она машинально кивнула, парализованная страхом и ужасом, каким-то непомерным усилием воли не давая крику сорваться с губ.       До двери, ведущей в сад, Лиссана дошла спокойно, сдержанно улыбаясь и вежливо кивая проходящим мимо гостям, но стоило ей оказаться снаружи, как ноги иступленно понесли её вперед. Игнорируя аккуратные каменные тропы, она бежала по траве и клумбам, минула фонтаны и скамейки, лишь бы оказаться как можно дальше от звуков ликующей толпы, что доносились из открытых нараспашку окон зала. Полной грудью вдыхая прохладный воздух, наполненный цветочной пыльцой и морской солью, Лиссана все равно не могла избавиться от привкуса железа на языке. Он словно застрял где-то в носовых пазухах, прилип к небу, впитался в кожу и одежду. Выжигал все человеческое, что в ней было; все хорошее, что еще оставалось; все правильное, что пыталась сохранить.       Все, во что верила и кем себя считала.       Девушка остановилась только тогда, когда ладони уперлись в каменную ограду, а в легких не осталось кислорода. Хотелось плакать, но глаза были предательскими сухими; хотелось кричать, но ни один, даже самый тихий писк не желал вырываться наружу, отчего презрение к себе только усиливалось. Калейдоскоп эмоций, от жалости до ненависти бурлил в теле, переворачивая и путая мысли. Наверное, она просто слишком много о себе возомнила, взяла непомерно высокую планку, посчитала себя всесильной.       На деле же была обычным человеком, планомерно сходящим с ума.       Её взор заволокло алым. Безжизненное тело эльфа отпечаталась в воспоминаниях бесформенной кучей истерзанной плоти с безумными, до одури ясными голубыми глазами, с немым укором смотрящими прямо на неё.       Почему ты не спасла его? Почему бездействовала? Почему не воспротивилась? Почему не остановила это безумие? Почему ничего не сделала? Почему просто смотрела? Почему вообще думаешь об этом? Почему жалеешь? Почему мучаешься? Почему истязаешь себя? Почему тебе больно? Почему… почему… почему…       Постепенно все звуки становились все тише и тише, пока не исчезли совсем. В голове осталась лишь пугающая тишина, настолько пронзительная, что на мгновение Лиссане показалось, что она потеряла сознание. Этот абсолютный вакуум, непривычное за последнее время «ничего», поразило её. Вот бы это чувство длилось подольше…       Вот бы все замолкло навечно, да?       И тут вдруг короткий разряд тока пробежал по спине, болезненно пересчитав каждый позвонок, но Лиссана, не без усилий, но упрямо не двинулась с места. Тут и без провидца было ясно, кто именно мог так бесшумно к ней подкрасться.       — Зря понадеялась побыть в одиночестве. Не запыхался, пока шел следом? — Ей не хотелось давить из себя кротость и вежливость. Надоело лобызать и фальшиво улыбаться. Только не перед ним.       — Вы свои силы явно переоцениваете. Не так уж и сложно угнаться за хлипкой магессой. Особенно когда та всю траву на пути истоптала.       В любой другой ситуации эта саркастичная колкость в хриплом голосе могла бы её воодушевить и заставить влюбленное сердце трепетать от удовольствия. Но не сейчас. Сейчас оно ныло от бессилия и задыхалось от стыда.       — Да? А в прошлый раз угнаться не получилось, — ответила Лиссана, все же найдя в себе силы на ответное ехидство, но так и сумев заставить себя повернуться к собеседнику лицом.       — В прошлый раз вы застали меня врасплох. А сейчас даже не удосужились убежать хотя бы за пределы поместья.       — Еще не поздно. Я все еще могу попытаться.       — Попытайтесь. Всяким лучше чем рыдать, уткнувшись лбом в забор.       Она не плакала. Наверное. Более того, засомневалась, что понимала, с кем говорила. Для неё и Фенриса это был подозрительно долгий и слишком нормальный диалог. Второй за вечер. А еще он ни разу не назвал её госпожой. И это только больше подстегнуло её уверенность в том, что никакая сила на свете не заставит её сейчас обернуться. Она хотела хотя бы немного пожить в иллюзии, что между ними все было нормально. Обычно. Как у всех.       — Почему ты остановил меня? — Надрывным шепотом спросила Лиссана, ковыряя ногтем в трещинах между камнями. — Потому что Данариус приказал?       — Вы бы все равно ничего не смогли сделать.       — Но я могла попытаться!       — И ничего не изменили. Только продлили бы его страдания.       — Но это было так… бессмысленно!       — Значит послужи эта жертва более великой цели, вы смогли бы её оправдать?       — Нет! Конечно нет. Но ведь…       Ей было больно признавать его правоту. Риски она в моменте вмешаться, сделала бы еще хуже. Судьба несчастного, максимум, ненадолго отсрочилась, будучи предрешенной уже давно, но свое собственное положение в обществе она бы испоганила окончательно и бесповоротно. Поганые мысли: размышлять о собственной репутации, когда на её глазах совершили убийство. Да она просто…       Лицемерка.       — Я не сдержала обещания. Я клялась помогать.       — Я ни секунды вам не верил, — эти слова резанули по сердцу больнее, чем клинок, — Но иногда достаточно и намерения.       Последняя фраза была призвана её утешить, но вместо этого ранила лишь сильнее. Фальшь сквозила в его голосе совершенно открыто и беззастенчиво. Или же она хотела так думать?       — Ты врёшь.       Он врёт.       — Врёшь прямо сейчас.       Отсутствие и малейшей попытки оправдаться и переубедить её в обратном только больше укрепило в девушке уверенность в его лжи. Внутренняя пустота нарастала, распространяясь по телу, как скверна, отравляя, сжигая дотла последние крохи самообладания.       — Если бы я попросила убить меня, ты бы согласился? — Вдруг прошептала Лиссана, почувствовав, как на мгновение сердце в ужасе замерло в ожидании ответа.       И он последовал на удивление быстро. Без промедления, без долгих размышлений. Краткое и лаконичное:       — Нет.       Врёт, опять врёт! Дай повод, подари шанс, потеряй бдительность, призрачная рука сожмет сердце и разорвет в клочья. Смахнет грязную кровь с пальцев, заглянет в глаза, серые, как штормовое небо, проследит, чтобы жизнь навсегда покинула тело. Он возликует. Запечатлеет в памяти холодный труп. Улыбнется без фальши первый и последний раз.       — Хватит! Замолчи, замолчи, замолчи! — Лиссана со всех сил забила сжатыми руками по изгороди, разбивая кулаки об грубый булыжник. Перед глазами стояла серая дымка от текущих по щекам слез. — Вы все, все до единого, понятия не имеете, что происходит. Через что я прохожу! Это не мой выбор, не моя забота! Я могу бросить все в любой момент, опустить руки окончательно и просто… быть как они. Так безопаснее. Легче! — Магесса задыхалась в рыданиях, совершенно не замечая боль от ушибов и царапин на руках. — За что мне сейчас держаться? Ты – единственное, что позволяло сохранять хоть каплю рассудка, придавал сил не поддаваться панике. Но как долго я еще смогу… врать себе, что это сработает? Что от моих слов хоть что-то изменится? Что я смогу жить здесь, бездумно закрывая глаза на то, что подобное творится за закрытыми дверьми, под восхищенные возгласы и овации?! Чего мне стоит просто заткнуться и плыть по течению, как и остальные?       — Так почему бы не сделать этого, раз уж так будет легче? — Голос Фенриса продолжал оставаться совершенно бесцветным, лишенным и малейшего понимания о том, какие именно эмоции он сейчас испытывал.       — Потому что это неправильно! Я… не чудовище. Я не хочу быть чудовищем…       — Однако вы ничего не измените, если останетесь здесь, упиваясь жалостью к себе.       Она не это хотела сейчас услышать. Ей не нужны были нотации, обвинения и провокации. Всем этим она вдоволь обеспечивала себя самостоятельно. Лиссана всего лишь желала хоть каплю понимания, совсем немного человеческого тепла, заботы, заверений, что все будет хорошо. Даже ложных. Ложных, но таких необходимых.       — Пошёл вон. Уходи. Скажи Данариусу все, что он хочет услышать. Скажи, что я не справилась, что сижу тут, рыдая, что схожу с ума от горя. Что его дрянная шоковая терапия не сработала, пусть узнает и отправит меня в какую-нибудь далекую лечебницу для умалишенных на веки-вечные. Это все равно будет всяким лучше, чем стать свидетелем сегодняшнего кошмара еще хоть раз…       Внезапное прикосновение к плечу было слишком неожиданным. Лиссана даже пискнуть не успела, как тяжелая рука Фенриса резко развернула её лицом к себе.       — Не будьте жалкой, госпожа, — эльф раздраженно выплюнул эти слова, зло глядя прямо в глаза испуганной магессы, — Вам такое поведение совершенно не идет.       Он был прав. Самобичевание ей совершенно не шло. А вот гнев, тенью омрачивший секунду назад заплаканное лицо, подходил идеально.       — Да пошел ты вместе со всеми своими представлениями обо мне! Нашелся тут эксперт, — девушка попыталась сбросить его ладонь со своего тела, то так же, как и в зале, у нее ничего не получилось, — Чего ты хочешь от меня? Зачем заставляешь себя разговаривать со мной, со столь презренной тебе, жалкой магессой? Я уже достаточно сегодня дерьма вкусила, так невтерпеж добить меня?! Чем я заслужила все это? В чем я вообще виновата?!       — Ты, может быть, и не виновата, — Фенрис настолько неожиданно перешел на неофициальную речь, что Лиссана опешила, замерев с едва приоткрытым от удивления ртом, — Но кому-то все равно придется нести ответственность. Тебе придется нести ответственность, как бы не хотелось. Ведь кроме тебя тут больше никого нет.       Тишина оглушала. Лиссана задрожала, с неверием, напополам с едва зиждившимися проблесками надежды смотря на эльфа. Не может быть…       Фенрис не был идиотом. Упрямцем – может быть, но не глупцом. Слепо игнорировать настолько очевидные вещи прямо перед своим носом было с его стороны верхом маразма. Девушка напротив него не была Лиссаной, дочерью магистра Данариуса, его мастера. Кем угодно, но не ей. То неистовое, первозданное отчаяние, что он видел в её глазах, невозможно было ни подделать, ни сыграть настолько правдоподобно, чтобы убедить его. Поэтому он поверил. Потому что это было отчаяние человека, которому ломают всю его суть и естество. Которому беспощадно вспарывают и на куски разрывают душу.       В моменте Фенрис предположил, что раз уж та Лиссана исчезла, закономерно, что её тело заняла другая сущность – демон. Но существовал ли на свете хоть один демон, столь искренне проливающий слезы по бессмысленно убитому созданию? Едва ли. Причин уходить в отрицании у эльфа больше не находилось. Оставалось только принятие.       — Ты… понимаешь? Ч-что я не она? Т-ты веришь мне?! — Голос девушки срывался с крика на рванный шепот, трескался, как раскаленные поленья в костре. — П-правда? Правда веришь?       Фенрису не хотелось отвечать. Не хотелось дарить покой и понимание девушке с лицом своего мучителя. Но его мучителя здесь больше не было.       — Верю. Я тебе верю.       Она разрыдалась, упав на колени, цепляясь окровавленными пальцами за ноги эльфа. Плакала: уродливо, дико, совершенно нечеловечески. Захлебывалась слезами и соплями, орала во все горло. А Фенрис стоял, упрямо смотря перед собой, не желая опускать взгляд, чтобы лицезреть самую жалкую картину на свете: сломленную тевинтерскую магессу, – по обыкновению гордую и непоколебимую, – а сейчас совершенно убогую и разбитую. Ему хотелось, безусловно хотелось навсегда запечатлеть этот образ в памяти, чтобы холодными ночами засыпать с ним в голове, радостным и довольным. Но он не стал. Эта девушка такого не заслуживала. Не после всего, что она за сегодня испытала и увидела.       Лиссана не поняла, сколько прошло времени, прежде чем истерика отступила, а дыхание выровнялось. Прежде чем горячие, сильные руки Фенриса не потянули её наверх, заставляя крепко встать на ноги, сохраняя равновесие.       — Сейчас не время и не место для пояснений и рассказов, — прежде чем девушка сумела хоть слово вставить, перебил её эльф, — Это подождет. Глупо вести диалог с кем-то в твоем состоянии. У тебя еще есть время решить, что ты мне скажешь и что станешь делать. А пока, запомни: продолжишь ныть и выть здесь, как раненая галла, привлечешь к себе ненужное внимание. Мастера Данариуса в первую очередь. И учти: пока ты не представляешь для него угрозы, я тебя не выдам и не трону, ясно? — Фенрис говорил так быстро и уверенно, что Лиссане не оставалось ничего другого, кроме как покорно кивать, — Хорошо. Пусть он верит, что ты его дочь. По крайней мере пока. Только не делай глупостей. И возвращайся в зал, когда приведешь себя в порядок. Я пойду первым.       И он действительно ушел. Молча развернулся и зашагал обратно к поместью, оставляя опешившую девушку позади себя стоять на месте в полной растерянности. Она глупо моргала, смотря на его удаляющуюся спину и чувствуя себя максимально глупо. Впрочем, что еще она ожидала? Внезапной дружбы по гроб и клятвы верности? Нет, увы, сейчас ей стоило довольствоваться малым: Фенрис был готов выслушать её историю и поверить в неё. Пока что этого было достаточно.       Или нет?       Лиссану все еще потряхивало и мутило, картины сегодняшнего вечера проносились перед глазами бесконечной вереницей жутких видений, но неужели она могла позволить себе погрязнуть в саморазрушении, когда надежда наконец-то зажглась на горизонте? Нет, она должна бороться. Обязана собраться. Ради себя.       Ради того, чтобы сегодняшняя смерть не стала бессмысленной и не осталась безнаказанной.       Это был отчаянный шаг и не самое дальновидное решение, но Фенрис был прав – своим бездействием она ничего не добьется. Ей нужна была сила, власть и связи, если она хотела защитить то, что у нее было и изменить то, что могла. А лучшего союзника, чем Дориан, она пока не представляла. Однако… связи с другими влиятельными домами ей тоже пригодятся.       Лиссана уверенно зашагала через весь зал, ненамеренно привлекая к себе внимание. От прежней шаркающей походки не осталось и следа, и даже узкое платье уже не приносило прежнего дискомфорта. Скрывая за сжатыми кулаками нанесенные себе же увечья, она направлялась к своей цели бесстрашно, преисполненная внезапной внутренней силой. Память же вновь услужливо подкинула ей необходимые подсказки, что позволят добиться цели быстро и безболезненно.       — Авелий!       Юноша, окруженный группой своих соратников, почти испуганно обернулся к ней.       — Лиссана?       — Я знаю, куда вы идете.       Его лицо вмиг помрачнело, и он недовольно сложил руки на груди, вновь смерив девушку озлобленным взглядом. Стоящая за его спиной компания начала подозрительно шептаться, неодобрительно косясь на магессу.       — Поздравляю. Желаешь настучать?       — Желаю присоединиться.       — Что?       — Вы все говорите родителям, что собираетесь в Верхнем городе, а сами идете в Порт, шляться по кабакам и борделям. Я не расскажу никому в любом случае, но прошу взять меня с собой. Пожалуйста.       Молодые люди зашептались еще активнее, и только Авелий, негласный лидер их группы, задумался.       — Зачем тебе это?       — Хочу наладить мосты, — внутренне девушка уже закипала от злости и нетерпения, но внешне до последнего старалась сохранять беспристрастное выражение лица.       — Честно, — не унимался юноша, невербально считывая напряжение собеседницы.       Лиссана раздражено выдохнула. Правды он от нее не дождется, но вот полуправда вполне может устроить обоих.       — Мне нужно напиться. Расслабиться и получить немного свободы, — сказала она и чуть тише добавила, — Ты должен хорошо знать, что такое расти со строгим отцом.       Лицо, искривившись в стыдливом осознании, выдало парня с головой. Он знал, что девушка имела в виду. Знал и понимал лучше, чем кто либо.       — Если это очередная твоя уловка, то поверь, от той грязи, что покроет твою репутацию, ты вовек не отмоешься. В лучшем случае магистр Данариус отошлет тебя куда подальше, в Орлей например. А в худшем…       — Да или нет, Аверий. С последствиями позволь разбираться мне самой. Но тебя это не коснется, клянусь.       В голосе Лиссаны звенела сталь. Непривычная юноше уверенность, совершенно неожиданная, но настолько непоколебимая, что сомнений в правдивости её слов не возникало.       — Ты… можешь пойти с нами. Но никому из старших ни слова. Ты поклялась.       Девушка, уже мысленно продумав с десяток возможных аргументов взять её с собой, удовлетворено улыбнулась. Хоть что-то. Наконец-то.       Наконец-то.